My euphoria

Чимин так сильно раскраснелся и разнервничался, что это было очевидно даже тем, кто знал его всего пару минут. Или не знал вовсе. Такой красивый. Такой яркий. Такой открытый. Такой манящий и притягательный. У всех как на ладони. Чимин всегда красивый, яркий, манящий и притягательный, но когда взволнован и переживает — особенно. Слишком. Не-вы-но-си-мо. Хосок от него такого – взбудораженного, натянутого как гитарная струна, взъерошенного, с обкусанными губами, нервно комкающими край свободной и скрывающей всё, что нужно, белоснежной кофты от Chanel тонкими пальцами и пылающими щеками – с ума сходит. Он вообще всегда от Чимина сходит с ума. Вернее, сошел в первый день знакомства и так до сих пор в свой здравый рассудок и не вернулся. Да Хосок и не желал. Зачем? Быть обычным, несумасшедшим так уныло, серо, пресно и скучно. Хосок предпочитал сладость безумия. А еще быть чертовски влюбленным и счастливым. И уж от кого, от кого, а от Чимина он своих чувств и желаний точно никогда не скрывал. Чимин заслуживал только искренности. Самой кристальной и чистой. Всей любви, всей правды этого мира. И Хосок ему их, всего себя отдавал без остатка. Всегда, навсегда и безвозвратно. С первого взгляда, с первого признания, с первой минуты знакомства. Они ничего друг от друга не скрывали. И не собирались скрывать. Никогда. Только честность. Абсолютная и бесповоротная. Только любовь. До дна. Но сегодня Хосока и Чимина ждала немного другая, очень волнительная и вкусная игра. Хосок с едва заметной усмешкой весь сегодняшний вечер любовался Чимином издалека. На-сла-жда-лся. Нервной улыбкой любимого, за которой всегда так много скрыто. Его ярко-алым румянцем, пылающим так, что даже в свете софитов и стробоскопов его было видно. Даже с другого конца зала. Пересохшими губами с залипшим в трещинках блеском и время от времени мучительно-игриво скользящим по ним кончиком языка. Черными от щекочущей каждое нервное окончание смеси страха, возбуждения, наслаждения, предвкушения глазами. Вздрагивающим от каждого нервного сглатывания кадыком, за который так и хотелось зацепиться губами, зубами. Попробовать на вкус, хотя Хосок и так знал его наизусть. Оставить след, хотя бы в своей фантазии, ведь в реальности делать этого нельзя категорически — не с их работой, не с их фанатами. Напряженными нервными ломкими пальцами, которые так хочется сжать в своих, и прошептать на изящное ушко: «Расслабься», лишь заставляя покрыться мурашками, задрожать и напрячься еще сильнее. Не-вы-но-си-мо. Сегодня по праву день Хосока. Его альбом. Его вечеринка. Всё внимание приковано исключительно к нему. Он так долго готовился и шел к этому, но… Сам Хосок, его внимание, душа, сердце и все взгляды прикованы исключительно к Чимину. Сегодня и всегда. Такой красивый. Правда не-вы-но-си-мо. Чимин возбужден так сильно, что вся выдержка Хосока, которой и так-то не очень много, по швам трещит. Он сам придумал эту игру и уже об этом жалеет. Нужно было попросить в подарок что-то другое, но… Все правила озвучены и ставки сделаны. Игра идет. Прерваться сейчас… будет слишком глупо. Они оба будут злиться на то, что никто не победил. Поэтому Хосок еще держится. Пытается. Ведь он сегодня тут за главного. Это его подарок. Хосок на ощупь находит в кармане джинсов телефон и, разблокировав, ведет пальцем по экрану в нужную сторону. Чимин вздрагивает и чуть покачивается. Стоящий напротив Намджун берет его за руку, что-то спрашивает заботливо, с беспокойством, но захлебывающийся внезапно загустевшим воздухом, сконцентрированный лишь на себе и волнами накатывающем