Третья голова дракона

Принцесса Рейнира Таргариен Крылатая тиара с рубинами, хотя и выглядела массивной, на деле была легка — из валирийской стали одинаково удачно получались и мечи, и украшения. После того, как она стала женой Деймона, тирошийцы преподнесли ей венец из золота и изумрудов, формой напоминающий рога Сиракс, затем серебряный обруч с крупным аметистом, под стать тройственной короне её мужа, затем ещё золотой с семью разноцветными камнями; были и другие, но из всей сокровищницы Рейнира отдавала предпочтение старинному кокошнику. Скалящийся дракон с пылающими красными глазами то ли сводил, то ли расправлял крылья, складывавшиеся в шатёр над головой, и едва ли после Рока во всём мире можно было найти нечто более валирийское. Матушка носила тиару едва ли пару раз, но сам тот факт, что она принадлежала королеве Эймме в глазах её дочери делал украшение бесценным. Возможно, следовало предложить Алиссе надеть её на свадьбу, но расстаться с материнским наследством было выше её сил, и Рейнира успокаивала себя, что при жизни не отдала бы её ни дочерям, ни невесткам. Падчерица, должно быть, прекрасно её понимала, поэтому в сторону крылатой тиары даже не посмотрела, и выбрала на свадьбу серебро с аметистом: достаточно нейтрально и в то же время должно было напомнить о регалиях её отца. И сейчас, глядя на последние приготовления девушки в день венчания, Рейнира ещё раз убедилась в правильности её решения. Служанки в последний раз расправили на Алиссе складки и оборки платья из чёрной парчи с красным кружевом, подоткнули последние шпильки, чтобы понадёжнее закрепить густые локоны, защёлкнули на шее ожерелье из нескольких нитей драконьего стекла, ещё раз перепроверили серьги с длинными аметистами. И сама невеста, и её наряд являли собой странное смешение андальского и валирийского, вестеросского и пентошийского с тирошийским. Глазами и статью Алисса пошла в отца — насколько Рейнира помнила свою предшественницу, Калла Карларис была миниатюрной. Кровь Таргариенов осветлила русые волосы андалов, но в них не было и намёка на серебро и белое золото. Само платье совершенно андальского кроя с пёстрыми и замысловатыми эссосскими узорами сочеталось с украшениями драконовластных Старого Фригольда. Наконец, старшая из горничных объявила, обращаясь сразу и к мачехе, и к падчерице: — Всё готово, принцесса. — Оставьте нас, — приказала Рейнира. Женщины сделали реверанс и, шурша платьями, удалились, а принцесса поднялась со своего кресла и подошла к Алиссе. Приёмная дочь стояла перед большим браавосским зеркалом в оправе из слоновой кости и придирчиво изучала своё отражение, закусив губу — старая детская привычка, от которой девушка так и не смогла или не захотела избавиться. Этот жест, столь знакомый Рейнире, всегда казался ей очаровательным, но видеть такое ребячество от высокой, статной невесты было особенно трогательно. Она встала у девушки за плечом и поймала в зеркале взгляд фиалковых глаз: — Волнуешься? — Нет. Ну, может быть, немного. — Когда я выходила за твоего отца, то тоже волновалась, — усмехнулась принцесса. — Но у меня тогда хотя бы было с кем это волнение разделить. Помнится, если бы не фрейлины, они с Лейной проговорили бы тогда ночь напролёт, обсуждая всё на свете: от женихов, платьев и украшений до планов на жизнь. — Это помогло? — Нет, конечно же. — Тогда и смысла в двойных свадьбах тоже нет, — мотнула головой девушка. — Ты же сама говорила, что невеста — главная на свадьбе, а если их две? Ерунда какая-то. — Политика, — пожала плечами Рейнира. Не будь она уверена, что большинство взглядов в септе в тот день почти пятнадцать лет назад были сосредоточены на ней с Деймоном, она бы с Алиссой согласилась. — Как и мой брак. — Да, — кивнула принцесса. Они с Деймоном уже давно объяснили дочери, что её ждёт, так что у неё было время отделаться от девичьих грёз. Алиссе следовало не забывать, чья она дочь, и с какой целью её выдают замуж. Душить надежды на то, что общие детские игры и время, проведённое при дворе после помолвки, окажутся достаточно крепким фундаментом, чтобы построить на нём брак если не преисполненный любви, то хотя бы построенный на уважении и согласии, было жестоко и жалко, но необходимо. Воспоминания о толпе детишек на Драконьем Камне вызвали у Рейниры усмешку: — Забавно, что ты сейчас, наверное, знаешь о моём собственном брате больше, чем я. — Ночью должна узнать ещё больше, — ухмыльнулась Алисса, и принцесса не смогла сдержать улыбки — любовь к шуткам на грани приличий ей досталась от Деймона и, вероятно, её бабки и тёзки. Рейнире в своё время пришлось приложить немало усилий, чтобы научить дочь пониманию того, когда такой грубоватый юмор уместен, а когда лучше прикусить язык. — А вообще это… странно и неестественно. По обычаю Таргариенов брат берёт в жёны сестру, значит, Эйгон должен быть твоим мужем, а не моим. Рейнира в ответ на это прыснула со смеху: — Стала бы я ради него ждать свадьбы пятнадцать лет! К тому же, твой отец не дал бы мне засидеться в девках. И вообще, не перекладывай на меня собственную свадьбу! — Жаль, а так хотелось! — отражение Алиссы скривилось в притворном недовольстве, но в следующее же мгновение маска слетела, и принцесса рассмеялась. — Возможно, мой братец не так уж и плох, как о нём думает Деймон, — заметила Рейнира, когда приступ веселья угас. — Возможно… — Ну а сама ты что о нём думаешь? — Не знаю. Вроде бы он не дурак, по крайней мере не совсем, но… Так странно, что он теперь будет моим мужем. Принцесса вздохнула, развернула дочь к себе и сжала её руки: — Мы всегда будем рядом, всегда будем на твоей стороне. Отец никуда не денется из Красного замка. Даже если что-то пойдёт не так, мы со всем разберёмся и справимся. Отец… — Нет, нет, я не подведу его, — замотала головой Алисса и слабо улыбнулась. — Это политика, а я просто нервничаю. — Не стоит, — раздалось от дверей. Деймон в чёрном камзоле с ярко-алыми атласными рукавами подпирал собой косяк, скрестив руки на эфесе Тёмной Сестры. — Если что, я всех порублю быстрее, чем кто-нибудь сообразит, в чём дело. Рейнира закатила глаза: готовность мужа расправиться с каждым, кто сделает лишний шаг к его дочери, безусловно была трогательной, но через пару часов он перестанет быть главным мужчиной в её жизни, хотя бы формально. В том, что их дочь попробуют если не изолировать от них, то хотя бы ограничить влияние на неё, Рейнира с Деймоном нисколько не сомневались, но король Тироша полагал, что воспитал дочь достаточно хорошо, чтобы она могла справиться с бурным течением мутных вод королевского двора. Между тем он отлип от двери и вальяжным шагом подошёл к ним. Внимательно взглядом он осмотрел наряд Алиссы, придирчиво пощупал и пропустил между пальцев рукав её платья; судя по довольному хмыканью, качеством золотистого шёлка он остался удовлетворён, хотя Рейнира сомневалась, чтобы её муж вообще в этом что-то понимал. — Красавица, — наконец вынес вердикт Деймон и поцеловал дочь в лоб, прямо под аметист на её серебряном обруче. Обернувшись к жене, он поцеловал её в губы, куда более чувственно, и прибавил: — И ты тоже. Сперва я не сразу понял, кто из вас невеста. — Папа! — возмутилась Алисса. — Стареешь, раз глаза не видят, — фыркнула Рейнира. Обычно в ответ на такие шпильки её супруг принимался спорить, возмущаться и приводить весьма убедительные доказательства того, что молод он и душой, и телом, и нередко его доказательства заканчивались в их постели, но в этот раз он только печально усмехнулся: — Может быть. В конце концов, моя дочь уже выходит замуж. Давно ли ты оседлала Красную Плясунью? Давно ли прошли дни Великой Охоты? — Они и не заканчивались, — вставила Алисса. Когда Красная Плясунья подросла настолько, что содержать её в покоях юной принцессы стало невозможно, юную драконицу, к вящему неудовольствию Алиссы, перевели в восстановленное логово при Архонтском дворце. К соседству с Сиракс она сперва отнеслась достаточно равнодушно, а вот Караксес произвёл на неё неизгладимое впечатление. Чувствовала ли Плясунья в нём отца или преклонялась перед старшим самцом, сказать было сложно; дядя Эйгон (когда его мнение в Тироше ещё спрашивали) склонялся к первому варианту, а Деймон полагал, что всё не так уж невинно. Однако вне зависимости от причин, Красная Плясунья избрала себе в кумиры дракона много старше и больше неё самой и впредь стала преследовать его везде, где только можно. Она ревновала его к недовольно шипящей Сиракс и даже к Деймону, и лишь собственная всадница занимала в её огненном сердце чуть больше места. Караксес претерпевал внимание приставучей мелочи с терпением мученика, свято верующего в ожидающее его блаженство на Седьмом Небе. Апогеем всего были совместные полёты отцов и дочерей. Оказавшись в небе, Алисса и Красная Плясунья в полной мере становились одной душой в двух телах, и, пользуясь свойственной молодняку ловкости, быстроте и проворности, вились вокруг старшего товарища, как мошкара вокруг боевого коня. Последовательность и упорство с которыми Плясунья старалась навязать своё общество взрослому дракону, их игры меж облаков, похожие на бесконечные погони, стали известны в их семье как «Великая Охота». Пляски, веселившие всех, кроме, пожалуй, самого Караксеса, не всегда обходились без сомнительных последствий. Несколько раз Алисса едва не попадала в струю пламени, выпущенную разыгравшейся Плясуньей, а однажды юная драконица, видимо, устала летать и не придумала ничего лучше, кроме как ухватиться пастью за хвост Караксеса. Так могучий и свирепый Кровавый Змей обзавёлся небольшой, но весьма унизительной для его самолюбия отметиной. В том, что отец решил вспомнить детские годы своей дочери накануне её свадьбы не было ничего особенного — перед её собственной Рейнира провела пару часов вместе с вздыхающим королём, постоянно поминавшим её мать, на которую она так сильно походила. Однако Деймону такая ностальгия была не свойственна, и впору было обеспокоиться; Рейнира полушутя спросила: — Кто ты такой и куда ты дел моего мужа? Мгновением позже комнату огласил всеобщий смех. — Уже и посокрушаться нельзя, — пробурчал Деймон, но глаза его смеялись. — Сокрушения и воспоминания о прошлом — признаки старости, — щёлкнула его по носу Рейнира. И пусть в сорок четыре года её муж мог с лёгкостью соперничать и с двадцатилетними, принцесса иной раз не могла отказать себе в удовольствии пройтись по чувствительному для него месту. Разумеется, вполне отдавая себе отчёт в том, что за каждое слово придётся потом расплачиваться. Супруг предпочёл пропустить её комментарий мимо ушей, хотя, несомненно, его запомнил, и, снова оглядев дочь, поинтересовался: — Ты сможешь в этом летать? — Смогу, конечно, — пожала плечами Алисса, расправляя подол платья. После венчания в Септе королевы Эйммы, новобрачные должны были проследовать на холм Рейнис и верхом на своих драконах облететь столицу. Крой платья как могли постарались адаптировать к драконьему седлу, но