Третья голова дракона

Принц Эйгон Таргариен, принц Драконьего Сердца Эйгон с некоторым удивлением для себя отметил, что недовольный Марлон поразительно похож на недовольного дядю Вейгона. Разница в габаритах исчезала, и рыхлое лицо нынешнего архимейстера Цитадели Драконьего Сердца приобретало те же черты, что и высохшее лицо его покойного предшественника: те же поджатые губы, разочарованное цоканье языком, цепкий взгляд прищуренных глаз и сошедшиеся на переносице брови. Озарение было столь неожиданным, что принц едва не озвучил своё открытие, но вовремя прикусил язык — сентиментальность была не уместна. Наконец, Марлон со вздохом распрямился и отошёл от кресла, в котором в чём мать родила восседал уставший Визерис. Уже второй час короля вертели во все стороны, заставляли поднять или вытянуть руки, показать поясницу и внутреннюю сторону коленей, наибольшее внимание уделяя пальцам рук и ног. Ему оттягивали веки и изучали белки глаз, его мочу (утреннюю и свежую) рассматривали на солнечный свет и нагревали на маленькой горелке, практически каждый дюйм его тела рассмотрели под мирийским стеклом, за исключением разве что члена — такого унижения Визерис не вытерпел и сорвался, и Марлону пришлось отложить инструмент в сторону. — Что скажешь? — поинтересовался Эйгон. — Я согласен с братьями и принцем Эйгоном, — объявил для всех архимейстер. — Значит, я был прав, — с мрачным удовлетворением заключил принц. — Разве что, добавлю от себя, течение болезни несколько… нетипично. — Это имеет значение? — сухо поинтересовался Орвилль, едва скрывая своё раздражение. Великого мейстера можно было понять — никто не любит, когда твои выводы подвергают сомнению и многократно перепроверяют. — Серая хворь может иметь несколько проявлений, в зависимости от того, какие органы она поражает в начале, но суть болезни от этого не меняется. — Я наблюдал несколько случаев развития серой хвори, великий мейстер, — сдержанно ответил Марлон. — Один заражённый покрывается коркой за три года, другой живёт десять лет, а третий пятнадцать, но у них у всех эта короста однотипна. А у Его Милости это больше похоже на язву, которая вот-вот начнёт гноиться. — Тогда, может, это не серая хворь? — с надеждой переспросила стоявшая у стены Алисента. — Боюсь, Ваша Милость, здесь мы единодушны. Сказано это было таким тоном, будто согласие между великим мейстером Красного замка и архимейстером Цитадели Драконьего Сердца было самым страшным ночным кошмаром Орвилля. Эйгон вздохнул и сделал шаг вперёд, чтобы ещё раз взглянуть на покоившуюся на высоком и широком деревянном подлокотнике правую руку короля с оттопыренными пальцами. Визерис без лишних просьб поднял кисть и поднёс её поближе. Эйгон перехватил руку поближе к локтю; необходимость касаться брата только в перчатках инстинктивно казалась неправильной и абсурдной, но подхватить хворь, серую или какую-то ни было ещё, принц не хотел. На средней фаланге королевского мизинца расцвела небольшая клякса кроваво-жёлтой корочки, которая обычно бывает на ранках и ссадинах, но вот вокруг неё кожа казалась выцветшей, бледно-серой, как остывший пепел в камине. Весь поражённый участок едва ли достигал дюйма в длину. — Согни палец, — велел Эйгон королю, и Визерис, как послушный пациент, подчинился. Мизинец чуть дрогнул и медленно, словно бы нехотя согнулся, отстав на пару мгновений от безымянного. — Уже началась утрата подвижности, — отстранённо заметил Марлон. — Хотя обычно это происходит, когда короста охватывает уже несколько фаланг. Возможно, течение болезни ускорилось из-за того, что Его Милость сковырнул её. — Это было случайно, — упрямо повторил Визерис. — Дети тоже «случайно» сковыривают корки на ссадинах, — сказал принц. — Нам ли не знать? Брат буркнул что-то неразборчивое, обидевшись на сравнение с ребёнком, и Эйгон запоздало подумал о том, что едва ли Визерис и правда об этом знает. Их собственное детство за сорок лет успело поблекнуть, подёрнуться патиной, покрыться если ещё не плесенью, то паутиной и пылью. Своим детям царапины и ссадины мастер над драконами обрабатывал сам, а вот племянников, видимо, водили с таким к великому мейстеру. Пока принц разглядывал ранку, к Марлону уже подскочил помощник-кандидат, и, бренча незамкнутой цепью, принялся осторожно стаскивать с того длинные кожаные перчатки; чёрный раструб с трудом слез с толстых рук, и на роскошный мирийский ковёр, укрывавший пол королевской опочивальни, вытекла струйка пота. Мейстеры не обратили на этого никакого внимания, а вот Алисента, проследила за ней взглядом. Стоило отдать королеве должное: она была не из брезгливых, и болезней не боялась — сказывался опыт ухода за Старым