Снег

      Декабрь. Зима. Снег. Лежащий снег. И падающий снег.       Наверное, дня три как падает уже. Не прекращая, большими хлопьями. Все стремится и стремится к земле. Желает воссоединиться с другими братьями-снежинками, что уже превратили эти края в сплошное белое полотно.       Идет снег понемногу. Видимо, беспокоится о жителях местной горной деревни. Будет не смешно, если кто-то собьется с дороги и потеряется. А там гляди и чего хуже произойти может. Умрет, и тело не найдут.       Снег точно не хочет гневить Богов. И тем более местного посланника Бога, что оберегает и хранит каждого человека в этой деревне. Ее гневить — все равно что смертный приговор подписывать.       Снег не глупый. Понимает. Да и не впервые идет в этих краях. Он тут частый гость. Его все знают.       Но белое полотно очень быстро перестает быть идеально чистым, когда алые капли густой крови капают с изящного женского тела, оставляя за собой настоящую тропинку.       Возвращается страж. И по ее состоянию не скажешь, что она выиграла в битве, в которой участвовала. Магические силы не всегда способны помочь. Девушка это прекрасно знает. И всегда готова к травмам.       Но в этот раз повреждения оказались слишком глубокими. Наверное, даже несовместимыми с жизнью. Кицуне тоже это понимает, не глупая. Но признавать не хочется. Совсем.       Мэйвен проходит мимо дерева в момент, когда силы покидают ее: ноги подкашиваются, вид вокруг становится еще более размытым, и вот — все тело чувствует по началу весьма приятный холод. Но он быстро становится болезненным и отвратительным.       Длинноволосая понимает — уже бесполезно зажимать рану. Кровь хлещет, как бешеная. Белый холст сплошь рядом и вокруг краснеет. Кажется, открывается дорога в Ад. Прямой рейс, не иначе.       Треххвостая всегда думала, что попадет в Ад. Причины? Не было на это причин. Она просто не считала себя достойной Рая.       Какой бы мудрой желтоглазая не была, ей, как и людям, временами свойственны глупые мысли и такие же действия. Не понимание самой себя, в конце концов.       Она столько прожила с людьми, что, кажется, стала немного более человечной, не смотря на лисьи уши и три белых хвоста за спиной.       Посланница Бога? Даже если и так. Мэйвен живое существо, которому... тоже свойственно в один момент умереть. Не от старости, так от глупости — своей или чужой.       Вот она и умирает... от чьей-то глупости... И сама не знает — от чьей же, в итоге.       Слух начинает ослабевать, превращая маломальский шум вокруг в настоящую тишину.       Не, явно не дорога в Ад. В Аду громко и «весело», а лиса слышит глухую тишину и чувствует сильнейшую боль где-то в области левого бока.       Где-то вдалеке слышен детский голос. Вроде смеющийся, а вроде... что-то еще делающий. Мэйвен уже не может и разобрать.       Становится интересно: а что... будет с малышами? С теми самыми малышами, которых она так трепетно воспитывала и учила, рассказывала о хорошем и плохом? Что станет с ними?       Учитель им на замену, наверное, найдется, но примут ли ученики его так же хорошо, как приняли девушку? А... а что он им будет объяснять?! Точно ли им будет все понятно?! А если нет, и дети постесняются спрашивать?!       Даже сейчас думает о других... Багровая река уже начинает ее засасывать, а остатки разума тратятся на детишек, о которых после смерти кицуне и вспомнить-то не сможет.       С другой стороны... а о ком еще думать?       Жители не слабые. Они защитятся. Мэйвен верит в них. Верила всегда, что они, если захотят, обнажат мечи и покажут, на что способны. Местные лисы, что пусть и не имеют магии, так и тем более. Распрямят спину, зашипят, хвосты дыбом встанут — и вперед, когти останется лишь выпустить, да лицо на части разорвать.       Думать... о нем?       Зрачки на секунду сужаются, но быстро приходят в обычное состояние.       Самое время ведь вспомнить свои лучшие годы, да?       Посланница Бога любит читать, и в каждой прочитанной книге описано это странное явление, как «вся жизнь перед глазами пролетела». Звучало всегда красиво, но в то же время жутко. Испытать такое? Точно нет. Никакого желания.       Но сейчас... розоволосая думает иначе. Ведь перед смертью обычно и происходит тот самый «пролет всей жизни перед глазами». Разве не идеальный вариант? Надежды на спасение... треххвостая не видит. Ранее утро, зима, только рассвело, она даже не у входа в деревню.       Ее тело найдут разве что тогда, когда яркая, бордовая кровь проделает свой путь до первого дома деревни, а затем решит в качестве памяти посетить и другие знакомые строения.       Ну так... может... стоит вспомнить эту самую жизнь... что перед глазами пролетает в момент последнего вздоха?       Мэйвен и пытается вспомнить... в какой же момент ей было лучше, чем в остальные? Какие события достойны воспоминания в такой важный момент, как смерть?       Какой же..?