возбуждении Чимин его едва слышит. Он резко оборачивается и долго, яростно, почти с искренней злостью смотрит на Хосока, но тот в ответ ему лишь ухмыляется, облизывается и скользит пальцем по экрану телефона еще раз. Только Хосок знает, скольких усилий Чимину стоит сейчас устоять на ногах и сделать вид, что всё нормально. Ну-ну. А как же. Чтобы не застонать и не показать Хосоку средний палец. Но Чимин молодец, справляется. Чуть прищурившись и закусив губу, снова к Намджуну оборачивается. Что-то говорит, нервно улыбается, даже дает пощупать лидеру пылающий лоб и долго-долго после убеждает его, что всё хорошо, что всё в порядке. Просто он так взволнован и переживает. Из-за Хосока. И ведь не врет даже. Всё правда. Хосок искоса, успевая улыбаться и общаться с гостями, за этим шоу наблюдает. Ждет, когда же всё-таки Чимин не выдержит. И сбежит. Нет, не от Намджуна. А отсюда в принципе. Десять минут. Чимин продержался даже больше, чем он рассчитывал. Хосок дает ему еще пять. Побыть в одиночестве. А затем неторопливо, почти лениво, напрочь игнорируя внутреннее напряжение и желание бежать к Чимину как можно скорее, направляется в сторону туалетов. На цыпочках подкрадывается к нужной двери. Замирает на пороге. Прислушивается. К шорохам. И до мурашек знакомым, пробирающим до самого нутра глухим стонам. Пак Чимин. Губы Хосока сами собой изгибаются в усмешке. Он обхватывает пальцами прохладный металл ручки и толкает дверь. Даже не закрыто. Когда в здании столько посторонних людей. Репортеров. Совсем безбашенный и бесстрашный. Потерял контроль. Пак Чимин. Хосок с усмешкой наблюдает за тем, как Чимин, прогнувшись так, как не снилось лучшим гимнастам и танцорам этого мира, вжимается пахом в жесткий пластик подоконника. Будто это ему поможет. Будто это то, чего он хочет. — И что мы тут делаем? Голос Хосока почти не дрожит. В нем почти нет ехидства и насмешки. Лишь чистое любопытство. Чимин обреченно стонет. И резко к нему оборачивается. — Я больше не могу. Ты такой жестокий, хён. Это настоящее издевательство. Его глаза почти закатываются. Хосоку почти жаль Чимина. Почти жаль себя. Но он всё же продолжает эту игру. — Ну же, Чимин, просто сделай то, что ты обещал, — наигранно обиженно тянет он и, закрыв за собой двери и не забыв повернуть защелку, делает два шага напряженно замершему Чимину навстречу. Обводит большим пальцем контур пересохших изгрызенных губ с остатками прозрачного блеска. — Да, хён. Чимин хнычет и тянется к его рукам, пытается губами поймать палец, но Хосок с легкостью уклоняется, дразнится, играет. Бесит. — Хён, я не могу. Я правда пытался. Без тебя. Без рук. Но ты правда такой изверг, хён. В глазах Чимина блестят слезы. Но Хосок им не верит. Отличная актерская игра. На все пять баллов. — Это моя вечеринка, и ты обещал мне подарок. Хосок всё еще пытается дразниться, хотя сам еле держится. Чимин отлично чувствует это. — Так возьми его. Усмехнувшись, он внезапно к Хосоку прижимается. — Ты же тоже хочешь. Шепчет в самые губы. Улыбается. Искушает. Не-вы-но-си-мый. — Возможно, но ты явно хочешь сильнее. Хосок зеркалит его усмешку. И вдруг резко Чимина от себя отворачивает, заставляя того недовольно шипеть. Как кот, которому наступили на хвост. Обнимает его правой рукой, на месте удерживая и не давая обернуться. А левой, почти на ощупь, скользит по скулам, губам, подбородку, смешивая блеск с тональным кремом, по покрытой испариной шее, обрисовывая пульсирующие свозь тонкую и нежную кожу натянутые, как канаты, вены, наконец-то нежно гладит судорожно вздымающийся кадык. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Хосок шепчет, а Чимин, откинувшись ему на грудь и отдавшись ему на милость, снова лишь шипит. Сзади раздаются странные скрипы и шорохи, наверное, кто-то хочет прорваться в туалет, но они слишком заняты, чтобы отвлекаться на это. — Понял, решать мне. Хосок посмеивается, поглаживает, щипает соски, но толстая ткань чертового Chanel все его ласки скрадывает. Лишает Чимина тепла его рук. И он от обиды и разочарования стонет, едва не плачет. Но его хён бывает и правда так жесток. Он совсем не обращает на это внимания. И как будто продолжает издеваться над ним. А когда Чимин так измучен и расстроен, что вот-вот готов начать ругаться, рука Хосока внезапно перемещается на его пах и резко, почти больно его сжимает. Оглушает Чимина. До звезд в глазах. Заставляет подавиться так и не высказанными претензиями и закашляться. Слишком хорошо. Так что он почти… — Хён… Его только на это слово-стон-вдох-выдох хватает. Чимин прогибается навстречу этой такой сладкой и жестокой ласке. Но рука Хосока внезапно исчезает. А на мочке уха смыкаются его губы. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Глаза Чимина распахиваются. Он знает, что Хосоку не нужен ответ на этот вопрос. Что это просто формальность. Хосок играет. Дразнит. Откровенно издевается. Заставляя Чимина в своих руках метаться. Почти сходить с ума. И кричать. От наслаждения и от безумия. И, когда тот уже почти на грани смешанной с оргазмом истерики, наконец-то Чимина к себе лицом разворачивает. Глаза в глаза. Две черные бездны, в которых они друг друга взаимно утопят. Одна страсть на двоих. Одни на двоих желания. Чувства, которые они оба понимают. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Ответа и слов не нужно. Хосок коротко и сухо, как будто бы почти формально, Чимина в губы целует. И опускается перед ним на колени. Смотрит снизу вверх. Ухмыляется. Чимин умирает миллион раз и возрождается лишь от одной этой картины. И дьявольской улыбки на любимых губах. Хосок медленно, секунды в века растягивая, расправляется с ремнем от Louis Vuitton и застежкой на джинсах Dior. Сколько пустоты сейчас в названиях этих брендов. Ни капли смысла. Важно лишь то, что под ними скрыто. Хосок с Чимина так же неторопливо эти бренды стягивает, обнажая самое важное. Самое значимое. Обнажая перед собой Чимина и все его чувства. Чимин такой красивый. Когда возбужден и обнажен — особенно. Не-вы-но-си-мый. Хосок не может отказать себе. Любуется. Чимином. Его до боли напряженным, сочащимся смазкой и буквально молящем о его губах и ласке члене. Такой красивый. Не-вы-но-си-мый. Хосок не торопится ничего делать. Просто смотрит. Заставляет Чимина дрожать от нетерпения и предвкушения. И когда тот уже почти готов молить о продолжении, сам его к себе за самые совершенные в мире бедра притягивает. Дует. Целует. Прикусывает. Облизывает. Вкусно. Кончиком языка каждую венку, каждую складочку обрисовывает. Чимин, закусив костяшки пальцев до крови, в руку куда-то глухо стонет. А когда Хосок плавно, медленно и невыносимо нежно его член до основания заглатывает, с губ Чимина срывается невнятный то ли всхлип, то ли хрип. Слишком хорошо. Слишком правильно. Хосок лучше всех знает, что и как Чимину нравится. И бессовестно этим пользуется. Он позволяет Чимину в свой рот толкаться. Позволяет ему взять верх и задавать темп. Быстро, глубоко. Почти захлебываясь. Они в эту игру всегда вдвоем играют. И в ней всегда два победителя. Слишком хорошо. Слишком правильно. Чимин уже почти плачет. До хруста позвонков вперед выгибается. Он на грани. Однако такая победа