Королём. Кто же знал, что её мужу уготована та же судьба? Разве что боги, но они в последнее время молчаливы. Огромные перчатки, похожие на выброшенных ночным штормом на дрифтмаркский берег морских гадов, одна за другой отправились в обитый железом изнутри сундук, туда же отправились и перчатки самого Эйгона, и Орвиля — Вермитор должен был спалить его в Драконьем Логове. — Что же вы предложите? — поинтересовалась Алисента. — Есть ли хоть какая-то надежда? — Надежда выражается только в количестве отпущенных Его Милости лет, — шумно вздохнул бывший Мандерли. — Как отметил мой брат, — добавил Орвиль. — Больные серой хворью могут прожить и десяток лет, пока болезнь не доберётся до головы и не лишит их ума… — Седьмое Пекло! — выругался Визерис. — Я стану безумцем? — Если болезнь не убьёт вас раньше, мой государь. — Так что нужно, чтобы… увеличить этот срок? — Обычно мы предписываем больным горячие ванны, причём чем горячее, тем лучше. Это размягчает кожные покровы. — С этим проблем не будет, я и так моюсь практически в кипятке, — уверенно сказал король, но бодрость в его голосе показалась его младшему брату преувеличенной. — Одним мытьём не обойтись, — предупредил Марлон. — Ванна утром и вечером, к тому же будет неплохо, если в течение дня погружать хотя бы руку в таз. — Как вы себе это представляете? Я должен принимать просителей с рукой в парящем тазу? Или сидеть с ним на коленях перед советниками? — Придётся найти время, Визерис, — одёрнул его Эйгон. — Помимо ванн нужно делать припарки из лимонной цедры и горчицы, — добавил великий мейстер. — Я распоряжусь, чтобы за завтраком вам подавали лимонный сок. — Кислятину пить?! — Или пить, или жевать дольки, Ваша Милость. — Ещё можно добавлять сок в воду для ванн, — напомнил Марлон. — Полагаю, это не повредит. — Я весь провоняю лимонами, — сокрушённо вздохнул король. — Лимонами и горчицей. — Такова цена пары лишних лет для Вашей Милости, — строго напомнил Орвиль. Архимейстер Цитадели Драконьего Сердца откашлялся, заработав подозрительный взгляд от королевы и своего собрата по цепи. — Вы что-то хотите сказать, архимейстер? — поинтересовалась Алисента. — Да, моя королева. Государю следует знать, что есть и другой способ борьбы с серой хворью. Он несколько более… эффективен, чем припарки и ванны с лимоном. Эйгон, поняв о чём хочет сказать его друг, не удержался и передёрнул плечами, словно под туники и плащ пробрался холодный ветер. Останавливать архимейстера принц не стал — это тоже выход, и брат имел право его знать. Между тем, заинтригованный многообещающим началом Визерис нетерпеливо подался вперёд: — И что же это за способ? — Нам придётся отсечь Вашей Милости поражённую плоть, — Марлон взял небольшую паузу, чтобы смысл сказанного дошёл до короля. — Это не безусловная гарантия выздоровления, но шансы заметно выше. — Вы хотите… Отрубить мне палец? — потрясённо протянул Визерис. — О, Кузнец Небесный… — прошептала Алисента. — Боюсь, это полумеры и одним мизинцем дело не ограничится. Придётся отнять ещё и соседний палец, но я бы не стал рисковать и рекомендовал отнять всю кисть. — А что ж не руку по локоть? — яда в голосе Орвиля хватило бы, чтобы наполнить не одну чернильницу. — Это существенно повысит шансы… — Шансы того, что меня будут считать воришкой с Рыбной площади?! — взорвался король. — Хотите, чтобы я предстал перед подданными увечным?! Что обо мне будут думать? — Ну, я своё увечье как-то пережил, — холодно заметил Эйгон. — Это другое! Король без правой руки — это посмешище! — Ампутация поражённого органа на раннем этапе в шести случаях из семи позволяет избавиться от болезни раз и навсегда. — И оставить человека раз и навсегда калекой, — напомнила Алисента. — Что лучше для Вашей Милости, — обратился к ней Марлон. — Иметь шанс прожить без руки ещё лет двадцать или прожить с рукой в лучшем случае не больше десяти? — Великий мейстер, каково ваше мнение? — обернулась к Орвилю королева. — В словах архимейстера Марлона есть зерно истины. Ампутации и правда применяются для предотвращения распространения хвори на остальное тело, но, с моей точки зрения, это слишком радикальный вариант. Это последнее средство, к которому можно обратиться, если предыдущие методы лечения не дали результата и мейстер отчаялся спасти пациента иначе. Здесь же всё далеко не так запущено и нужды в столь… резких мерах я не усматриваю. — Серую хворь не излечить припарками, — строго напомнил Эйгон. — А предлагаемая архимейстером мера, хотя и выглядит страшно, существенно увеличивает вероятность исцеления. — Я бы хотел взойти на погребальный костёр целым, а не по кускам, — огрызнулся Визерис. Единожды упёршегося брата было