***

      Снег. Первый снег.       Снежинка аккуратно дотрагивается до носика лисы и быстро тает, когда молодая кицуне поднимает голову к небу и видит там... полчище снежинок? Просто хлопья снега!!       Зрелище красивое.       Хочется как в детстве — открыть рот и ловить, надеясь, что снег имеет вкус. И желательно приятный.       Правда стражница не настолько маленькая, от того она протягивает руку вперед, сдержанно улыбаясь. Но улыбаясь тепло. Так, что даже сугроб от этой улыбки посланницы Бога таять начнет.       Только таять еще нечему, поэтому Мэйвен стоит приберечь свою улыбку на более холодное время.       Надевая корзину на спину, где лежат сухие дрова, предназначенные ни для чего иного, как для топки дома, девушка отряхивается, медленно начиная идти к своему дому.       Теплой одежды все равно нет. Как бы не хотелось рубить дрова и дальше — а рано или поздно длинноволосая закоченеет, и повезет, если прискользит домой в виде льдины.       Если не прикатится в большом снежке.       Напевая под нос какую-то мелодию, которую, возможно, она уже слышала от кого-то, а возможно и только что сама придумала, Мэйвен любуется осенним лесом. Хотя любоваться уже и нечем.       Сказал бы простой человек.       Но совершенно голые деревья, что готовы принять снег и проспать под толстым, снежным одеялом до весны кицуне кажутся намного более красивыми, чем яркое, вульгарное красно-желтое одеяние леса в октябре.       Хвосты легонько гладят опустевшие ветки, и те слегка пошатываются, создавая тихий треск, на удивление весьма приятный для ушей.       А слух у кицуне хороший, и куда лучше человеческого. Девушка от этого и громкий шум не любит — ушам больно! А некоторые не понимают: со своей колокольни. Надо просто смириться, и ничего больше.       Но выходит это с трудом. Лисица порой Бога благодарит, что не живет с такими шумными людьми под одной крышей. Точно переубивала бы. Или написала магию молчания. Одно из двух.       А может и третий вариант появился бы со временем. Закопать живьем, например, и пусть орут в землю?       Ой-ой! Мэйвен, вообще-то, не злая лисица из излюбленных людишками легенд. Она защитник деревни, а убить того, кого защищаешь... Где-то стражница о таком читала. Но это точно была романтическая история.       Желтоглазая читает такие редко, когда мозг уже кричать начнет.       «Прочти эту чертову книгу! Она интересная, я уверена! И что, что любовь?! Любовь не делает книгу менее захватывающей!», — как-то так и орет.       Недовольной еще не оставалась, но все же... любовная тема — явно не ее.       Наверное, именно поэтому маг не поняла, что сама начала писать любовную историю, стоило ей сделать еще один шаг вперед.       Уши кицуне, словно локаторы, вдруг уловили странные звуки. Не треск деревьев, не шепот ветра, не вальс сухих листьев... Так что же?       Человек! Или... другая кицуне. Лучше, конечно, чтобы знакомая. Драка не входила в сегодняшние планы.       Покуда глаза не замечали источник шума, хотя Мэйвен обладает завидным зрением, пришлось идти, ориентируюсь на этот непонятный звук.       Похоже... на плач, на самом деле... — Человек! — когда девушка подошла к краю дороги, который довольно резко переходил в обрыв, длинноволосая заметила небольшое тело, сидящее внизу. — Нет... человеческий ребенок!       И не думая больше, треххвостая прыгнула вниз. Видимо и о том, что это может напугать ребенка, она тоже не подумала. — Не подходите! Пожалуйста, не надо!! — шум приземления не слабо испугал дитя, и оно стало кричать только громче, возможности объясниться-то не давая. — Нет, послушай, послушай!! — но лиса пыталась как-то достучаться до малыша, не смотря на громкий крик, что просто разрывал уши. — Я не желаю причинить тебе зла! Честно!! Я хочу помочь тебе!!       Эти слова нежданно негаданно внезапно возымели результат: ребенок начал успокаиваться, и кричать не так громко. Хотя, у него может и голос сел... Какая разница, Мэйвен так только лучше. — А-а где твои родители? Может мы сможем их найти? — оглядываясь вокруг будто рефлекторно, спрашивает девушка.       Но в ответ кицуне слышит молчание. И только. — Ладно, ничего не поделаешь, — вставая и подходя к дитю ближе, стражница протягивает к нему руки. — Я заберу тебя к себе до того момента, как все не прояснится. Не умирать же тебе в этих дебрях...       Маленький человечек совсем и не сопротивлялся, когда его все же подняли. Силы Мэйвен не занимать: и дрова на спине, и ребенок у груди. Да еще и мальчик, как оказалось. — Еще и слепой... — пронеслось в голове, когда лисица увидела странные глаза ребенка. — Если не слепой, то определенно с дефектами зрения... Его магическими силами наделили, возможно?       У треххвостой появилось так много вопросов, что и задать охота. А некому: безымянный мальчишка, кажется, так вымотался, что только и может, что признаки жизни показывать.       Типа «ребята, я живой, не переживайте! просто не двигаюсь и не разговариваю! устал я что-то!».       Выдохнув, длинноволосая поняла, что отдыха ей какое-то время не видать. Но ничего. И не с таким работали. И эпидемии бывали. И индивидуальные случаи.       Девушка же посланник Бога, наделенный силой. Что, забота за всей деревней по плечу, а за каким-то слабым мальчишкой нет?