и такой финиш… Слишком рано. Они оба это знают. Но когда Хосок внезапно отталкивает Чимина от себя и его член изо рта выпускает, тот почти в ярости. — Ты. Теперь его взгляд черный вовсе не от страсти, а от злости. Самой настоящей. — Я. Стирая с подбородка смесь смазки и слюны, Хосок в ответ Чимину лишь ухмыляется. Бесит. Кто бы знал, как Чимину хочется сейчас его ударить. В нем всегда так много чувств и эмоций, и Хосок этим всегда пользуется. Безнаказанно. Ему нравится. Вот и сейчас. Он выдерживает паузу, чтобы эту злость Чимина на вкус распробовать, и лишь затем с колен поднимается. И яростно сверкающего глазами и уже почти занесшего руку Чимина мягко от себя отворачивает. Давит ладонью на затылок. Чимин всё понимает. Ладонями в подоконник упирается. Прогибается. Хосок сдержаться не может. Покрытую солоноватой испариной поясницу целует. Делает шаг назад и открывшимся видом любуется. Безупречно красиво. Не-вы-но-си-мо. И даже недовольный голос Чимина хрупкую красоту этого момента не разрушает. — Хён, если ты сейчас же не трахнешь меня, то я, ей-богу, пойду в зал и предложу себя первому встречному. И испорчу наши отношения и вечеринку в честь твоего альбома к хуям. Хосоку даже это нравится. — Люблю, когда ты такой злой, детка. Хосок посмеивается и, шлепнув Чимина по самой совершенной в этом мире заднице — лучшей заднице из всех, что он видел, его любимой, — присаживается. Чтобы наконец-то увидеть то, что весь вечер так сильно нервировало Чимина и не давало ему расслабиться. Анальная пробка с кокетливо-розовым камушком в форме сердца. Игрушка для принцесс, которые уже выросли. Чимину так подходит. Хосок бы любовался этой картиной целую вечность. Но Чимин так раздражен и нетерпелив. Не-вы-но-си-мый. Им нужно продолжить их игру. Хосок обводит кончиком языка вибрирующее сердечко, заставляя Чимина в голос застонать и, испугавшись, что их услышат, тут же прикусить язык в отчаянной попытке сдержаться. Но как же это чертовски сложно. Особенно когда пробку внезапно заменяет язык. Чимин уже кричит. Он просто не может. Это так хорошо. Невозможно. В висках вибрирует, а голос срывается на хрип. Хосок сладко и нежно его вылизывает. Чимин в ответ лишь цепляется непослушными пальцами за белый пластик подоконника и сипит. — Ты такой красивый. И вкусный. Ты бы знал. Как неуместно и пошло это звучит. — Тебе просто нравится смазка со вкусом апельсина. Несмотря на отсутствие голоса, сил и рассудка, Чимин всё еще может язвить. За что получает еще один звонкий шлепок по заднице. Восхитительный контраст. Чимину почти всё нравится, но… — Так ты трахнешь меня или мне всё-таки идти искать кого-то еще? Такой раздраженный. Такой несдержанный. Грубый. — Да ты сдуешься за десять толчков. Неужели не хочешь, чтобы мы поиграли чуть дольше? Хосок смеется. — Ты, как всегда, слишком самонадеян. Чимин тоже смеется, но захлебывается собственным нервным хохотом, когда Хосок входит в него. Сразу на полную длину. Сразу под нужным углом. Задевая простату и заставляя Чимина терять остатки равновесия, рассудка, голоса. Заставляя Чимина терять себя в волнами нахлестывающем наслаждении и, как безумный, шептать-шипеть-сипеть о любви. Ему хватает всего трех толчков, чтобы с глухим хрипом кончить и обессиленно рухнуть на подоконник. Хосоку — пять, чтобы кончить следом и, тяжело дыша, завалиться на него сверху. — Сейчас бы в постель. Чимин жадно глотает воздух, пытаясь отдышаться. — Полежим еще чуть-чуть — и встанем. А дома после вечеринки в постель. У Хосока перед глазами черно и звезды кружатся. — Мы слишком стары для этого дерьма, да? Чимин