сложно в чём-то переубедить, и сейчас, похоже, перспектива добровольной потери кисти пугала его больше, чем неизбежное превращение в каменного человека. Визерис не выносил ни крови, ни боли (собственно, поэтому и рыцаря-то из него и не вышло), а Орвиль, этот оскорбившийся честолюбец, взревновавший королевскую чету к архимейстеру Цитадели Драконьего Сердца, на это и надавил. Нет, сейчас разумного решения от короля ожидать нельзя, но ничего, вода камень точит. Главное, поправил себя Эйгон, чтобы она делала это быстрее, чем болезнь подточит силы короля. Вздохнув, принц в показной покорности склонил голову: — Как пожелает государь. Но лечение лучше начать немедленно. Тем более, для ванны ты почти готов. — Осмелюсь напомнить Вашей Милости, — снова вклинился Орвиль. — Что дорнийские послы ожидают аудиенцию уже третью неделю. — И что? — удивился мастер над драконами. — Лишний час дела не исправит. — Аудиенцию уже переносили трижды, и в этот раз дату и время назначил сам король. — Вряд ли это надолго, — Визерис щёлкнул пальцами, и отводящий глаза слуга подставил ему исподнее с закатанными штанинами. Из кресла брат выбрался достаточно бодро, но Эйгона эта мнимая живость не обманула — так показывают, что всё хорошо, чтобы никто не переживал, когда болезнь уже пустила корни. — В любом случае, пока согреют воду… Успеем их принять. — Может быть, уместнее подождать Малого совета? — предположила Алисента. — Мне хватит брата и Орвиля, — отмахнулся король. — Пусть Эйгон тоже придёт. Великий мейстер, распорядитесь обо всём. Мы будем ждать послов в Багряном чертоге. Архимейстер Марлон, мы благодарим вас за заботу и знания. — Цитадель Драконьего Сердца рада служить королю, — Марлон склонился в поклоне, звеня золотой цепью. — И всегда может рассчитывать на помощь Железного Трона. Если мой брат будет вас обижать — только скажите. — Нам грех жаловаться на принца Эйгона, Ваша Милость. — Конечно, в его присутствии вы бы иного и не сказали. Визерис засмеялся и нырнул в рубашку, поданную ему слугой. Великодушие и шутки уже не казались напускными и выглядели естественно, но это значило лишь то, что брат хорошо спрятал страх, только и всего. Решать вопрос о более решительных мерах нужно, но для этого стоит подготовиться. Священнодействие одевания короля с некоторых пор значительно усложнилось, что сказалось и на времени. Орвиль, раскланявшись с королевской четой, отправился за дорнийцами, Алисента, метнув последний взгляд на мужа, видимо, пошла отдать распоряжения о ванне. Эйгон же, взяв Марлона за локоть, вышел с ним из королевской опочивальни в соседнюю горницу. В Малом кабинете короля было сумрачно — тяжёлые бархатные шторы сегодня ещё не раздвигали, и пробивавшийся через щели солнечный свет исполосовал всё помещение, подсвечивая танцующую в воздухе пыль. Макет Града Валирийского, над которым всё трудился Визерис, почти целиком пребывал в тени, и лишь Базилика Сорока Драконов на Чёрном Камне была освещена. Увидев в этом красивый символизм, Эйгон удовлетворённо хмыкнул; пусть боги помалкивали, но их присутствие чувствовалось как раз в таких маленьких проявлениях, которые были слишком многозначительными, чтобы быть случайностями. Обернувшись к старому другу, он спросил: — Что скажешь? — Скажу, что это очень глупо, — поморщился архимейстер. — Но это не ново: очень многие оттягивают до последнего. С другой стороны, Орвиль, конечно, прав, это лишь самое начало и болезнь можно попробовать остановить без грубого вмешательства. — Иными словами, нужно ждать? — Иными словами, нужно лечиться. И следить за тем, чтобы короля лечили. — То есть мне теперь и за великим мейстером присматривать, — вздохнул принц. — Я могу прислать кого-нибудь тебе на помощь. Харсли молчальник, но дело знает, и с серой хворью знаком. Орвиль, конечно, дерьмом изойдёт… — Пусть исходит. Запоры вредны для здоровья, — и оба приятеля усмехнулись немудрёной шутке. — Ещё нужно знать, где король эту хворь подцепил, — добавил Марлон уже серьёзней. — Серая хворь не вызывает эпидемий, если ты о них беспокоишься. — В отличие от серой чумы. Это, безусловно, было гораздо серьёзнее. — Он выглядел нездоровым уже на свадьбе, да и к тому времени уже казался… — принц покачал ладонью, показывая степень неважного самочувствия короля. — То есть всего около года. — Да, что-то около того. Он ведь тогда объезжал Королевские земли — подцепил где-нибудь в пути. — Скорее всего в порту, — Марлон вздохнул и поправил сбившуюся архимейстерскую цепь. — Я пришлю Харсли, пусть разбирается. — Когда возвращаешься? — Да хоть сегодня. Ладья ждёт меня в порту. — Могу подбросить, — улыбнулся Эйгон, предугадывая ответ. — Упаси Отец, не