***

— Эй, ты проснулся уже? Или нет... — присев на колени и нависнув над ребенком, тихо спросила она, стараясь не испугать и не разбудить, если вдруг тот еще придается путешествию по царству Морфея.       Из-за бинтов на лице парнишки, что девушке пришлось наложить, определять бодрость того по открытым глазам стало... скажем прямо — невозможно.       Остается лишь спросить. И надеяться, что истерики у малого не произойдет. Или еще чего хуже. — Хотя осуждать за это не буду — я бы тоже не была в восторге, проснувшись черт знает где, черт знает у кого... — присев ровно, шепотом ответила треххвостая на свои мысли.       Вздохнув, она взяла отложенную ранее книгу. А что еще делать? Оставить больного и пойти в школу к другим детям кицуне не может, взять его с собой тоже — куда еще больше стресса? Мэйвен что, садист?       На пару дней придется оставить школу и детей. Но ничего. Они не обидятся. Поймут.       На счастье, ждать пробуждения раненного пришлось не долго — минут через пятнадцать проснулся. И вот теперь желтоглазая совсем не знала, что сказать или как поступить. До того, как мальчуган зашевелился и сел, ей казалось, все прозрачно — надо просто мягко объяснить происходящее. А сейчас у стражницы чувство, что ребенок от одного ее прикосновения завопит. — Где я... — поворачивая голову, будто он что-то может разглядеть, спросил мальчик, словно действительно желая услышать ответ.       А чего упускать шанс? — Я... я принесла тебя в свою деревню, — быстро и, кажется, еще более испуганно, чем малыш, протараторила Мэйвен. — Пожалуйста, не бойся! Я тебе не хочу причинить вреда, честно! — А кто ты вообще... — недоверчиво, но, на счастье, и не крича, отполз чуть назад мальчик. — Я... то есть... Я страж этой деревни, что оберегает жителей от ненастья, — ответила она поэтично и красиво. — Мое имя Мэйвен, я посланник Бога, и, соответственно, не совсем человек... Вернее, вообще не человек. — Не человек? А кто тогда? — Кицуне, я полагаю, — отведя взгляд, ответила лиса как-то неловко. — А ты... Как твое имя, откуда будешь и как вообще оказался там... ну... где оказался? Где твои родители? — Мое имя Майк, я из деревни Канзарас, мои родители... я думаю, что погибли, а я смог сбежать. — Канзарас? Так далеко? — искренне удивилась маг. — Как ты... сумел проделать такой путь, еще и с дефектом глаз. — Глаза мне ранило при грозе... молнией, кажется... — Ударило молнией, и он выжил? — нахмурившись, подумала про себя розоволосая. — Как бы не были сладки надежды, а все же он — явно одарен силами... не иначе. Простые люди от удара молнии не выживают... — Кстати, а с моими глазами все будет в порядке? Или я навсегда ослеп? — вывел из размышлений девушку раненный, спросив подобное, на самом деле, очень даже спокойно, будто придерживаясь философии «пусть будет то, что Бог дал». — Я... думаю, что ты оправишься и сможешь видеть. Может, не так хорошо, как прежде, но тем не менее... шансы на выздоровление есть, это главное. — М, хорошо, — кивнул он. — Ты есть не хочешь, случаем? — вставая на ноги, кицуне поправляет свое одеяние, ожидая, очевидно, услышать определенный ответ. — Спрашиваешь, а?! Конечно хочу! — Хорошо, я тебя поняла, — хихикнув в длинный рукав одежи, хозяйка дома пошла за порцией еды для своего гостя.

***

      Время шло. Смелый ребенок становился лишь смелее, уже через неделю совсем не стесняясь посланницу Бога. И совсем не стесняясь называть ее «сестрой».       А что Мэйвен? Мэйвен рада, что такой фактор, как незрячие глаза не останавливают мальчишку от того, чтобы быть таким, как все остальные дети.       Майк уже приспособился к местоположению вещей в доме — самостоятельно ходит куда захочет, до некоторых мест даже бегает.       Это радует. Определенно радует кицуне, что, не скрывая улыбки, наблюдает за его жизнерадостностью. — Сестра! Это тебе! — подбегая к сидящей на крыльце девушке, что мирно читала книгу, параллельно послеживая за малышом, радостно говорит Майк. — Цветок! Красивый? — Да, очень красивый, — хотя это и был лишь пучок вырванных с корнем трав, с которых свисали комья земли, стражница с улыбкой приняла это «подношение». — Спасибо тебе большое. — Ты точно не врешь?! — Разумеется не вру, — кивает желтоглазая, кладя свободную руку на фиолетовую макушку. — Я вижу куда больше вас, простых людей, и для меня красота — это нечто сложнее, чем просто то, что нравится тебе или кому-то другому. — Что же такое красота для тебя, а-а? — Красота для меня — это индивидуальность людей, природы, того, что окружает меня, — подняв глаза в небо, ответила мечтательно она. — М-м... — кажется, пытаясь понять эти слова, задумался мальчик. — Не понимаю. — Поймешь, когда немного подрастешь, — дав ему шуточный щелбан, посмеялась треххвостая. — Подрасту, значит? И сколько мне надо расти? — Это решаешь ты сам. — Я?! И как же?! — Подрасти надо не тебе, а твоему взгляду на мир, понимаешь? — М-м... Нет! Не понимаю! — он даже разозлился. — Ты обязательно все поймешь, Майк, я верю! — смеясь, сказала длинноволосая. — Прояви терпение!