до привычных Алиссе дублета и штанов ему было далеко. — Вопрос в том, что останется от платья после таких полётов, — заметила Рейнира. — Нужно было разрешить мне идти к алтарю в лётном костюме, а не в этом коконе, и не было бы проблем. — Невеста в штанах — королеву бы удар хватил, — мечтательно протянул Деймон. — Согласна, заманчивая перспектива, — бывшая подруга, нынешняя мачеха и без пары часов сватья за время подготовки к свадьбе успела несколько раз вывести принцессу из себя своими требованиями. В том, что мать жениха хотела для своего первенца идеальной свадьбы не было ничего предосудительного, но бесконечные придирки и условия могли и святого лишить терпения. К тому же, на взгляд Рейниры, Алисента старалась больше для себя и абстрактного «блага государства», чем для Эйгона, довольно искусно подменяя его интересы «интересами дома». На фоне показного беспокойства о детях это выглядело невыносимым лицемерием, и после каждой встречи с королевой Рейниру охватывало чувство брезгливости и презрения. Как она могла считать эту женщину своей подругой? Да, тогда они обе были моложе и, чего греха таить, глупее, но ведь не может человек измениться так сильно. Всё это уже должно было быть в ней, когда они слушали старого Элисара и дядю Эйгона, когда они гостили у леди Джейн Аррен в Орлином Гнезде… Когда дело доходило до неё самой, Рейнира старалась учесть интересы детей там, где это было возможно и уместно, поэтому, когда Алисса изъявила желание пойти под венец в платье, расшитом пентошийскими башнями, она встала на её сторону, хотя Деймон немедленно углядел в этом низкопоклонство перед Хайтауэрами. Узор пришлось делать замысловатым и щедро перемежать его с красно-золотыми драконами, но дочь осталась довольна. С другой подругой юных лет дело обстояло чуть иначе. Следовать примеру мужа и полностью рвать всякие отношения с Лейной Рейнира сперва не захотела интуитивно, а потом не стала делать резких шагов осознанно. Предоставив Деймону нести на мужских плечах молчаливую обиду на младшего брата, его супруга постаралась сохранить связь с женой своего дяди. Конечно, былой теплоты между ними уже быть не могло, но удержать его на уровне вежливого общения двух благородных дам, чьим детям предстоит вступить в брак, она смогла. Они писали друг другу ни к чему не обязывающие письма, какими обмениваются родственники, встречались от случая к случаю в Красном замке, а в прошлом году Рейнира даже представляла Чёрных на похоронах леди Джоселин Баратеон. Рейнис и Лейна были весьма тронуты, хотя Деймон и скрежетал зубами неделю от того, что он назвал «лебезением перед Белыми». Рейнира тогда от него только отмахнулась: если он не желает слушать своего брата, что ж, она будет слушать его жену. Разумеется, ни одна из них уже не позволяла себе былой степени откровенности, но даже то, что можно было почерпнуть из светской болтовни и случайных обмолвок, можно было использовать к своей выгоде. Впрочем, работало это и в обратную сторону. В этот момент за дверью послышался гомон и топот — видимо, дожидавшиеся их дети уже успели заскучать. Дверь вместо вежливого стука сотряс удар, будто кто-то пытался её высадить, а после она распахнулась, и в комнату ввалились сцепившиеся и хохочущие Бейлон и Деймон. — Я первый! — Нет, я! Не успели сыновья сделать и шага, как в них влетел Визерис; клубок из распоясавшихся мальчишек опасно приблизился к Алиссе, угрожая испортить многочасовой труд швей и горничных. — Мальчики! — невеста подобрала юбки и отшатнулась в сторону. — А ну успокоились! — гаркнул на сыновей Деймон. Бейлону, как старшему из нарушителей спокойствия, прилетел подзатыльник, Визериса из общей кучи вытащили за ворот и отставили в сторону. — Какого Пекла вы здесь устроили?! — А чего они от меня сбежали? — обиженным тоном поинтересовался Визерис. — Ты бы зевал больше, — огрызнулся Бейлон, растирая пострадавшую от отцовского воспитания макушку. Волосы его, и без того всклокоченные, пришли в полный беспорядок, и сын сейчас больше походил на обычного мальчишку, чем на принца дома Таргариенов. Рейнира со вздохом подобрала столь кстати оставленный рассеянной служанкой гребень, притянула его к себе и принялась приводить в порядок воронье гнездо у него на голове. — Тут вам не Тирош! — Деймона унять было непросто. — Вы кого из меня делаете?! Летнийского принца или хозяина балагана?! — При чём тут летнийский принц? — недоумённо пробормотала под нос Рейнира, расчёсывая волосы Бейлона. Сын хотел было вывернуться, но ойкнул, когда гребень задел кожу на голове. — Терпи или сам за этим следи, а то выглядишь, как пугало садовое. Что подумают Тиреллы? — Да плевать на Тиреллов, — буркнул принц, и Рейнира тут же стукнула его гребнем по многострадальному затылку. — Чтоб больше я этих слов не слышала. Тиреллы — наши союзники и твои будущие родственники. Что подумает леди Мередит, когда увидит, что её наречённый такой неряха? — Ничего она не подумает. Она глупая и дальше своих цветов ничего не видит. — Именно на это мы, женщины, и обращаем внимание в первую очередь. Будешь вести себя так и дальше, то она от тебя просто сбежит и все наши с отцом усилия пойдут прахом. Ты этого хочешь? Почему-то угроза отцовским разочарованием работала на всех их детях безотказно, и Рейнира не гнушалась ею пользоваться время от времени, когда вразумить многочисленное потомство иначе не было сил или времени, как сейчас. Устраивая брак второго сына со старшей дочерью лорда Лорента Тирелла и леди Элин, урождённой Блэкбар, принцесса чувствовала, что поступает подло по отношению к Бейлону, лишая его возможности вступить в брак по любви. Её собственный отец в своё время был вынужден поклясться, что примет любого избранника дочери, и слово своё сдержал. Сама принцесса довольно долго надеялась, что сможет предоставить каждому из семи своих детей (восьми, если считать и Алиссу) ту же привилегию, но изменившиеся обстоятельства требовали ответных мер. Если при дворе у них не осталось союзников, следовало искать их за его пределами, и Тиреллы, обеспокоенные чрезмерным усилением Хайтауэров, с готовностью приняли предложение породниться. Помимо хозяев Хайгардена посредством этой помолвки Чёрные заручились поддержкой их многочисленных родственников, начиная от шурина Хранителя Простора, лорда Блэкбара, и его кузена, лорда Фоссовея, и заканчивая Тарли, Рованами, Мерривезерами, Костейнами и целым выводком более мелких домов, в совокупности представляющих собой немалую силу. На нынешние торжества в столице Рейнира тоже возлагала надежды: лорд Элмо Талли прибыл ко двору со своей семьёй, и договориться с ним о браке для Визериса или Деймона Младшего не должно было составить труда, учитывая, что он воевал с Деймоном на Ступенях. Союз дракона и форели, не смотря на свою комичность, усилил бы влияние Чёрных в Речных землях, позволив их лордам не оглядываться на довлеющую над ними тень Драконьего Сердца. — Где Джейхейрис? — спросил между тем у сыновей король Тироша. — А мы от него сбежали, — продолжил сдавать братьев Визерис. — Он на Бейлу хотел произвести впечатление, — по-взрослому пояснил Деймон Младший, успевший угнездиться в материнском кресле. Бейлон тем временем кое-как вырвался из материнского захвата, тут же «поправив» результат её заботы пятернёй. Рейнира подавила вздох, смирившись с тем, что строптивый принц предстанет перед всеми Семью Королевствами в образе оруженосца какого-нибудь нищего межевого рыцаря. — В этом нет ничего плохого, — поспешила она упредить недовольство мужа, но тот не спешил сдаваться. — Лучше бы он вчера на ристалище её впечатлить пытался. Если бы он больше упражнялся с мечом или копьём, чем с книжкой и лютней… К большому неудовольствию и разочарованию Деймона, их первенец не унаследовал его воинских талантов в той мере, в какой он на то рассчитывал. Обучением сына искусству обращения с мечом супруг занялся сам, надеясь вырастить из него достойного наследника Тёмной Сестры, но до уровня отца Джейс явно не дотягивал, чем выводил его из себя. Рейнира же замечала то, на что Деймон не обращал внимание: упорство, граничащее с упрямством, с которым их старший сын тренировался и несмотря ни на что вновь и вновь поднимал меч или приказывал поставить новое чучело, чтобы сшибиться с ним на полном скаку. На ристалище он был столь же прилежным учеником, как и за столом на уроках мейстера Герардиса, и это давало свои плоды — Джейс был не хуже многих, дрался отважно и на турнире мог посоперничать за место в первой семёрке. Но Деймону был нужен не просто хороший рыцарь — его сын должен был стать помесью его самого и Эйгона Завоевателя, а до этих высот Джейхейрису было далеко. Помочь сыну в освоении ратного дела Рейнира никак не могла, хотя и искренне хотела, поэтому как могла старалась сгладить недовольство мужа, которому постоянно казалось, что его наследник ленится и не выкладывается на полную. Недовольство Деймона подогревало и то, что Эймонд, будучи младше Джейса всего на год, демонстрировал большие успехи и грозился вырасти в куда более опасного противника, причём не благодаря, а скорее вопреки всем усилиям своего наставника. Понять Деймона в его стремлении вырастить из наследника, да и из остальных сыновей, великого воина, тоже было можно. В тех непростых условиях, в которых они оказались, любая слабость грозила обернуться катастрофой, куда большей, чем они пережили пять лет назад. Учитывая, что смиряться и прощать Чёрные не собирались, любой меч был на счету, а тирошийские принцы должны были по всем качествам превосходить своих кузенов. Что уж говорить: когда у них родилась Дейнерис он не стал класть ей в колыбель драконье яйцо, рассчитывая в будущем посадить её на взрослого дракона. Амбиции и цели рождали строгость, с которой их детям приходилось мириться, и высокие требования, которым приходилось соответствовать. Сама Рейнира росла совсем в другой обстановке и потому иногда осаживала мужа, когда тот хватал через край — ей не хотелось, чтобы её дети жили только одной лишь отцовской мечтой о власти над Семью Королевствами. — А где Эймма? — внезапно поинтересовалась Алисса. — Я же обещала поехать вместе с ней. — А ей Висенья платье порвала, — беззаботно сообщил Визерис, параллельно корча рожицы Деймону; тот в долгу не остался и наставил брату рожки. О, боги… — Этого ещё не хватало! — Но как же… — Пойду проверю их, — объявила Рейнира и прежде, чем кто-либо успел отреагировать, поспешно покинула покои Алиссы. Проверить следовало и Дейнерис, которую за малостью лет никто на церемонию не потащил бы. Лишь оказавшись в коридоре, принцесса перевела дух и инстинктивно проверила, не сползла ли её крылатая тиара, но та сидела, как влитая. В том, что Деймон быстро угомонит сыновей она не сомневалась, но вот сумеет ли он не дать Алиссе разнервничаться ещё больше, из-за того, что всё идёт, якобы, не так, оставалось вопросом открытым. Снова вздохнув, Рейнира попросила у богов, чтобы этот день поскорее закончился.