надо, — замахал руками друг. — Я заблюю тебе всё седло. Я лучше тихо, спокойно, по реке. — Не даёшь домой слетать лишний раз, — в притворном сокрушении понурил голову принц. — Да уж когда тебе… В этот момент дверь распахнулась и из спальни вышел Визерис, выглядевший уже совсем по-королевски, но бледность его лица всё равно казалась нездоровой. — Ну, кого ждём? — бодро осведомился он, и, приняв от слуги поднесённую корону, водрузил её себе на голову. — Тебя, — в тон ему ответил Эйгон и, не стерпев маленького несовершенства, поправил венец на царственном брате. — Надеюсь, вы зайдёте попрощаться перед отбытием, архимейстер? — Непременно, мой принц, — поклонился Марлон. Эйгон пропустил короля вперёд и вышел следом за ним в коридор. Кристон Коль, стоявший на страже, звякнул мечом, приветствуя государя, и двинулся следом. — О чём эти дорнийцы будут говорить? — Просить поддержки для своего нового короля, я полагаю. Четыре месяца назад из Айронвуда прилетел ворон, принёсший известие о смерти верховного короля Дорна Оливара Айронвуда, пятого своего имени. Свергнув Мартеллов и заключив соглашение с Таргариенами, он провёл шестнадцать лет своего правления в борьбе с собственными вассалами за право носить корону и умер в сорок восемь не то от колоссального напряжения всех сил, как писал его мейстер, не то от яда коварного знаменосца, как доносили кающиеся шептуны септона Юстаса. Одной из многочисленных уступок, на которые Оливару пришлось пойти, добиваясь присяги от дорнийских лордов, стало восстановление старинных обычаев Зеленокровной, главное из которых подразумевало право знаменосцев выбирать своего короля. Разумеется, когда Айронвуд умер, его сыну не удалось добиться своего избрания ни с первого раза, ни с седьмого. — Как не вовремя они со своим посольством, — проворчал Визерис. — Волантис со своими шавками, теперь ещё это… Пекло, почему здесь нет Деймона?! Айронвуды — его детище, пусть сам разгребает. — Плаксивые Айронвуды сейчас меньшая из его проблем, — заметил Эйгон. Куда важнее была начатая Новым Фригольдом война. Волантис всё же решил, что грабительские пошлины за проход через Ступени стоят того, чтобы снова влезть драконам в пасть. Сперва начались единичные налёты на тирошийские торговые корабли, потом волантийские каперы стали грабить каждый караван, а в довершение всего армия Фригольда вторглась в эссосские владения Деймона, спалив первые сторожевые замки в Спорных землях. Деймон, разумеется, тут же вылетел в Тирош, а вдогонку ему Визерис послал королевский флот на подмогу с лордом-адмиралом во главе, а в небе их сопровождал Лейнор Веларион на Морском Дыме. Эйгон тогда пробовал отговорить короля, упирая на то, что, пока Деймон будет решать проблемы на юге, при дворе будет спокойнее. Алисента тоже выразила недоумение тому, что Железный Трон оказывает Чёрной партии помощь, но все возражения король пресёк на корню, заявив, что он не знает никаких партий, а Волантис, нападая на Тирош, нападает и на все Семь Королевств. Мастер над драконами тогда уступил королевской воле, но попрёки Визериса в неуместном интриганстве оставили свой неприятный осадок. — Он тебе писал? — Нет, но глупо было бы этого ждать. — А Лейнор с Корлисом? — Вот они пишут исправно. Мой шурин рад вернуться на войну: снова дракон под седлом, сражения, пламя, кровь, море, солёный ветер, азарт, боевые товарищи… — Всё как он любит, — усмехнулся король. — А лорд Корлис? — Тоже как будто доволен. Пишет, что Сиракс с Морским Дымом и Караксесом уже сожгли пару эскадр, а Вермакс следит… — Он послал Рейниру в бой?! — Визерис резко обернулся к Эйгону, видимо, надеясь услышать в ответ «нет», а на лице его ужас с гневом менялись местами с поразительной скоростью. — Как я понял, она сама предложила. Рейнира уже взрослая девочка, lekia. — Да какая, в Пекло, разница?! Её, значит, в бой, а сам!.. Клялся ведь защищать, брехло трусливое! Пусть только явится — Стена его не спасёт! — И ты останешься без десницы. — Плевать! Прибью обоих, — продолжил бушевать брат. Братья Каргиллы отворили им двери Багряного чертога, и Визерис сделал знак Колю следовать за ними. — Снимите шлем, сир Кристон, — скомандовал король; гнев ещё не до конца отпустил его, и голос его звучал по-особенному властно и строго. — Пусть видят ваше лицо. — Пусть я и похож на них внешне, Ваша Милость, я всё ещё марочник, — заметил лорд-командующий, подчиняясь приказу. — Именно поэтому им лучше смотреть вам в глаза. Король развалился в алом бархатном кресле из спинки которого вырастали три драконьих головы из красного дерева, и гвардеец, прежде чем встать за его плечом, одёрнул подол мантии, чтобы приличествующая государю величественность