***

      Пусть Майк изрядно и веселил девушку те две недели, что шло первичное восстановление, а от привычек отказываться лисица не хотела. Одна из таких привычек — учить детей.       Привычка?       Да, по-другому не назвать. Сначала стражница лишь защищала деревню, живя отстраненно. Потом, совсем незаметно, стала налаживать контакт с людьми. А затем... в какой-то момент она начала учить детей... в какой – и сама уже не помнит, но отказаться от этого уже не может.       Люди... наверное, зовут это работой. Быть может как-то еще. Мэйвен считает это не больше, чем привычкой. И магу определенно будет некомфортно, если она откажется от этой привычки.       Видеть детские лица, что завороженно слушают ее — тоже привычка. Их разные эмоции от агрессии до эйфории — еще одна привычка.       У посланницы Бога много привычек. Для человека, возможно, в таком контексте это слово звучало бы довольно отвратительно. Но для кицуне — это просто слово.       Дверь, ведущая в дворик школы выглядела как никогда красиво. Еще бы. Непрерывно посещать это место каждый день, и резко, не особо-то и подготовившись, пропасть на две недели.       Непривычно...       Еще непривычнее, когда на тебя вдруг кидаются дети, радостно крича и норовя обнять. Забавное зрелище. Малышня, с трудом достающая до колена кицуне, пытается допрыгнуть до ее шеи.       Непривычно, но так приятно... — Наверное, мне стоит извиниться за свое долгое отсутствие и объяснить причину резкой пропажи, — дети угомонились, а «учитель», наконец-то, начала говорить, как и всегда. — Не стесняйся, заходи.       Двери открываются. На пороге стоит фиолетоволосый мальчик небольшого роста и явно возраста ребят, что стоят вокруг Мэйвен. Но его завязанные глаза... — Его зовут Майк, — аккуратно взяв малыша за руку, девушка провела ребенка к центру комнаты, что они так или иначе называют классом. — В данный момент его глаза не видят, но это не навсегда. С этого дня он учится вместе с вами, но слушает, а не пишет. Просьба подружиться с ним и не обижать. — З-здравствуйте! Х-хотя я вас и не вижу, н-но рад знакомству! — резко поклонился «новенький», от чего все дети сначала пришли в недоумение, но их удивление быстро сменилось добрым смехом, который подхватили все.       Даже она.

***

      Приятные воспоминания. От них на усталом лице, промерзшим от снега, теплеет улыбка.       Но больше не греет.       Розоволосая уже сомневается, достойные ли это были воспоминания для последнего издыхания, когда уголки губ начинают дрожать, а в глазах появляется жгучее чувство, так похожее на слезы, что не развивается дальше неприятного жжения.       Уже нет сил плакать. Тем более... от таких воспоминаний.       Лиса ревела и проклинала те события достаточно много раз, чтобы оставить на этом этапе жизни все свои слезы.       Проклинала. Плакала. Ненавидела.       И все равно не может их забыть. Не может начать относиться к ним, как к неприятному прошлому. Которое стоит забыть. И стоит забыть о существовании того человека.       Что причинил стражнице так много радости и боли.

***

      Глаза парня не могли не видеть вечно, и в один момент он их открыл.       Майк смог увидеть белый свет и все то, что его окружает. То, что зеленоглазый не видел столько лет и уже успел забыть, что такое небо и какого оно цвета.       Улыбка ребенка едва ли не светила ярче солнца на небосводе, когда он смотрел вокруг себя и видел только прекрасное.       Мэйвен молча наблюдала за моментом триумфа юного мага, моментом победы над недугом. Ведь никто не обещал, что со временем глаза восстановятся. Но они восстановились.       И это было так приятно. Не передать словами.       Улыбка мальчика давно стала привычкой для кицуне. Фиолетоволосый всегда улыбался на полную. Не стесняясь.       Но эта улыбка... Появилось даже желание переписать свою привычку.       Как жаль, что в тот день Майк навсегда ослеп. Непоправимо.