***

Принц Эймонд Таргариен Свадебный пир в Великом чертоге был в самом разгаре и, судя по всему, предстояло вытерпеть ещё примерно столько же, сколько он уже просидел. Улизнуть со свадебного пира по-тихому, как Эймонд сперва надеялся, не получилось: за спинками их с Хелейной кресел надсмотрщиком-истуканом стоял Коль, к тому же с утомляющей регулярностью на них оглядывалась матушка, весьма ясно выразившаяся, что им всё-таки придётся дождаться проводов. Радовало хотя бы то, что ему позволили сесть с родными братьями и сестрой — обществом кузенов он уже был сыт по горло. Алисса, ставшая сегодня его названной сестрой, порой была большим мужчиной, чем неженка Джейхейрис. Бейлон проявлял чудеса поистине феноменальной тупости, что на ристалище, что на уроках мейстера, хотя ему уже исполнилось двенадцать, как и Дейрону. Эймма могла говорить только о своём распрекрасном Арраксе; было бы чем гордиться — этот недомерок чуть в море не упал по пути в столицу. Деймон Младший и Визерис были, в сущности, ещё детьми, причём редкостно надоедливыми: сестрица Рейнира так и не успела познакомить их с понятиями личных границ, приличий и правил поведения. Об их младших сёстрах говорить и вовсе нечего, девчонки — они и есть девчонки. Торжество уже перетекло из чинного вкушения яств и провозглашения здравиц молодым в разговор всех со всеми, перемежающимися танцами, пошлыми песенками и ещё более пошлыми шутками-советами Эйгону. Можно было подумать, что брату были нужны советы — Эймонд не удивился бы, если бы ему сказали, что принц Драконьего Камня успел заделать бастарда. Это вообще, похоже, никого не волновало, кроме матушки. Протанцевав положенные три танца, новобрачные теперь отдыхали на своём месте во главе стола, искоса друг на друга поглядывая, но в основном занятый каждый сам собой: Эйгона больше интересовало содержимое кубка, Алиссу — содержимое тарелки. Больше всех свадьбой наслаждался их отец и дядя: с кубком в руке, король то оживлённо что-то рассказывал пентошийскому престолонаследнику, кузену невесты, то хохотал над рассказом Рейниры то ли про его внука-тёзку, то ли про кого-то из младших внучек, а та сама не могла сдержать смеха и всё приговаривала: — Нет, ну ты послушай!.. То, что его сестрица — лицемерная дрянь Эймонд понял давно, но наблюдать за тем, как она любезничала с отцом, как ни в чём не бывало, а в своём дворце за Чёрным Рубежом не стеснялась в выражениях в его адрес, было мерзко. Королю бы явно не понравилось, узнай он, что собственная дочь зовёт его «тюфяком» и «подкаблучником», но ябедничество было уделом Визериса Младшего, закладывавшего родителям не только дядю, но и собственных братьев с сёстрами. В один из визитов домой Эймонд немного сбивчиво и неловко пересказал матери некоторые из выражений, подслушанных в Архонтском дворце, но та только строго на него посмотрела и сказала, что не желает, чтобы её сын повторял гнусные слова и ложь. Видимо, поведение падчерицы новостью для неё не было. Снова ударили в барабаны, предвещая начало нового танца. Дядя Гвейн после благосклонной отмашки короля любезно подал матушке руку; проходя мимо их мест, она чуть задержалась и, склонившись к его плечу, прошептала, как будто кто-то в таком гомоне мог их подслушать: — Что ты сидишь?! — Я уже танцевал с Хел! — А должен был с принцессой Рейной! Пригласи её, быстро! По правде говоря, он и сам думал о том, что, наверное, было бы правильнее потанцевать с будущей невестой, но идти к другому концу стола не хотелось. — Ну же, Эймонд, — подбодрил его улыбающийся дядя. — Она наверняка только этого и ждёт. К тому же у Хелейны уже есть кавалер. Действительно, принц Эймон уже поднимался со своего места; наверняка, его тоже подзуживали родители. — И не смей зазнаваться, — напомнила королева, когда он начал подниматься со своего места. — Подумаешь — отметелили друг друга на ристалище. Я со своими соперниками после турниров весь Старомест обхожу, — поддакнул ей дядя. Отец в честь свадьбы Эйгона устроил большой турнир, в котором приняли участие лорды и рыцари со всех Семи Королевств: даже тюлени-Мандерли приплыли из своих стылых вод. Эйгон и Джейхейрис, хотя и вылетели из турнирного списка в середине состязаний, получили посвящение в рыцари от командующего Королевской Гвардией. Однако истинные причины того, почему на плечи обоих лёг меч Кристона Коля касались скорее политики, чем ратного искусства: будущий король на собственной свадьбе не мог быть каким-то оруженосцем, а владыка Тироша не пожелал, чтобы его сын хоть в чём-то уступал кузену. Для оруженосцев, не рассчитывавших получить шпоры в этом году, два дня назад также устроили турнир, в котором приняли участие и Эймонд, и Эймон. Наследник Драконьего Сердца был младше его на год, но нисколько не уступал в росте, а в плечах даже был чуть шире и, как заметил отец, грозил пойти статью в их общего деда, Бейлона Храброго. Разумеется, Воину было угодно, чтобы кузены сошлись в поединке — иначе просто и быть не могло. Самому Эймонду показалось, что бой длился целую вечность, хотя Эйгон потом божился, что на всё ушло лишь несколько минут. Кузен оказался сильным противником, причём брал он не только силой, но и сноровкой, весьма неожиданной от воспитанника какого-то присяжного щита. Дрались они тяжёлыми затупленными мечами — всё равно, что дубинами, — и Эймонд едва не переломал руки, когда кузен попытался его обезоружить и выбить клинок. Впрочем, это сыну Белого Дракона не помогло — бой он проиграл, да и отметины на нём остались: Эймонду удалось сбить с кузена шлем, и теперь тот красовался с рассечённой бровью и ссадиной на скуле. Деймон вместо похвалы за достойный бой, да ещё и закончившийся победой, только недовольно обронил, что его оруженосец мог бы постараться и нос противнику расквасить. Поравнявшись с принцем, кузен по-дурацки ухмыльнулся, видимо, думая о сопернике по ристалищу также, как дядя Гвейн, и произнёс, стараясь перекрыть гвалт пирующих: — А всё-таки славно мы позавчера сцепились! — Да, — кивнул Эймонд. Матушка велела не зазнаваться, но и любезничать с Эймоном он не собирался. — Надо как-нибудь ещё раз попробовать. Что скажешь? — Да, пожалуй. — Вы ведь всё равно не завтра в Тирош возвращаетесь? Когда его наставнику приспичит вернуться в Тирош Эймонд не имел ни малейшего представления. Может, Деймон снова теперь будет торчать в Красном замке и опекать дочь? В любом случае, о своих планах оруженосцу он рассказывал только тогда, когда они непосредственно его затрагивали и Эймонду непосредственно нужно было что-то сделать или куда-то идти. Такое показательное пренебрежение и недоверие было в общем-то объяснимо, но не могло не бесить. Ещё больше раздражало, что принц зависел от этого человека и не мог дать внятного ответа на такой простой вопрос. — Не знаю, — был вынужден признать он. — Как решит принц Деймон. Точнее, от того, как решит Рейнира. В том, что сестрица вертит мужем, как хочет, Эймонд убедился давно: в Тироше и на Ступенях не было дела, в которое она не успела сунуть свой нос, не было вопроса, в котором бы она не мнила себя архимейстером, не было дня, чтобы она не посоветовала Деймону поступить так-то или так-то. Её интригами, тайнами, недомолвками за маской фальшивых улыбок пропитался весь Архонтский дворец. Она всегда говорила лишь самое необходимое, получая взамен в точности то, что ей требовалось. В последние месяцы принц заметил, что сестра как бы невзначай сажала его за столом рядом с Эйммой, посылала её смотреть на его тренировки и натужно восторгаться его успехами, подстерегать в коридорах и садах дворца… Сложить одно с другим не составляло труда — их пытались свести, влюбить в себя и вынудить расторгнуть помолвку с Белыми. К своей будущей невесте Эймонд не питал никаких чувств, но уж лучше жениться по указанию отца и матушки, чем быть послушной марионеткой в руках Рейниры. — Не думаю, что дядя сорвётся куда-то после такого праздника, — продолжал между тем Эймон. — В любом случае… — Да-да, конечно. Так много слов ради одного простого вопроса; словоблудием кузен явно пошёл в своего отца. Оставив своего противника за спиной, Эймонд подошёл к местам его семьи. Принц Эйгон Колченогий, как всегда во всём белом, изобразил подобие благожелательной улыбки и по-драконьи чуть склонил голову вправо, где сидела Рейна, разумеется, понимая, зачем пришёл племянник. Зелёные глаза блеснули, и, как будто бы вторя им, блеснула пара янтарных пряжек дядиного плаща — юноша не в первый раз ловил себя на том, что знаменитые Очи Дракона кажутся ему живыми. Таким же любопытно-снисходительным взглядом, исполненным коварства, его одаривала Рейнира, стоило ему показаться ей на глаза, и претерпевать такое было унизительно. Собравшись с духом, Эймонд выпалил: — Не окажет ли принцесса Рейна мне честь и… Хорошее формальное начало споткнулось о собственную витиеватость. «…и не потанцует со мной»? «…и не составит ли мне пару на грядущий танец»? Или на «этот танец»? Тем временем маленькая заминка превращалась во всё более неловкую паузу, и Рейна, видимо, желая помочь ему, поспешила дать ответ: — Да, кузен, конечно! Если только… И зачем только перебивать? Теперь все будут думать, что он и двух слов связать не может. Кузина оглянулась на отца; тот улыбнулся чуть шире — опять этот пеклов взгляд! — и милостиво кивнул. — Я не великий танцор, так что тебе, племянник, придётся отдуваться за меня. — Но ты ведь хотел что-то сыграть? — спросила Рейна. — Может быть позже. Ступайте, а то не успеете. Стиснув челюсти, принц подал своей будущей невесте руку, и повёл её к танцующим, уже выстроившимся в ряды в большом проходе перед королевским помостом. Проходя мимо матушки, Эймонд затылком почувствовал на себе её строгий и требовательный взгляд и, повинуясь невысказанному приказу, отвесил кузине комплимент: — Тебе очень идёт это платье. По правде говоря, он только сейчас его рассмотрел. Платье как платье, ничего особенного. Жемчужно-белое с высоким воротником и пышными юбками