гармонично дополнялась естественностью без капли небрежности. Пользуясь отсутствием десницы, Эйгон сел по правую руку от брата и, подперев подбородок рукой, стал лениво рассматривать шпалеры, на которых гонялись друг за другом красные трёхглавые драконы. Обстановка чертога задумывалась как непринуждённая, располагающая к частным беседам, но обилие всех оттенков красного подавляло. Сам принц уже давно устал от помпезности столицы; чёрно-белые горницы Драконьего Сердца, каждая из которых имела свой цветовой акцент, умело подобранный Лейной, казались ему аккуратнее и красивее, а кроме того, это был его дом. Но у Эйгона имелся ещё один повод не любить именно эту комнату: здесь в своё время прошла та мистерия с представлением бастарда Визерры. — Ты звал, отец? — в голосе наследника Железного Трона плохо скрывались скука пополам с недовольством. — Да, садись, будешь слушать. Сейчас придут дорнийские послы — узнаем, чего они хотят, а потом примем решение. — Вообще, я хотел… — Друзья, дракон, жена, любовницы и вино подождут, — Визерис не терпящим возражений тоном разом отмёл все возможные предлоги для бегства. — Учись быть королём, пока ходишь в принцах. «Пока я жив», — невысказанным упрёком повисло в комнате. Эйгон Младший закатил глаза, но плюхнулся в кресло по другую сторону от отца, вытянув ноги, и принялся весьма придирчиво рассматривать носки своих сапог. После свадьбы принц Драконьего Камня вместе с молодой женой перелетели на Драконий Камень, где престолонаследник формально вступил во владение своим уделом, на котором должен был учиться управлять державой. Вопреки надеждам своей матери-королевы, он выказал очень сдержанный интерес к делам, и куда больше времени он проводил со своим Солнечным Огнём на склонах Драконьей Горы и в небе над нею, нежели в обществе мейстера, кастеляна и мастера над оружием замка. Принцесса Алисса часто составляла ему компанию в полётах, и к облегчению многих сомневавшихся, муж и жена как будто бы сблизились на почве общей страсти, питаемой к драконам. Сир Визелор Телтарис, оставшийся на своей должности кастеляна, писал королю, что принц и принцесса несколько раз посещали Драконью Гавань, весьма по-свойски заходя в кабаки, чем покорили сердца жителей единственного городка на острове. — Как Алисса? — уже чуть более мягким тоном осведомился между тем Визерис. — Не знаю, я не успел к ней зайти. — Уже за полдень. — И что? Я не обедал. — Ну а с утра? Неужели ты её вообще сегодня не видел? — Нет, — безразлично пожал плечами юный принц. Видимо, этот вопрос его волновал весьма мало. — Вероятно, мой одноимённый племянник принадлежит к почтенному племени сов, как и я, — с лёгкой улыбкой проговорил мастер над драконами. Эйгон Младший открыл рот, чтобы, видимо, огрызнуться, но ничего не успел сказать. Каргиллы, абсолютно одинаковые в своих белых доспехах, снова распахнули двери, и в чертог вошёл великий мейстер, а следом за ним трое послов Айронвудов. Орвиль отвесил церемонный поклон королю, и встал сбоку, открывая дорогу дипломатам. — Ваша Милость, прибыли послы Йорика Айронвуда, шестого своего имени, именующего себя верховным королём Дорна. Вперёд выступил невысокий, смуглый и высохший, словно прошлогодний финик, старик в клетчато-зелёном кафтане. Кафтан по дорнийской моде был распахнут до пояса, демонстрируя верхнюю рубаху возмутительно-яркого канареечного цвета, которую вдобавок расширили золотыми нитками, а в самом узоре слишком явно угадывались перья. За послом-канарейкой стояли двое мужчин помоложе, годящихся ему в сыновья, если не во внуки, в одинаковых дублетах из чёрно-золотой парчи; разница между ними была лишь в том, что один был черноволос, а другой почти блондин. Послы разом поклонились, и старший из них проникновенным голосом сообщил: — Мы счастливы засвидетельствовать почтение королю Семи Королевств! Я — лорд Герольд Джордейн, это сир Давос Дринкуотер и сир Ливен Шелл. — Мы рады принять сынов Дорна, — в тон ему ответил Визерис. — Я и мои товарищи впервые оказались на берегах Черноводной, и мы были поражены красотой и великолепием Королевской Гавани. Нам говорили, что это смрадное и гнусное место, но мы видим величественную столицу богатой державы, одетую в гранит и мрамор… Старик по дипломатическому обычаю не мог начать сразу с дела, а потому на все лады нахваливал столицу Семи Королевств, упомянув и гений Эйгона Завоевателя, выбравшего столь удачное место, и предусмотрительность Джейхейриса Миротворца, перестроившего город, и талант Визериса Строителя, непрестанно её украшавшего. Визерис, прозванный Строителем, внимал ему с благожелательной улыбкой, которая сидела на его лице, как влитая. Эйгону