***

      Жизнь шла своим чередом. Радостные события сменяли грустные, а грустные радостные. Простая жизнь. Как у любого человека.       Но посланница Бога давно не чувствует той белой полосы, что время от времени приходит на смену черной.       Внутри девушки — пустота. Неприятная и омерзительная. Что дает о себе знать каждый раз, как глаза улавливают вдалеке фиолетовую макушку вымахавшего парня.       Болезненные покалывания. Сейчас в области живота, а скоро в области сердца. Потом и до глаз доберется.       Лисица устала плакать. Так устала...       Каждый раз, как зеленоглазый проходит мимо и словно смотрит не на кицуне, а сквозь нее, все вокруг перестает иметь значение.       Мира нет. Есть лишь Мэйвен и Майк. А для Майка нет и Мэйвен.       Длинноволосая закрывает глаза, прикусывая нижнюю губу. Сколько может треххвостая задавать один и тот же вопрос? Сколько может она страдать из-за простого человека? Ребенка, что рос на руках стражницы?       Страдать из-за самого близкого существа... за всю жизнь посланницы Бога. — Почему ты так ко мне относишься..? — снова сквозь слезы звучит вопрос, пока на фоне слышен звонкий смех.

***

      Парень продолжал не замечать желтоглазую. И продолжал молчать. Делать вид, будто ее нет. На все предупреждения и просьбы — тишина. На слезы и мольбы — взгляд в пустоту.       К чему же Майк пришел в итоге?       К тому, что снова, как и десять лет назад, лежит в доме лисы, лишь подавая признаки жизни, пока Мэйвен пытается придумать, как вылечить фиолетоволосого.       Внутри девушки ураган. Настоящий буран. Она снова это делает. Снова, кажется, наступает на те же грабли.       Увидев его, стоило вспомнить, сколько раз кицуне говорила не использовать магию при чужих людях и сколько раз розоволосая пыталась донести мысль о вреде хвастовства.       Но Майк не понимал.       Не хотел понимать? Возможно.       Какая уже разница? Теперь парень едва живой лежит и борется с собственным телом за жизнь. А треххвостая пытается помочь.       Мозг ей твердит бросить это дело, но чувства кричат, молят оказать помощь. А Мэйвен плачет от диссонанса в теле.       И холодно, и жарко на одной территории. — Почему ты просто... не мог послушать меня хотя бы раз... — продолжает повторять желтоглазая каждый раз, как трогает горячий лоб раненного. — Почему ты так упорно делал вид, что меня не существует... Я получу ответы на это? Хоть однажды?       Девушка пыталась быть его другом. Искренне пыталась. Но Майк предпочитал не понимать, не замечать, игнорировать.       Другие... хотели казаться его другом. И зеленоглазый, теперь уже понятно, совсем не разбираясь, встал на их плечи, что оказались тонкими веточками слабых деревьев, которые в неподходящий момент сломались пополам.       Как мальчик залез на высокое-высокое дерево, на самую макушку, пытаясь произвести впечатление на первую даму своего сердца, а ветви под его ногами берут и ломаются.       Уже и нет никакого впечатления. Только травмы и детские слезы.       Совершенно так же получилось и с Майком...       Простым людям не понять, что такое магия. И что кто-то может ее обрести. По чужому замыслу. По собственному желанию. Из-за абсолютной случайности.       Как это? Магия?       От того на теле и появляются синяки да ссадины, сознание покидает разум, а из глаз льются слезы от обиды на людей и той боли, что они умудрились причинить.       Больнее только от понимания, что тебя избили не только неизвестные, совсем и совершенно незнакомые люди, но к ним присоединились и твои вроде как друзья, что от одной лишь угрозы со стороны так сразу поменяли свое мнение на диаметрально противоположное и сменили позицию.       Сейчас фиолетоволосый кричит от телесных ран, ведь сознание еще не скоро к нему вернется.       А потом?       Потом Мэйвен, как настоящая мать, будет прижимать к груди нерадивого сына, что плачет и кричит в истерике, а она, молча, не говоря ни слова, будет гладить по голове и принимать на себя все его слезы, пока тот не выплачется до конца.       Такова судьба треххвостой кицуне, стражницы деревни: помогать тем, кто в этом нуждается, вести себя подобающе, так, как это могло бы помочь человеку.       А может... это просто очередная привычка, закравшаяся в жизнь треххвостой нежданно-негаданно?