и чёрно-красными чешуйками на лифе. У её сестры точно такое же, только чёрное, расшитое серебряной нитью и мелкими гранатами. Однако Рейна смущённо потупила взгляд и пробормотала какие-то слова благодарности, потонувшие в шуме разговоров и очередном грохоте барабанов. Найдя свободное место в одном из рядов танцующих, они встали в позицию, и как раз вовремя: один из барабанов ухнул раз, другой, третий, и музыканты на верхней галерее сорвались с цепи. Приподнимаясь на цыпочки и раскланиваясь перед кузиной, Эймонд подумал, что ноты им наверняка раздал дядя Эйгон, так же как он выучил хор певчих Септы Королевы петь. Если Деймон в чём-то и прав, так это в своём мнении о мастере над драконами и его гнилой натуре. Полумейстер-полуменестрель, да ещё калека — и притом всадник Бронзового Гнева! Вся эта учёность бы даром не пропала, как не пропала она в архимейстере Вейгоне, но дядя не захотел принести обеты, и теперь считал своим неотъемлемым правом и святым долгом вмешаться в каждое дело и решать судьбы державы в Малом совете, отравляя своими речами всё вокруг так же верно, как и отравленными кинжалами. Зато сразу понятно, кто занимался воспитанием Рейниры — такой же отпетый интриган, сладко улыбающийся, но таящий клинок в безобидной трости; разве что их дядя был умнее, опытнее, искушённее и потому гораздо опаснее. — Признаться, я не думала, что буду так переживать во время вашего с Эймоном поединка, — призналась кузина, когда они, взявшись за руки, обошли вокруг друг друга. — Мечи были тупыми, — сухо ответил Эймонд, считая про себя, чтобы не сбиться с ритма. Кузине это, похоже, не требовалось. — Я знаю, но всё равно… Они разошлись, и разговор прервался. На какое-то мгновение толпа расступилась, и Эймонд увидел возвышающуюся над всеми громаду Железного Трона, а под ним королевский помост и отца за столом. Король Визерис, когда ни с кем не говорил, выглядел уставшим, чуть обрюзгшим, что придавало его облику небрежность даже в королевских одеяниях; лицом он был сер, как будто его мучало несварение. Принц ободряюще улыбнулся ему, хоть и понимал, что тот вряд ли разглядит его среди веселящихся. Танцующие снова поменялись местами, и взгляд Эймонда скользнул по матери с дядей Гвейном, прежде чем выцепил из общей массы Хелейну и Эймона. Кузен всё с тем же дурацким выражением на помеченном принцем лице что-то рассказывал сестре, а та улыбалась. Едва обретённое расположение духа тут же оставило Эймонда, уступив место липкой ревности: когда была его очередь танцевать с Хел, она только смотрела ему куда-то за плечо. Эймон, конечно, её жених, но снова померяться с ним силами принцу захотелось уже сейчас. В конце концов, он слишком отвлёкся и, таки сбившись с шага, наступил своей партнёрше на подол какой-то из многочисленных юбок. Раздался короткий треск, едва различимый за музыкой, но возмутительно громкий для них двоих. — Прости, — пробормотал Эймонд. — Не страшно, — улыбнулась Рейна, но ему показалось, что у неё вышло не слишком искренне. — Я потом поправлю. Они поменяли руки, принц помог кузине провернуться вокруг своей оси, и встал справа, обхватив за талию. — Признаться, я рада, что победил ты, — она снова вернулась к турниру. — Эймон просто младше, ему нужно больше тренироваться, — прозвучало так, будто ему не четырнадцать, а сорок, и он лорд-командующий Королевской гвардии, не меньше. — Сир Деннис так ему и сказал. Ещё не хватало, чтобы его мнение сравнивали с мнением присяжного щита. Музыка ускорилась, и они резвее поскакали по кругу. Под ноги смотреть не полагалось, поэтому уследить за тем, чтобы не наступить снова на платье, было не просто. Несмотря на досадное недоразумение, Рейна всё ещё улыбалась ему, но вот найти в себе силы для ответной улыбки Эймонд не мог. Невеста, конечно, была красива, но её красота была опошлена банальнейшими виршами Джейхейриса, пытавшегося воспевать красоту её сестры-близнеца, а уподобляться кузену-племяннику ему не хотелось. Невеста была мила с ним, но это кокетство казалось такой же формальностью и необходимостью, как обращение «милорд» или «миледи»; отец договорился с дядей Эйгоном об их браке — любить друг друга им было не обязательно, и Эймонд, положа руку на сердце, не верил, что кузина искренна. Какой искренности можно ждать от брака по расчёту? Его брат ничего такого не ждал, и ему не советовал. Наконец, флейты взвизгнули в последний раз и затихли. Танцующие пары остановились, отвесили друг другу церемонные поклоны, и стали расходиться. Эймонд взял кузину под руку и повёл обратно к столу её семьи. — Спасибо за танец, — поблагодарила она. — Я, кажется, испортил тебе платье. Принц впервые опустил взгляд и попробовал отыскать среди белоснежных многочисленных оборок ту, которой не повезло попасть под его сапог. Некоторые были чуть более мятыми, чем другие, но определить среди них пострадавшую он не смог. — Я же говорю: ничего страшного. Матушка как-то сказала, что если платье после пира нигде не порвано, то пир был скучным и прошёл напрасно. Бейле почему-то очень нравится эта фраза. «Какая пошлость», — подумал Эймонд и едва удержался от закатывания глаз. Контраст между учёностью дяди Эйгона и разбитным характером его жены удивлял; судя по всему, они оба были вполне довольны друг другом и собственным браком, но именно это и поражало. — Очень странный критерий, — сухо заметил юноша. — Мне тоже всегда так казалось, — хихикнула Рейна. — Когда отец об этом услышал, то уточнил, что платье должен рвать кто-то другой, и если леди порвала его сама, то это не считается. Так что можно сказать, что этому мы всё-таки соответствуем. Эймонд мотнул головой, что при желании можно было расценить как молчаливое согласие. Продолжать разговор с кузиной, который чем дальше, тем больше напоминал скабрёзные разговоры со старшим братом, принц не желал. К счастью, стол Белых позволил избежать неловкости, но вместо этого породил другую. — Вы прекрасно танцуете, принц, — заметила довольная леди Лейна. На это следовало ответить какой-то куртуазностью, и Эймонд не нашёл ничего лучше, кроме как сказать: — Мне приходилось соответствовать грации кузины, — боги, что за чушь он несёт?! Та от этих слов аж расцвела, и принц снова удивился тому, как женщины реагируют даже на самый дурацкий комплимент. — Я гляжу, мой одноимённый племянник наслаждается своим свадебным пиром, — с лёгкой улыбкой и ехидством в голосе заметил дядя Эйгон. Эймонд оглянулся, чтобы посмотреть на брата — тот только отставил кубок и принялся терзать содержимое своей тарелки с одержимостью голодного нищего. — Это для храбрости, — попытался оправдать жениха принц. — «Для храбрости» было кубка три назад, — фыркнул хозяин Драконьего Сердца. — Не думаю, что принцесса Алисса сможет его чем-то напугать, — заметила леди Лейна. — Или удивить. — Пожалуй, — предпочёл согласиться с ними Эймонд. С тем, что способна дать мужчине женщина, брат был уже знаком, причём весьма близко. Эйгону и правда не нужна была эта свадьба, да и до невесты ему не было дела: он женился по воле отца и своих дядей, и будь на месте Алиссы Хелейна, Бейла, Рейна или любая другая леди Семи Королевств, он бы вёл себя также. Между тем, краем глаза принц заметил, что Джейхейрис с Бейлой, пропустившие последний танец, возвращаются к местам Белых. В отличие от него самого, кузен-племянник был уже по уши влюблён в свою невесту, чем добавлял ещё один повод для раздражения отцу и Эймонду, а братьям — для бесконечных и неизменно глупых шуток. В Тироше, когда дядя Деймон не слышал, Джейс позволял себе мечтать об их собственной свадьбе, которая должна была стать второй в череде их семейных помолвок. В первый день турнира он остановился перед королевской трибуной и попросил у невесты разрешения носить знак её благосклонности, и та весьма охотно ему это позволила; с её белой лентой на угольно-чёрном копье Джейс спешил семерых противников. Сейчас они тоже выглядели настолько идеальной парой влюблённых, что тянули на миниатюру к какому-нибудь глупому рыцарскому роману, которые порой читала матушка, разумеется, с поправкой на то, что оба были драконьими всадниками. Эймонд не завидовал, нет, но терпеть чужую слащавость он тоже не желал. Джейс и так своей «правильностью» его изрядно бесил, а тут пришлось бы изображать перед дядей Эйгоном мирные отношения. В своё время наследник Тироша получит богатейший и обширный удел, а Эймонд так и останется приживалкой если не при брате, то при дяде. Определённое утешение давало то, что мечом принц владел лучше кузена, что признавал даже Деймон, да и Вхагар избрала своим всадником именно его, а не кого-то ещё, но порой этого было мало. Деймон делал всё, чтобы из него не вышло конкурента его сыновьям, чтобы он не смог потом оспорить право на Тёмную Сестру. Вместо обучения настоящему бою его заставляли махать тренировочным мечом или копьём, бесконечными часами отрабатывая один и тот же простейший выпад или элементарную защиту. Снова и снова в самых простых действиях своего оруженосца король Тироша находил изъян и заставлял отрабатывать их заново, не объясняя толком в чём ошибка. При этом тому же Джейхейрису подробно разъясняли и технику боя, и чужие ошибки, и что, важнее, его собственные, и бой с ним вели регулярно и часто — словом, его учили, в отличие от Эймонда, которого ещё считали «неготовым» к новому уровню подготовки. Любой его промах или ошибка безжалостно высмеивался, многократно пересказывался и выставлялся на показ перед гарнизоном Чёрного Рубежа, тренировавшегося на том же ристалище, и безродная чернь, сыновья тирошийских лавочников и нищих седьмых сыновей безземельных рыцарей, ржали над принцем Семи Королевств, как будто он был лицедеем на празднике. Возмущаться было бесполезно, равно как и ругаться с Деймоном или просить о том отца: — Чем сильнее ты будешь меня ненавидеть, тем большему научишься, — только и говорил он в ответ, но и это не помогало. Эймонд ненавидел, но это не помогало; каждое достижение приходилось