смеется. — Это твоя вечеринка, так что давай вставай. Гости жаждут твоего внимания. — Еще минуту. Хосок бормочет ему на ухо и невесомо в висок целует. Они и правда поднимаются ровно через минуту. Помогают друг другу натянуть и расправить одежду. Поправить потекшие стрелки и растрепавшиеся даже с тонной укладочных средств волосы. Подкрасить губы. Хосок собирается выбросить уже ненужную пробку с камушком-сердечком, но Чимин настаивает на том, чтобы вернуть ее на место. Это же его подарок. Хосоку. На его вечеринку. Так почему бы и не? — Люблю тебя. Чимин Хосока тягуче долго и сладко целует. Снова смазывая только-только накрашенные губы. Да к черту! — И я тебя. Ты же знаешь, что ты самый лучший? — Знаю, хён. Как и то, что ты сегодня вечером будешь думать только обо мне. Чимин смеется. — Я всегда думаю только о тебе. Я люблю тебя. Хосок слишком хмур и серьезен. А еще чертовски красив. Чимин готов любоваться им целую вечность. И как ему повезло отхватить лишь для себя одного одно из самых чудесных чудес во вселенной? — Я знаю, что ты меня любишь. Но ты такой ветреный, хён. Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на Юнги и Чонгука? Особенно на последнего. Чимин смотрит как-то слишком хитро и игриво, заставляя Хосока нервничать. Неужели всё так очевидно? — Ты ревнуешь? — Нет, что ты, хён. Чимин снова хихикает. — А знаешь, Чонгук как-то сказал мне, что ты тоже ему нравишься. — Что? Серьезно? — Да. Он был пьян. А ты сам знаешь, каким откровенным он становится после третьей бутылки. — И ты мне позволил бы?.. — А почему бы и нет? Тем более Тэхён тоже не против. Это же ничего не значит. Просто секс. Чимин снова смеется, без капли нерва и смущения, и снова долго, тягуче, сладко любимого целует, досуха его дыхание и все его желания выпивая. И незаметно, исподтишка хитрый взгляд в сторону туалетных кабинок за его спиной бросает. — Я иду первым. Увидимся дома, любовь моя, получишь свой подарок до конца. Чимин шлет Хосоку воздушный поцелуй, разлохмаченные волосы напоследок поправляет и легкой танцующей походкой покидает туалет, оставляя Хосока одного. Или?.. Хосок гипнотизирует взглядом закрывшуюся за Чимином дверь. — Значит, я нравлюсь Чонгуку и Тэхён с Чимином не против? Он говорит это слишком громко и четко. Так, чтобы точно знать, что он услышан. И, медленно обернувшись, идет уверенным шагом к одной из трех кабинок. К средней. К той самой, из которой он краем уха слышал странный шум и как будто бы видел чью-то темную макушку. Хосок даже знал чью. Он резко распахивает дверь кабинки, встречаясь взглядом с раскрасневшимся Чонгуком, смотрящим на него своими огромными насмерть перепуганными лемурьими глазищами. Как будто это Хосок застукал его за чем-то совершенно непристойным. А не наоборот. Хотя… Это же Чонгук подглядывал за ними. Маленький вуайерист. И, в отличие от одежды Чимина, одежда Чонгука не скрывала от Хосока ровным счетом ничего. Красиво. Хосоку нравилось. — Хён… — Так ты бы и правда не отказался? Хосок спрашивает и, так и не дождавшись ответа, делает шаг навстречу и, обхватив лицо Чонгука ладонями, осторожно, почти робко, впервые пробуя на вкус, его целует. И с удовольствием чувствует, что ему отвечают. Забавно. Хосок совершенно не полигамный и не ветреный. Но он так падок на чужие желания и порочную красоту. И Чимин прекрасно это знает. Чимин ЕГО знает. И только сейчас, целуя Чонгука, Хосок внезапно понял, что его подарком сегодня был совсем не Чимин. И не их игра. И что его любимый опять очень точно и очень хорошо всё продумал. Красивый. Невероятный. Не-вы-но-си-мый.

THE END