***

      Майк выздоровел. Встал на ноги. Пережил это потрясение.       Не без помощи желтоглазой.       Девушка покорно слушала его плач, гладя по голове и мирно улыбаясь. Молча, и произнося лишь общие слова поддержки, с одной стороны искренне желая помочь прийти в себя, а с другой...       Так хотелось встать и уйти.       Убрать руку, сказать что-то вроде «разбирайся сам» или «сам виноват», а в лучшем случае начать ругать или кинуть «а я предупреждала», но длинноволосая изо всех сил сдерживала свои порочные, эгоистичные желания.       Сдержала.       Но после того, как парень пришел в себя, отвернулась уже Мэйвен. Не стоит строить ошибочные мнения — не из-за своеобразной мести или ответа на все многолетние стенания. Нет. Кицуне и не надеялась, что ему будет не плевать.       Треххвостая устала. Устала морально. Как самый настоящий человек.       В книжках, что девушка читала, никто не писал «если человек не любит в ответ — просто отпусти, просто смирись, просто забудь, ищи новую любовь».       В книжках, что она читала, обычно было две любовные линии — персонаж-стерва, что так хочет главного героя, но ее старания тщетны, ведь она ужасный человек, собственно, главный герой, в лице мужчины, и главная героиня, что в конце истории становится девушкой, в дальнейшем женой, а затем и матерью детей главного героя.       Пол персонажей мог меняться. Суть оставалась той же.       И лисица никогда не понимала — она что, тот самый стервозный персонаж, которому недозволенно даже смотреть на главного героя? Она... что, такой ужасный человек?       Стражница бывает глупой. В вопросах любви тем более. Оттого ей невдомек, что эти любовные романы и жизнь — две разные сущности. В книге одна история, а в жизни такая сказка встречается реже всего.       Да, редко, но встречается. И явно не в истории посланницы Бога.       Но ей этого никто не сказал.       А сейчас кицуне устала об этом думать. Голова больше не выносит и намека на эти мысли.       Не все человеческое подходит для нее. Мэйвен уже поняла.       И не все человеческое она способна понять. Мэйвен это тоже уже поняла.       В конце концов, Мэйвен поняла и то, что не все человеческое — приятно и полезно для тела, разума и души.       Любовь, что так красиво описывают в книгах, на деле состоит из лжи, эгоизма, слез и самопожертвования без отдачи. Вот что такое любовь на самом деле.       Любовь, что так идеализирована в книгах, в реальности сплошное разочарование. Вот что такое любовь.       Желтоглазая сделала вывод. И в отличие от людей, девушка второй раз на грабли наступать не собирается. Это не свойственно ни расе кицуне, ни в частности ей.       Розоволосая врать не умеет — ее сердце и душа отныне закрыты на замок и спрятаны за диким, неизученным лесом, куда простым смертным доступ запрещен.       И поздно что-то исправлять.       Так же поздно, как ей сейчас молиться о спасении. Треххвостая в сознании, но картины размытые, а вокруг тишина. Желтоглазая чувствует холод, но он для мага ни неприятный, ни мягкий.       Теперь стражница просто подает признаки жизни, не имея сил на что-то большее, кроме поддержки ровного, стабильного дыхания. Да и оно в скором времени собьется. Или начнет стихать, пока не прекратится вовсе.       Как уж там будет — кто знает? Точно не она.       Если бы в теле остались силы, девушка бы иронично посмеялась со своего состояния сейчас, и с того, как когда-то в таком же состоянии нашла и принесла домой Майка.       Но ничего веселого тут нет. Кицуне уже поняла, что жизнь не сказка, и особенно ее жизнь.       И закончится эта жизнь совсем не как в сказке. Нет. Жизнь посланницы Бога закончится глупо и довольно уродливо — на пустынной дороге, лежа на снегу в море собственной крови, что появилась в результате пусть и победного, но неудачного сражения.       В прочем, этот конец подходит Мэйвен и ее наивным, детским мечтаниям.