выгрызать зубами, каждый навык рождался в муках, которые никому и не снились, и которых бы не было, относись его наставник к обучению оруженосца ответственно, как и положено рыцарю. Пробормотав извинения дяде Эйгону, его леди-жене и дочери, Эймонд поспешил отойти подальше от столов. Танцующие не спешили возвращаться за столы, и смешаться с толпой оказалось несложно. Снова сидеть возле молчаливой Хелейны не хотелось, и он отступил к боковым проходам, где было не так многолюдно. Юноша остановился в одной из высоких оконных ниш, прислонившись лбом к разноцветному стеклу: расправлявший крылья лиловый дракон на витраже взмывал вверх по красным небесам, а через нижние приоткрытые створки проникал свежий вечерний ветерок, показавшийся ему слаще любого вина. В ушах стоял шум от тысячи говоривших ртов, ноги и спина гудели — он и не думал, что успел так вымотаться. Словно вторя его мыслям, рядом раздался глубокий голос: — Андальские свадьбы весьма утомительны, не так ли? Эймонд нехотя обернулся, уже приготовившись к новому бегству от нежеланного собеседника, но слова застряли у него в глотке. Рядом с ним стояла леди Визерра Илилеон. С сестрой лорда Джейгора принц был знаком, но в Архонтском дворце она появлялась редко; сперва Эймонду казалось, что её не приглашают специально, но как-то сестрица обмолвилась, что их двоюродная тётка сама не желает обременять себя придворными условностями. За все пять лет, что он провёл в оруженосцах у дяди Деймона, они не обменялись и десятком фраз, но каждая встреча с ней неизбежно оставалась в памяти: в свои годы леди Визерра была неимоверно, практически божественно красива. По сравнению с ней прочие женщины, даже сестрица с леди Лейной, выглядели напомаженными кухарками. Во что бы она не была одета, она всегда приковывала к себе взгляды всех мужчин вокруг себя, поскольку любой из её многочисленных нарядов, ни один из которых не одевался дважды, подчёркивал великолепную фигуру, полную высокую грудь, тонкую, почти девичью талию и округлые ягодицы, которые обтягивались тканью при каждом движении Визерры. В отличие от Рейниры, предпочитавшей аметисты и валирийскую сталь, леди Визерра всегда носила только белое золото и бриллианты, делавшей её похожей на звезду, сошедшей с ночного небосклона. На торжество леди прибыла вместе с братом, матерью и племянниками, и облачилась в небесно-голубое платье, а многочисленные золотые браслеты с драконьими головами поднимались по открытым рукам с кипенно-белой кожей от запястья до самого локтя. Эймонд оглушительно громко сглотнул и заставил себя поднять глаза от глубокого выреза к лицу невольной собеседницы. — Миледи, — кое-как ему удалось выдавить из себя приветствие. — В Волантисе всё совсем не так, — продолжила леди Визерра. — Свадьба начинается ближе к вечеру, и гости, как и хозяева, могут спокойно веселиться хоть до утра, хоть до обеда, если захотят, а тут… Начали с утра, причём с самой скучной части, а к закату все уже пьяны настолько, что не видят ничего, кроме кубка. — Венчание — обязательный обряд… — Ах, оставь эту чушь для своей матери, мальчик, — отмахнулась она от его слабых возражений. — На пир можно позвать хоть септонов, хоть красных жрецов, хоть служительниц Пантеры — по сути, им ведь всем нужно сказать только пару слов, которые не сильно отличаются друг от друга. Но нет, мой великий кузен хочет для своего сына настоящую, правильную свадьбу. Уверена, наш милый король обошёлся бы меньшим. «Великим кузеном» она величала отца, причём, видимо, не без иронии, а «милым королём» — Деймона. На мгновение в душе Эймонда поднялись обида и гнев: оговорка была характерна для тирошийцев — «королём» они обычно звали именно его дядю, и лишь с каким-то уточнением, причём не всегда лицеприятным, его старшего брата-сюзерена, — но почему-то именно из уст Визерры она прозвучала обидней всего. Видимо, это успело отразиться на его лице, потому что та мелодично рассмеялась, и успокаивающе коснулась его локтя: — Надеюсь, я не оскорбила тебя? Я всё никак не могу привыкнуть, что два моих кузена носят короны. По руке к плечу словно бы пробежала искра, и весь гнев вылетел в оконную щель. — Нет, — замотал головой принц. — Нисколько. Мне самому странно… Что дядя Деймон носит корону. — Но согласись, она ему идёт. — Да… — почувствовав, что тема исчерпала себя, Эймонд попробовал завести светскую беседу. У дяди Гвейна это всегда получалось легко и непринуждённо, и, как он говорил, начинать всегда надо было с какой-то несущественной ерунды. — Вы ведь уже бывали в Красном замке? — Да, несколько лет назад, — рассеянно заметила леди Визерра, и изящно отпила из кубка, который до того крутила в руках. — Мне здесь не нравится. — Тирош настолько лучше? — Конечно. Он больше похож на Волантис, хотя на его фоне смотрится большой деревней. — Но и Волантис всего лишь тень Града Валирийского. — Наверное, — пожала плечами она. Видимо, схожесть Нового и Старого Фригольда её нисколько не беспокоила. — Как ваши… заведения? — едва вопрос сорвался с языка, как Эймонд едва сам себе не отвесил затрещину. Спрашивать о таком у благородной леди — это надо было додуматься! — Матушке некогда следить за своими девочками и мальчиками, поэтому она свалила всё на меня. Ей всегда было интереснее играть по-крупному, а на фоне целого Тироша какие-то бордели — это слишком мелко. Принцесса Сейра, несмотря на почтенный возраст пятидесяти девяти лет, занимала должность с громким именем «леди-канцлер» и служила дяде Деймоном связующим звеном с юго-восточным Эссосом: даже несмотря на то, что с момента её бегства с берегов Ройны минуло почти двадцать лет, её связи, знания и опыт всё ещё были востребованы. — А вам самой не хотелось бы заседать в Совете у дяди? — Одного Илилеона там более чем достаточно, — хохотнула она. — Подтирать королевские задницы ужасно утомительно, пусть братец отдувается за меня. Мне не нужны чужие заботы и беды. Говоря по правде, не будь Джейгор сребровлас, он бы давно уже щеголял сединой. — Дядя Деймон многое на него сваливает, — согласился Эймонд. — Джейгор позволяет многое на себя сваливать. Это не одно и то же, так что он сам виноват. Будь уверен, даже сейчас мыслями он не здесь, а в Кровавой башне или в своём Рубеже, или в море, или где-то на границе… Он смотрит на поросёнка в яблоках, а видит волантийскую галею. Лорд-наместник Джейгор был в Тироше десницей во всём, кроме имени, а обязанности его были настолько обширны, что порой принц удивлялся, как их родич вообще что-то успевал и помнил. Корабли лорда-адмирала Рогара Велариона, армия лорда-маршала Тиггета Ланни в Спорных землях, монетный двор лорда-казначея Раагио Велгариса, вороны и письма мейстера Герардиса, казалось, занимали мысли наместника Тироша постоянно и одновременно, и в любой момент могли быть явлены дяде Деймону, ежели тому вдруг приспичило бы поинтересоваться делами в своём королевстве. В последнее месяцы его советников в основном занимал один вопрос: решится ли Волантис потребовать пересмотра нового договора с Тирошем. Старые знакомые принцессы Сейры в своих письмах предупреждали, что Старокровные сочли новый режим пошлин, установленный дядей Деймоном после пересмотра первого соглашения между королевством Ступеней и Новым Фригольдом, слишком «грабительским». Якобы, новые статьи превращали Волантис, Первую Дочь Валирии, в младшего партнёра островного королевства Таргариенов. Справедливости ради, плата за проход через Ступени действительно превратилась из разумной и справедливой в совершенно бессовестные поборы. Оскорблённые эйксы, не удовлетворившись баталиями на бумажных кораблях в море чернил, готовились к настоящей войне, собирали армию, оснащали флот, строили новые чудо-скорпионы — словом, делали всё, чтобы обеспечить себе успех или хотя бы надежду на успех в войне, в которой будут участвовать драконы. Лорд-казначей, однако, считал, что это всё пустое бряцание оружием, и птица малая в руке триархов должна перевесить дракона в небе. Принцесса и её сын-наместник считали, что так просто отметать риск не стоит. Сам Деймон разделял позицию Велгариса, но всё же приказал ему выделить средства на укрепление обороны города, а своим вассалам — быть готовыми созвать знамёна, а на фоне всех этих приготовлений спокойно готовился к свадьбе дочери. На все предупреждения «трепетных душ», как он называл паникёров, владыка Тироша советовал заглянуть в восстановленное драконье логово при дворце и посмотреть на его Кровавого Змея. Не мешало это сделать и самим Старокровным: соседом Караксеса была Вхагар, и один вид старой драконицы явно отбил бы желание у надменных волантийцев, не представлявших истинной мощи этих зверей, затевать войну. — Думаете, будет война? — спросил Эймонд. — Понятия не имею, — снова пожала плечами леди Визерра. — Мне всё равно: люди будут трахаться вне зависимости от того, будет война или нет. Хотя, Волантис жалко. Мой милый кузен наверняка сожжёт не только их флот, но и порт, и Новый Город вплоть до Чёрных Стен. А может и сами Чёрные Стены, кто знает, что ему в голову взбредёт. — Это знает только моя сестра, — поморщился принц. — Разве? — вопрос был задан таким тоном, что юноша почувствовал себя последним из дураков. Пока он соображал, где именно сглупил и как это можно исправить, леди Визерра залпом допила остатки вина и с сожалением заглянула в пустой кубок. Недовольно поджав полные губы, она, чуть подумав, сказала: — Надо найти ещё. Составишь мне компанию? — Конечно… — он ещё не закончил говорить, как леди уже взяла его под локоть и уверенно повела его обратно к столам. Женский бок, к которому его по-хозяйски прижали, казался таким же горячим, как и бок Вхагар, если коснуться его без перчатки. В голове стучал пульс, шея почему-то горела, бархатный дублет и штаны показались уродливыми в сравнении с великолепным шёлковым платьем, неудобными и тесными. Многочисленные гости оборачивались на них, провожали заинтересованными взглядами, чтобы тут же обсудить это с соседями, но