подумалось, что, вероятно, в этот раз брат улыбается не дежурно, а вполне искренне, что неудивительно — кому бы не было приятно, когда его вклад в историю, уже при жизни оценили по достоинству? Принц Драконьего Камня откровенно скучал и даже не удосуживался скрыть своё нетерпение. Закинув ногу на ногу, он мелко тряс носком сапога и барабанил пальцами по подлокотнику. А между тем, старый дорнийский финик заливался соловьём, возвеличивая и превознося творения, создаваемые по велению короля: — Нигде на берегах Узкого моря не встретить столь великолепного места для поклонения Семерым, Кто Един, как величественная Септа Королевы. Мы успели посетить её семь раз, и каждый раз она, как и в первый, поражала наше воображение, а ведь она ещё не окончена! Воистину, Звёздная септа Староместа будет посрамлена, а имя Вашей Милости прославлено в веках, когда эта септа, не знающая себе равных, будет окончена… Септу на холме Висеньи, которую Визерис закладывал ещё с Эйммой, и на убранство которой жертвовала уже Алисента, строили уже двадцать лет. За это время септоны освятили в ней три королевских брака, отпели одну королеву, одну принцессу, с дюжину Праведных и несколько десятков придворных, купцов и богатых горожан, пожертвовавших достаточно круглую сумму не только на септу, но и в карман её служителей. Незадолго до свадьбы Эйгона и Алиссы там, наконец, закончили основной купол, но мраморные полы семи малых пределов, окружавших основное пространство, ещё поливали дожди. Большая часть из семидесяти семи колоколов всех размеров ещё ждала своего часа, чтобы вознестись над городом на одной из семи колоколен, под которыми сейчас ютились смиренные и гордые своим трудом благочестивые строители. Каменщики уже запечатлели на стенах всех членов дома Таргариенов от Завоевания до Визериса с его братьями и детьми, а также короля Хугора Святого, но впереди их ещё ждало множество благочестивых сцен из Семиконечной Звезды, которые следовало запечатлеть, дабы неграмотные могли судить о своей вере по ним. Брат всё ещё рассчитывал, что септу закончат ещё при его жизни, но каждый день его болезни заставлял Эйгона всё больше в этом сомневаться. Описав свой неземной восторг от главного святилища Семерых, лорд Джордейн воздал должное дорогам, фонтанам, колодцам, правильно организованному и одетому в камень порту, арене для скачек и турниров за Королевскими вратами, купеческим рядам на Хлебной улице, статуям Эйгона Завоевателя и Джейхейриса Миротворца в начале Крюка — словом всему, к чему за время своего правления приложил руку Визерис. Наконец, его запал иссяк, и посол дорнийского короля, издав горестный вздох, перешёл ближе к сути вопроса: — Я лишь мечтаю о том, чтобы Айронвуд пережил хотя бы седьмую долю того расцвета, что Королевская Гавань переживает в правление Вашей Милости. Увы, это лишь бесплотные мечты старого человека… — Любой город и любое королевство может достичь подлинного процветания, если король и его знаменосцы стремятся к нему, — многозначительно заключил Визерис. На это Джордейну следовало ответить сокрушениями о тяжёлой судьбе Дорна, и он не подвёл. — Увы, Ваша Милость, Дорн далёк от этого, — покачал он головой. — Едва мы освободились от власти ройнаров из Солнечного Копья и восстановили старый порядок вещей, как этим решили воспользоваться мятежники… — Насколько нам известно, покойный король Оливар сумел их победить, — заметил Эйгон. — Верно, мой принц, но его смерть, ставшая для всех его верных слуг настоящей трагедией, стала поводом для сведения ими счётов. Король Оливар, стремясь к восстановлению справедливости, вернул старый обычай Зеленокровной, и им воспользовались коварные и амбициозные лжецы, предатели и изменники, которым место не на Стене, а на виселице. Лорд Фаулер голосовал против Йорика Айронвуда, шестого своего имени, и добивался своего избрания. К нему примкнули его вассалы, Манвуди, Уллеры, Вейты, Аллирионы и Гаргалены. Лорд Дейн вовсе не явился ни на похороны, ни на выборы, и вновь провозгласил себя королём Быстроводной. — Иными словами, молодой король Йорик столкнулся с мятежом? — уточнил Визерис. — Короля Йорика сложно назвать молодым, Ваша Милость, ему за тридцать… — И он всё ещё моложе нас с вами. — Да, Ваша Милость. В этом, как и во всём остальном, вы совершенно правы. Мой сюзерен столкнулся с неповиновением, предательством и мятежом, и потому вынужден просить вас о помощи. Дом Айронвудов всегда оставался приверженцем соглашений, заключённых королём Оливаром и принцем Деймоном от имени Вашей Милости. Мы исполняли свои обязательства точно и в срок. — Нам грех жаловаться, — кивнул король, вольно или невольно повторяя недавние слова Марлона. — И