всё это Эймонд воспринимал как будто через толстое мирийское стекло. Как, должно быть, комично они смотрелись со стороны! Высокая красавица и юный оруженосец (даже не рыцарь!), годящийся ей в сыновья. Леди Визерра, видимо, умела читать мысли, потому что стоило ему про это подумать, как она чуть крепче сжала его локоть, и вполголоса произнесла: — Королева будет в ярости, да? — Может быть. — Не может быть, а точно, — усмехнулась леди. — Я не жалую её, а она презирает меня. Запомни, мальчик, ненависть — единственное взаимное чувство. Отреагировать на этот философский пассаж Эймонд так и не успел. Визерра кивнула в сторону королевского помоста, и хихикнула: — Нас заметили. Подняв глаза, принц встретился с ледяным взглядом матушки, не предвещавшим ничего хорошего. По её словам, отцова кузина была хуже любой падшей женщины, потому что дарила свою «доступность» практически любому, даже не беря за это денег. Это была не вся правда, но королева не желала её знать, и Эймонд, нарвавшись однажды на строгую отповедь, больше не пытался открыть матери глаза. Леди Визерра и правда содержала несколько элитных борделей, устроенных или перекупленных когда-то принцессой Сейрой, но сама себя не продавала, а чтобы попасть в число её любовников следовало пройти строгий отбор, и определяющим критерием была вовсе не толщина кошелька. — Плевать, — слово вырвалось у него раньше, чем он успел это осознать. — Всего четырнадцать, а уже плюёшь на собственную мать? — в голосе леди Визерры послышалось неприкрытое веселье. — Мы с братом в своё время начинали так же. Скажи-ка лучше, почему ей прислуживает ройнарка? Рядом с королевой с графином вина в руке стояла смуглая девушка в удивительно нешедшем ей чёрно-зелёном платье, которое носили матушкины камеристки и горничные. Чёрные волосы были стянуты на затылке в простой узел, а украшений она не носила вовсе. — Это Крапива… То есть, леди Кларисса Сэнд, — пояснил принц. — Она чашница матушки. Бастард дяди Деймона. — А, та самая… Стало быть, твоя мать решила проявить чудеса святости и терпимости? Мало того, что она дорнийка, так ещё и бастард. — В детстве она была компаньонкой Хел… Хелейны, а потом матушка взяла её в услужение из милости. — Ты ведь знаешь, что мать её бросила? Предпочла быть нянькой моих милых племянников, нежели растить собственную нагулянную дочь — так она говорит всем, но я, мальчик, знаю правду, — леди Визерра склонилась к нему, и от её горячего дыхания, щекотавшего ухо, по телу побежали мурашки. — Она соскучилась по члену твоего дяди. Да-да, истинная причина в этом. Леди распрямилась, снова мелодично рассмеялась и с задорной улыбкой посмотрела на королевский помост. — К её несчастью, Деймон и думать забыл про Кору, как бы она не старалась перед ним лебезить. Твоя сестрица слишком крепко держит нашего милого короля за член. — Да, я заметил. — Неужели?! — похоже его комментарий изрядно её позабавил. — Что ж, похвальная наблюдательность. Пока Эймонд сгорал от стыда, ведь его слова, похоже, восприняли так, будто он подглядывал за сестрой, леди Визерра поймала за рукав проходившего мимо виночерпия и сунула ему кубок под нос. Слуга послушно его наполнил, но леди строго сказала: — Ты слепой? Краёв не видишь? — и бедолаге пришлось подливать. Единым глотком ополовинив кубок, Визерра неспешно двинулась по проходу, а гости расступались перед ней, как перед Вхагар расступались другие драконы. — Так, стало быть, вы в детстве играли с этой ройнаркой? — Только Хел. Хотя Эйгон хвастался, что сумел её поцеловать. — Голову даю на отсечение, он не только её целовал, — усмехнулась его собеседница. — Скорее всего, — кивнул Эймонд. В том, что его старший брат успел составить с чашницей матери куда более близкое знакомство, он нисколько не сомневался. — Ну а ты? — Что я? — Ты её целовал? — Н-нет! — А что, брат не захотел делиться? Или не хочешь подбирать за ним? — Нет, я… Я в целом… — Стало быть, совсем невинный ягнёночек, — со снисходительной улыбочкой протянула леди Визерра. Эймонд не успел даже возмутиться, не то что ответить, как вдруг кто-то прямо за спиной гаркнул: — В постель! — В постель, в постель! Проводы! Время в постель! — тут же раздалось со всех сторон. Снова ухнул барабан, музыканты грянули соответствующую песню, которую многочисленные пьяные гости с радостью подхватили. — Пойду посмотрю, чем будут трахать нашу будущую королеву, — хмыкнула Визерра. — Не скучай, милый. Сказав это, она качнула бёдрами и растворилась в галдящей толпе, устремившейся к столу молодых, оставив Эймонда в полном смешении чувств, с горящей от стыда шеей и бешено колотящимся сердцем.

***

Лорд-капитан Эйрион Илилеон В пиршественном зале царили сумрак из-за отсутствующих окон, смрад из-за вони перегара, сальных свечей, пролитого алкоголя и немытых тел, и шум из-за пьяного гогота, разноязыких разговоров, как на подбор отвратительно пошлых, нескладных песен и беспрестанно льющейся из расстроенных инструментов музыки. Таков был пир короля-адмирала Василисковых островов Ракаллио Риндуна — самого могущественного (хотя следовало сказать, самого удачливого) пирата к югу от Ступеней. С момента их последней встречи на Большом Мораке три года назад тирошиец практически не изменился: как был кособоким верзилой с крашеными волосами, так им и остался, разве что на могучих руках появилось несколько новых шрамов. По поводу себя Эйрион судить не брался, но Риндун при встрече хохотал (впрочем, придурок хохотал всегда, и к месту, и нет), хлопал его по спине и уверял всех, что-де, мальчонка-то возмужал. За «мальчонку» Эйрион врезал ему по морде — чужое слово рождало слабость в глазах подчинённых, в том числе чужих, а это грозило потерей всего, начиная от уважения и заканчивая жизнью; впрочем, с его родом занятий эти понятия разделяло не так уж и много. Риндун в ответ вылупился на него сапфировым глазом, под которым вскоре расцвёл синяк, а потом заржал сильнее прежнего, ещё раз хлопнул по плечу и велел подать им лучшего вина. — Теперь хоть есть с кем выпить! — объявил он своим капитанам, признавая за ним право сидеть рядом с собой. Эйрион тогда только усмехнулся про себя этим словам: ещё бы он не признал, когда в порт Менового Берега зашли две дюжины новеньких кораблей, доверху гружёных не только богатыми дарами королю-адмиралу со всех берегов Нефритового моря, но и лучшим оружием, которое можно найти к востоку от залива Работорговцев. Вооружённые до зубов моряки с превосходной острой сталью служили едва ли не более убедительным аргументом, чем непременные подарки сильнейшему. Оспаривать власть Риндуна Эйрион не собирался; в конце концов, он спас его от горькой судьбы раба, а его команда не дала бы соврать — лорд-капитан умел быть благодарным. Разумеется, ровно до тех пор, пока эта благодарность не становилась излишне обременительной. Следующие две недели прошли в непрестанных увеселениях. Сперва Эйриона и его людей встречали, потом они закатывали ответный пир, потом кто-то из местных пиратских лордов показывал, «как надо пировать», приходилось на это отвечать и демонстрировать, что пировать ты умеешь ничуть не хуже, а даже лучше их… Вся жизнь островного королевства Риндуна, казалось, сводилась к бесконечным празднованиям, потому что день ото дня гавань покидали каракки, уходящие в очередной набег, и возвращались другие, гружёные новой добычей, которой нужно было похвастаться и пропить. Риндун всей душой ненавидел рабство, что многие находили странным, учитывая, что он был сыном тирошийского купца, и потому на островах Василиска рабов не было — захваченные невольники, едва прибыв в его владения, получали вольную. Однако немногие возвращались домой: уплыть с архипелага можно было только на пиратских кораблях, а они никогда никого не возили даром, и отработка обратной дороги превращалась в фактическую кабалу. Многие и вовсе предпочитали начать жизнь заново в новом месте, где их никто не знал и при желании, удаче и попутном ветре можно было взлететь на самую верхушку местной иерархии. Король-адмирал сам являлся таким примером: он начинал как беглый авантюрист, быстро завоевал авторитет, стал капитаном, потом сколотил собственную флотилию, нажил на благородном грабеже в восточных морях богатство, людей и славу, а потом явился на Василисковы острова, вызвал на поединок своего предшественника и разрубил его от плеча до паха, присвоив его сомнительный титул и логово. Многие начинали также, как он, но вот тех, кто пережил два-три года такой жизни и добился хоть каких-то мало-мальски заметных успехов можно было пересчитать по пальцам. Видимо, особое расположение, которое Риндун питал к Эйриону, было следствием как раз уважения к счастливой звезде, что вела его юного соотечественника той же дорогой. Илилеон в своих странствиях изрядно помотался по Эсоссу, пройдя от владений дяди Джейгора до Мира пешком, из Мира на корабле контрабандистов попав в Лис (чудом избегнув тирошийских дозорных), а потом в Новый Гис и Кварт. Из первого бежать пришлось из-за глупой стычки в подвортне, где Эйриону пришлось прирезать сына какого-то местного воротилы. Второй пришлось оставить из-за разгоравшейся эпидемии, которую местные до поры до времени игнорировали. Он хотел добраться до Асшая, но все карты смешали нагнавшие кваатийское судно в проливе Пряностей гискарские пираты. Пятнадцатилетнему Эйриону в лучшем случае грозили бойцовские ямы, в худшем — перинные дома, но на его счастье капитан Ознак успел где-то перейти дорогу Ракаллио Риндуну, и тот напал на него, пока гискарцы занимались грабежом. Эйрион назвался тирошийцем, и лихой пират с возгласом «На этом корабле всегда не хватало тирошийцев!» оставил его при себе. Дальнейшее было вопросом времени. Проявить себя, быть исполнительным, не требовать больше положенного, не жадничать и не скупиться на подарки, быть на виду, не попасться на попытке кому-то поднасрать — всё это оказалось не так уж и сложно. Риндун любил верных, ибо не прощал предателей, и любил удачливых, поскольку считал, что они приносят удачу ему самому, и не скупился на то, чтобы их удержать при себе. Естественная убыль команды пиратского корабля позволила Илилеону за два года дорасти до квартирмейстера, заслужив уважение не только матросов, но и самого адмирала. Степень доверия Риндуна была такова, что, когда тот решил уйти на запад, Эйриона оставили на востоке с хорошим кораблём и командой, чтобы поток денег, оружия и добычи с берегов Нефритового моря не иссякал. Разумеется, обольщаться этим не стоило — степень автономии была относительной. Залогом послушания Эйриона было полушутливое обещание Риндуна достать его хоть из-за Шафранового пролива, если тот вздумает его обмануть, и в это верилось. Пространствовав последние шесть лет и повидав все города и моря к востоку от Валирии, Эйрион нигде не встретил человека столь же переменчивого и непредсказуемого, как Ракаллио Риндун. Этот человек обожал котят, но сапогами распинывал взрослых кошек; он преклонялся перед беременными, но стоило им родить, и он был готов задушить плачущего младенца его же пуповиной; одной рукой он швырял волантийские онеры, юнкайские марки, лиссенийских пантер и вестеросских драконов нищим и осыпал подарками своих жён и друзей, а другой рубил языки и головы тем, кто осмеливался у него что-то попросить. Большей непостоянности нельзя было ожидать и от огнедышащих гор, но именно это и покупало Риндуну его популярность. Сам Эйрион даже не пытался ему подражать; не потому, что это было невозможно, но потому, что сам предпочитал держать при себе людей другими способами. Ракаллио делил добычу на всех поровну, а Эйрион платил за каждый переход твёрдую цену в зависимости от службы на корабле и добычу делил сообразно вкладу в общее дело. Ракаллио освобождал, миловал и карал в зависимости от настроения, а Эйрион придерживался строгого правила никогда ничего не решать второпях, если в том не было необходимости. На своих кораблях лорд-капитан признавал только два преступления, которые основывались на том, что от своих лордов-капитанов требовал Риндун: нарушение своего приказа и кражу у товарища. Первое каралось утоплением, второе — продажей в рабство в ближайшем порту. Заставить бывалых головорезов соблюдать два простых правила было непросто, ибо, став капитаном в семнадцать лет, Эйрион столкнулся с нежеланием морских волков подчиняться «неженке», «красавице», «младенцу» и «сосунку, не способному командовать». Чтобы сломить это сопротивление, ему пришлось найти более действенный и вместе с тем изящный, как ему показалось, способ, и тогда многие пожалели о том, что вообще родились на свет. Вольнодумцев он заживо потрошил, пересыпал внутренности солью и дерьмом, после чего зашивал; чтобы идиоты не умерли раньше времени, приходилось опаивать их маковым молоком, конскими дозами ночной тени, настоем призрак-травы и ещё полудюжиной снадобий из Асшая. Выходило крайне накладно, но это того стоило. Один из ослушавшихся приказа протянул целых две недели, за которые почти сгнил заживо в своей клетке на палубе. Наказание воров тоже не было быстрым: в первый день он рубил им по пальцу в час, на следующий день они лишались ладоней и ступней, через неделю — рук по локоть и ног по колено, а ещё через неделю от них оставалась только голова на перевязанном и зашитом по всем правилам лекарской науки туловище. Из таких дольше всех протянул матрос-летниец — он до сих пор плавал на одном из кораблей в качестве вперёдсмотрящего, сидя в корзинке на груди носовой фигуры и гадя под себя. Эйрион даже разрешал ему покупать шлюх в порту. Жестокость наказаний его нисколько не заботила. И до того, как попасть к Риндуну, он успел побывать в местах, где за человеческую жизнь не дали бы ни медяка, ни щербатой плошки грязной воды, а уж после и подавно. К востоку от руин Валирии принцип «убей или умри» оказывался единственным действенным способом сохранить себе жизнь; при должных умениях можно было даже надеяться на какой-то достаток, пока удача тебя не покинула. Эйрион давно не обращал внимания на то, отмываются ли его руки от чужой крови или уже нет, равно как его не заботили и сплетни пиратов, считавших его порождением самой жуткой из преисподен, бездушным демоном, получающим удовольствие только при виде чужих мучений. Как бы то ни было, эти меры устрашения привели к нужному результату. Строгое соблюдение дисциплины всеми, в том числе и самим Илилеоном, позволило превратить из разношёрстного сброда, собраного в половине портов Эссоса, в слаженную команду, державшую в страхе всё Нефритовое море. Его матросы говорили на дюжине разных языков и ещё большем количестве наречий, но команды на общем языке или на тирошийском так или иначе выучили все, и этого оказалось достаточно, чтобы обеспечить всю их деятельность. Однажды им удалось захватить и увести прямо из-под носа сторожевых кораблей целую флотилию купеческих кораблей с Лэнга — и всё это с десятком кораблей! — в другой раз они захватили и после это три дня грабили Азабад. В конечном итоге, любили Эйриона, может, и меньше, чем Риндуна, но стабильность, уравновешенность и полученные богатства с лихвой компенсировали эту разницу в глазах его подчинённых. Бывалые пираты прощали ему юный возраст, амбиции и крутой нрав лорда-капитана за разудалые пиры и щедрые подарки, на которые он никогда не скупился. В этот раз Ракаллио устроил всеобщее застолье в честь вернувшегося из набега на Кваркаш старика Жао. Пожилой итиец, маленький, словно сказочный грамкин, и морщинистый, как щель отслужившей своё шлюхи, неплохо остриг кваатийских овец и теперь проставлялся по случаю своего успеха. На родине ему грозила замысловатая казнь за оскорбление какого-то родовитого чинуши, и узкоглазый лорд-капитан, перебрав с выпивкой, любил расписывать все подробности своих потенциальных мучений. Пока матросы, солдаты, корабелы, оружейники, мастеровые, плотники, шлюхи и жрецы наслаждались льющимся рекой миэринским абрикосовым вином, заедая его фруктами и копчёной рыбой и дичью, Риндун вместе с Эйрионом и ещё полудюжиной своих лордов-капитанов восседал на возвышении, подобном королевскому, и с благодушной улыбкой пьяного человека наблюдал за всеобщим весельем. — Эй, бренчала! — крикнул Жао какой-то музыкантше-летнийке с гитарой, помянув по-итийски её мать-свиноматку. — Сыграй что-нибудь нормальное! — Она и играет нормальное! — возмутился Шарако Лохар. — Это не музыка! — продолжил гнуть своё победитель. — Ты нихрена не понимаешь, ты… Далее последовала длинная тирада на одном из приморских наречий И-Ти. К счастью для всех, Лохар итийского не знал, в отличие от Эйриона, а потому не понял, что ему пожелали облизать хрен каждого поросёнка на свете, иначе бы Жао так и не дожил до исполнения своего приговора. Итийцы в целом и Жао в частности всякому иному мясу предпочитали свинину, и свиней же поминали в ругани, равно как и в благословениях. — Уймись, старина, — поморщился Ракаллио, оттягивая пятернёй свои фиолетово-рыжие патлы. — От твоих мандолин выть хочется. Дорогая, сбряцай нам что-нибудь ещё. Понятливая музыкантша закивала, как лэнгский болванчик, и, уловив смену настроений капитанов, заиграла что-то расслабленное, а потом запела чуть глубоким, хрипловатым голосом про золотистые гавани Лиса, расписные сходни кораблей и одного молодого негодника. — Дерьмо хряково, — презрительно сплюнул Жао, не оценив ни музыки, ни текста. — Заткнись, узкоглазый! — огрызнулся Лохар. В том, что напомаженному лиссенийцу понравилась песня про Лис, героем которой он себя наверняка представлял, не было ничего удивительного, и Эйрион его за эту игру пьяного воображения не осуждал. — Пошёл ты… — О, кстати, про Лис! — оживился внезапно Риндун. Разгоравшаяся перепалка тут же стихла. Лорды-капитаны не просто так получили свои места за этим столом, и умели улавливать перемену настроения своего адмирала также точно, как и перемену ветра в море. Те, кто не выучился этому ценному навыку кончали либо на рее, либо на дне морском, либо в луже чужой блевотины с перерезанным горлом — в любом случае, среди живых они не задерживались. Сейчас как раз был именно такой момент: в помутневших глазах Риндуна полыхнул огонёк азарта — верный признак того, что короля-адмирала посетила очередная идея. — Пока ты гонялся за кваатийцами, Жао, — продолжил он между тем. — Меня посетили несколько господ из Лиса. Они, наверное, где-то тут должны быть, мы же всех звали, да? Можно их поискать потом, очень интересные люди. На тебя, кстати, похожи, Эйрион. — На меня похож каждый, у кого в предках пробегали валирийцы, — ухмыльнулся Илилеон. — И то правда, — гоготнул адмирал. — Мне вот с этим не повезло. Я волосы крашу, а тебе твои — грех. Хотя зелёный бы тебе пошёл, подчеркнул бы глаза…. — Господа из Лиса, — напомнил заинтерсованный Лохар, аж ёрзавший на месте от нетерпения. — Строго говоря они не господа, а так, послы. Их послал какой-то магистр, не нахрен послал, разумеется, а ко мне. Они долго мне плакались, о том, как обнищал сияющий Лис при волантийской власти, как потускнела Жемчужина Южных морей… — Неужели весёлые дома погрустнели? — брякнул Мальтак, летниец с плоским носом, прозванный за худобу Узким. — Помолчи! Не буду утомлять вас подробностями их стенаний, раз некоторые тут такие несдержанные и нетерпеливые, — Ракаллио недовольно зыркнул на Мальтака, и чернокожий лорд-капитан вжал голову в плечи. — В общем, Фригольд решил повоевать с драконами, а тот магистр решил, что это прекрасное время для восстания. Говорит, он не один, что их, таких радетелей за отчизну, много, и они готовы щедро заплатить нам, если мы им поможем. — А как зовут их магистра? — осведомился Лохар. — Ну, того, который посылатель. — Рогаре. Я запомнил, потому что на рагу похоже. Эйрион удивлённо дёрнул бровью; у их короля-адмирала были странные ассоциации, это все знали. — А, старик Лисандро, — презрительно скривил тонкие губы Шарако. — Из-за этой пантериной блевоты мы и потеряли всё. Кабы не он и не его