поэтому ради сохранения установившихся связей и дальнейшего сотрудничества Дорна Айронвудов и Семи Королевств Таргариенов мы сейчас просим оказать поддержку королю Йорику. — В каком виде? — поинтересовался мастер над драконами. Поддержку можно оказать и словами, просто пожелав удачи; можно дать денег в долг под грабительский процент или отправить Тартов и Эстермонтов возить продовольствие Айронвудам; можно, наконец, послать армию, хотя едва ли марочники будут исполнять этот приказ со всем тщанием. — Мы будем рады любой помощи, — ухватился за соломинку Джордейн, и принц понял, что дела у его сюзерена и правда идут неважно. — Однако всадник верхом на драконе мог бы с лёгкостью переломить ход войны… Эйгон с трудом удержал в себе ругательства, а вот его одноимённый племянник себе язык прикусить не озаботился: — Седьмое Пекло, ну и аппетиты у этого Йорика! — принц Драконьего Камня аж присвистнул от изумления. Визерис бросил на него строгий взгляд и, повозившись в кресле, медленно проговорил: — Я прошу простить моего сына за неосторожные слова, лорд Джордейн, однако, вы должны понимать, что мы все в равной степени… удивлены такой просьбе. — Не стоит извинений, Ваша Милость, — склонился в поклоне посол. — Я прекрасно понимаю, что нам приходится просить, и реакция принца Эйгона более чем объяснима. У драконов с Дорном… непростые отношения… — И это мягко сказано, — холодно заметил хозяин Драконьего Сердца. Кровь Рейнис и Мераксес была здесь главным камнем преткновения, но не единственным. Йорик вряд ли был настолько глуп, чтобы не понимать того, что его отец захватил власть только благодаря пламени Караксеса и Мелеис. Оливару пришлось на многое пойти, чтобы примирить гордецов-пустынников с «драконьими марионетками», но и это не помогло ему безболезненно передать власть своему наследнику, власть которого стали оспаривать сразу два влиятельных лорда. Предки каждого из них до прихода ройнаров правили собственными королевствами, но если Дейн стремился вернуть старые дни своего дома, то Фаулер, видимо, рассчитывал скинуть Айронвудов с новообретённого престола и стать верховным королём Дорна сам. В любом случае, Йорик не сможет выстоять против них в одиночку, а Железному Трону так или иначе своих ставленников придётся поддерживать — вряд ли их противники будут настроены столь же соглашательски по отношению к соседям, а спокойствие южных рубежей слишком ценная вещь, чтобы ею пренебрегать. — Нам нужно обдумать ваши слова, лорд Джордейн, — после продолжительного молчания объявил Визерис. — Мы дадим вам ответ позднее. — Разумеется, Ваша Милость. Мы понимаем, что наша просьба требует взвешенного решения. Послы поклонились и, пятясь, вышли вон. Следом за ними выскользнул и Орвиль. — Тебе следует следить за языком, — недовольно бросил сыну Визерис, когда дверь за дорнийцами закрылась. — А кое-кому следует быть скромнее в запросах, — язвительно ответил наследник престола. — Кто вообще предлагает драконьему всаднику пойти в наёмники?! — Браавос, — ровно сообщил племяннику Эйгон, закидывая ногу на ногу. — Уверяю тебя, он весьма щедро заплатил нам с Вермитором. — Видимо, недостаточно щедро, раз вам с Вермитором так хочется повторить, — фыркнул племянник. — Сколько раз повторять: следи за языком! — одёрнул его Визерис. — Но вопрос цены, конечно, стоит остро. Вряд ли у них есть богатства Железного Банка, чтобы предложить миллион золотых драконов за каждого всадника. — Действительно. Но бросать их совсем не следует. — Мы же можем потребовать от них присяги Железному Трону, — догадался сын короля. — Если дела у них настолько плохи, что они так лебезят перед нами и клянчат хоть какой-то помощи, то и условия им ставить можно любые. Закончим Завоевание без войны. — Прекрасный план, надёжный, как сама Стена, — саркастично усмехнулся Эйгон. — Как только Айронвуд признает себя вассалом Железного Трона, то от него тут же отвернутся те немногие, кто ещё признаёт его власть, а Фаулер помирится с Дейном, и они вместе будут воевать против нашего дома. Надеюсь, племянник, ты помнишь, чем кончилась Первая Дорнийская? — У нас больше драконов, чем было у Завоевателя! — Вспомни ещё и о том, что мы уже воюем с Волантисом, и драконы нужны нам на море и в Эссосе. О том, что лучший воин и полководец Семи Королевств и, прости Балерион, новый Завоеватель, пребывал в глубокой ссоре с Железным Троном, и его одноимённый племянник был непосредственной этому причиной, Эйгон умолчал. Костяк армии пришёлся бы на марочников и союзных Деймону Тиреллов, а одно это уже было больше половины Простора, а ведь ещё имелся Элмо Талли, в рот смотревший боевому товарищу своего отца, штормовые лорды, связанные