амбиции… О прошлом Лохар не распространялся, как и никто из них, но Эйриону удалось узнать, что тот был капитаном на службе магистра Баззаре и дезертировал со своей командой, чтобы не стать добычей волантийского флота. При этом сам Шарако любил строить из себя обездоленного изгнанника, сражавшегося за свободу своего города и не смирившимся с поражением. — Иными словами, падаль, а не человек? — уточнил Ракаллио. — Редкостная мразь! Собственного брата продал дорнийцам за гавани и лишние мечи, а когда тем что-то не понравилось, они его и прирезали. — То есть, словам этих Рогаре мне не верить? — Нет, если не хочешь проснуться без штанов, а то и без члена. Собственную кровь продают за деньги, а чужих и подавно. Риндун заржал, а с ним и все лорды-капитаны. Эйрион позволил себе лишь тень улыбки; такие пиры только казались беззаботными праздниками, но любое неосторожное слово могло привести к ножу в спине немедленно или через какое-то время, поэтому лорд-капитан почитал за лучшее говорить не больше необходимого, а эмоций проявлять поменьше. Обиженный Лохар, похожий на нахохлившегося попугая в свином хлеву, с оскорблённым видом отпил вина. — Понятно, — подытожил адмирал, утирая выступившие от смеха слёзы собственными волосами. — Тогда предложение волантийцев смотрится ещё более выгодным. Остатки смеха тут же утихли, и взгляды семерых капитанов сошлись на их предводителе. — А эти с чем пожаловали? — настороженно осведомился Жао. — Практически с тем же, — пожал плечами Риндун. Вместо ожидаемого продолжения он схватил с блюда сочившуюся мёдом и жиром птичью тушку, разорвал её надвое голыми руками и вгрызся в неё, как оголодавший раб. Лордам-капитанам пришлось ждать, когда он закончит с перекусом, коротая время за содержимым собственных кубков и тарелок. А летнийка с гитарой всё славила и славила Лис, в котором цвели лимоны и миндаль, а на одеждах белокурого любовника расцветали кроваво-вишнёвые цветы. Расчувствовавшийся Шарако шмыгнул носом, и это, видимо, напомнило Риндуну о том, что его всё-таки ждут. — Эти полосатые слоны, ну, или носатые тигры, Триос их разберёт, — продолжил он как ни в чём не бывало. — Предлагают мне контракт, который, как они говорят, позволит нам осесть и зажить богато, выпивая по три бочки лучшего вина в день и трахая столько баб, сколько мы захотим. — Они плохо нас знают, — фыркнул один из капитанов. — Мы и так этим занимаемся. Король-адмирал осклабился и со всех сторон послышались смешки. — Иными словами, они предлагают мне контракт с каким-то совершенно жутким количеством онеров, я его даже не запомнил, — а вот тут Риндун явно соврал; Эйрион знал, что хотя адмирал и любил прикидываться блажененньким дурачком, но считать деньги умел прекрасно. То, что он не счёл нужным посвящать приближённых в финансовые вопросы, означало, что в данный момент не золото имело приоритетное значение. — А в ответ просят, чтобы мы помогли им захватить Тирош. Лорды-капитаны, все, как один, не сдержали изумления; послышалась приглушённая ругань, и даже Эйриону стоило некоторых трудов, чтобы удержать привычную маску на месте. Родной город Ракаллио любил также, как и Шарако Лохар свои лимонные гавани, только в отличие от напомаженного дезертира не вздыхал о нём каждую пьянку. Захватив Тирош, вестеросцы отменили рабство, и за это Риндун уважал Деймона Таргариена, но вот в остальном король Ступеней сделал жизнь пирата просто невыносимой, а возвращение — невозможным. Корабли под драконьими стягами патрулировали воды южной части Узкого моря в поисках контрабандистов и прочих искателей приключений, их безжалостно карали не только мечами, стрелами и каменными ядрами, но и драконьим огнём, противопоставить которому ничего было нельзя. Таким людям, как Ракаллио Риндун не нашлось места в городе, где впервые за два века объявились собственные драконьи владыки, и потому сбежавшие от них тирошийцы, такие как Эйрион, неизменно пользовались особым расположением адмирала. — Звучит неплохо, — осторожно заметил Мальтак. — Вот и я так подумал, — кивнул Риндун, и капитан-летниец расправил свои узкие плечи — адмиральская немилость редко длилась долго. — Хорошо, думаю, было бы вернуться домой. Хоть бы на Кровавую башню посмотреть издалека, а то летают тут всякие, огнём дышат… Да, земляк? — Да, — согласился Эйрион. — Драконы короля Деймона летают над морем и островами регулярно. — И на кой хрен тогда туда соваться? — сварливо поинтересовался старик Жао, ради разнообразия не ставший поминать итийских свиней. — Вот ты бы вернулся в свой Цзиньци, если бы твой приговор отменили? — поинтересовался Ракаллио. — Конечно! — Врёшь, поросёнок старый, ты слишком меня любишь. Шарако не выдержал и хрюкнул от смеха. — Эти полосатые слоны знают, чем меня можно соблазнить, — мечтательно улыбнулся Риндун, вертя в руках обглоданную голень. — Они обещают деньги, очень, очень хорошие деньги, даже предлагают отдать мне все Ступени с этими замками закатников. Что скажешь, земляк, стоят они того? — Замки-то? Конечно, — ответил Илилеон. О том, что люди Риндуна в замках сидеть не приучены и воспользоваться всеми их преимуществами не смогут, говорить не нужно, но в остальном… — Каждый замок лорда — это крепость, а все вместе они закупоривают Узкое море и позволяют стричь купцов, как Жао своих кваатийцев. Даже плыть никуда не надо и мечом махать не обязательно — сидишь, ждёшь, а купцу с товаром плыть всё равно надо, он тебя и озолотит. — Просто сказка, — мечтательно протянул король-адмирал. — Сидишь, ничего не делаешь, а тебе платят… Скучно, правда, но что поделать? Дом, богатство, Тирош… Про Тирош, видимо, волантийцы умолчали. Себе хотят оставить, не иначе — и на их месте Эйрион поступил бы точно также. А ещё, будь он в посольстве земляков матери, он бы наобещал пиратскому королю в семь, в четырнадцать, в сто четырнадцать раз больше за то, чтобы сунуть голову в драконью пасть. Платить в любом случае было бы некому. Если Ракаллио решит, что ностальгия по родине стоит того, чтобы за неё сгореть живьём… Что ж, старина Жао всегда казался Эйриону на редкость практичным человеком, да и Шарако можно подговорить — Риндуну следовало бы почаще вспоминать, что не все его лорды-капитаны поддерживают его идеи полностью и безоговорочно. — Мне не нравится этот план, — заявил Лохар. Все вылупились на смельчака, рискнувшего перечить адмиралу. Такое не было строго наказуемо даже на кораблях, но вот обрывать Ракаллио в миг его сладких мечтаний было опасно. — И чем же, позволь спросить, он тебе не нравится? — недовольно осведомился тот. — Драконами! Ты сам про них заговорил, а Эйрион подтвердил. Волантийцы бросят тебя в драконье пламя, и нас вместе с тобой! Помнишь, что стало с флотом Триархии? Или с Драхаром? — Мне говорили, что тирошийские драконы в ссоре с остальными. — Возможно, мой адмирал, — заметил Илилеон. — Но драконы растут, и за пятнадцать лет их стало больше. Против Триархии воевало четыре дракона, а сейчас их там пять или семь, а может и больше, если Таргариены помирятся. Твоими руками хотят попробовать загрести жар, вот только это жар драконьего пламени. Ни человек, ни корабль ему не помеха. — Да знаю я, — огрызнулся Риндун. — Я был там и видел Кровавого Змея. — Тогда о чём речь? — фыркнул Жао. — Шли этих волантийцев в свинячью щель, и дело с концом. — Жао, старина, ты в своём уме? — ласково поинтересовался Мальтак. — Ты за такие деньги себе золотой дворец отстроишь, да на помилование наскребёшь. — К чему помилование кучке пепла? — Так не подставляйся под огонь! — Ты мозгов поросячьих объелся?! — Так а с Рогаре что? — снова встрял Лохар. — Он-то сколько обещает? — Да Пантера его знает, — пожал плечами Риндун, снова скрывая правду. Не стал бы он обсуждать такой вопрос, не знай он о цене вопроса. — Меньше, конечно. — Но и риск там меньше, — заметил Лохар. — У Волантиса нет драконов. Если денег Рогаре хватит на восстание, то волантийский гарнизон отправится кормить рыб. — Как любовник нашей красотки? — ухмыльнулся адмирал, вспомнив недавнюю песню летнийки. — Вроде того, да. Если слоново-тигриные ублюдки решили воевать с драконами из-за пары онеров, то сил на удержание Лиса у них не останется. — К тому же, кто сказал Рогаре, что город он получит невредимым? — подбросил идею Эйрион. Необязательно возвращать лиссенийцам город сразу. Нескольких дней на разграбление будет более, чем достаточно. За это время их люди смогут добыть себе второе, третье, а если повезёт, то и пятое вознаграждение, а потом… потом будет видно. — А мне нравится твой ход мыслей, земляк! — рассмеялся Риндун и хлопнул Илилеона по плечу. — Ты мыслишь, как настоящий тирошийский купец! — Я мыслю, как настоящий тирошийский капитан, — возразил с ухмылкой Эйрион. — Пусть волантийцы сами лезут в драконье пекло, если им так хочется. Мы им поможем, и поимеем с этого столько же, сколько они нам обещали за красивую смерть. — Ну и в Пекло тогда этих носатых, — припечатал король-адмирал и хлопнул рукой по столу, заставив кубки подпрыгунть. — Эй, ты, с кувшином! Налей ещё! А ты, милая, сбряцай нам ещё что-нибудь про Лис! Готовиться ведь надо! Его капитаны согласно взревели, а понятливая летнийка охотно заиграла что-то весёлое. Пока все пили за грядущий успех, победы, добычу и за самих себя, Эйрион молча поднял кубок за иронию судьбы: помнится, бабушка Сейра прыгнула в триархи из лиссенийского борделя, а теперь Лис столь любезно предоставляет возможность возвыситься уже ему самому. Король Тироша, несомненно, оценит, что кучка авантюристов решила ударить в спину его врагам, а Деймон Таргариен всегда щедро награждал за заслуги: взять к примеру дядю Джейгора, из изгнанника ставшего лордом. Да и его старший брат на Железном Троне тоже слыл королём великодушным, добрым и, не в пример другим, лояльным к своим людям. Разумеется, основная награда достанется тому, кто этот удар возглавит… Или тому, кто подхватит его знамя — тут уж как повезёт. Поэтому надо постараться, чтобы повезло именно ему.