с новой аристократией Тироша браками и торговлей… Соблазн повернуть такую силу к Черноводной и подкрепить её драконами был слишком велик — не следовало искушать брата. — Даже если бы мы ни с кем не воевали, то какой прок от стеклянного моря и обгоревших камней? — добавил между тем Визерис. — Возможно, Айронвуды когда-нибудь и склонятся перед нами. В конце концов, в них нет того ройнарского гонора, что был у Мартеллов, и сгибаться они не боятся. Но сейчас они удобнее для нас в качестве дорнийских королей. С этим обычаем Зеленокровной у них всегда будет, чем заняться. — Пока они с упоением режут друг друга, в Марках будет спокойно, — кивнул мастер над драконами. — Поддержать их надо, но всадник… Это нужно обдумать.

***

Принц Джейхейрис Таргариен Вермакс мягко опустился на гранитные плиты, устилавшие пол тирошийского логова, и заревел, оповещая о своём возвращении. Арракс ответил ему из своей пещеры недовольным клёкотом, Тираксес — завистливым свистом (как и Бейлон, медно-ржавый дракон рвался в бой, куда его по молодости не пускали), Грозовое Облако и Эйгеракс застрекотали из своего угла, но перекличка была прервана властным окриком Караксеса — Кровавый Змей не любил суеты и галдежа. С Сиракс они виделись в небе над городом, и матушка дала понять, что пока не намерена возвращаться домой; Морской Дым третий день как отбыл на границу, а вот пещера, отведённая Вхагар, казалась подозрительно тихой. Неужели за те пару дней, что их не было в Тироше, Эймонда отправили домой? Или отец расщедрился на боевое задание для оруженосца? Оба варианта были в равной степени маловероятны и потому смехотворны. Разочарованный Вермакс коротко рыкнул, почти мяукнул, и боднул своего всадника, успевшего выбраться из седла, в плечо, едва его не опрокинув — дракон никак не мог научиться соизмерять свои размеры с человеческими, всё ещё полагая, что Джейс может без проблем его поднять, а ведь скоро длины рук принца не хватит, чтобы обнять его за морду! — Lykirī ! — прикрикнул на него Джейхейрис, и тот виновато заворчал. Усовестить Вермакса всегда было несложно, словно он и не был потомком Вхагар, как считал дядя Эйгон. В качестве примирения, принц протянул руку и почесал дракона под шипастым подбородком. Под челюстью чешуя была мельче и мягче, чем пластины на шее, вызывая странное, щемящее чувство умиления, стоило её коснуться; раньше Вермакс весь был на ощупь такой — горячий, шершавый, но не колючий. Ласку дракон всегда любил, и, стоило пальцам коснуться излюбленного места, дракон довольно сощурил красновато-оранжевые глаза и строгий окрик всадника был моментально забыт. В конце концов, война — не место и не время для ссор всадника и дракона. Первую проверку боем они прошли, отражая набег дотракийского кхаласара на континентальные владения Тироша; волантийцы, надо полагать, приплатили кхалу, чтобы заставить Таргариенов оборонять кормящие Тирош угодья от разорения кочевниками, а то и сами переправили их через Ройну. В кхаласаре было тысяч двадцать всадников, и, прежде чем Джейс с отцом выследили их, они успели накатом снести несколько пограничных застав, захватить два небольших городка, осадить три замка и выжечь земли на три лиги вокруг каждого из них, обратив их в безлюдную пустыню. Совладать с табуном оказалось не так уж и сложно. Караксесу пришлось спикировать всего лишь трижды, обрушивая на дотракийцев яростное пламя, прежде чем грозный, кровожадно улюлюкающий кхаласар превратился в кричащую от ужаса неуправляемую толпу, а дальше дело оставалось за малым — двух драконов вполне хватало, чтобы заключить всадников в огненное кольцо, а потом налёт за налётом сжимать его, выжигая всё больше и больше всадников. Джейхейрису с Вермаксом приходилось ещё и отвлекаться, чтобы догнать и уничтожить тех, кто сумел вырваться из горячих объятий смерти; отец хотел уничтожить всех крикунов разом, не позволив им разделиться и расползтись — даже сотня выживших табунщиком грозила стать занозой в заднице, а гоняться за ними по степям не было времени. Противопоставить Караксесу дотракийцы ничего не могли, но вот для Вермакса их лучники ещё представляли какую-никакую опасность, но и та купировалась скоростью: в итоге дракон отделался парой дыр в тонких гребнях на шее, а Джейс — царапиной на щеке. Принц ждал, что после первого боя отец оценит ловкость в управлении драконом и первую боевую отметину (почти шрам!), но тот по возвращении в Тирош только насмешливо фыркнул: — Как будто специально бритвой порезался. Спорить с ним и пытаться что-то доказать было бесполезно, ждать чего-то кроме поучений — тоже. Но вот реакция остальной семьи оказалась ровно той, на которую рассчитывал Джейс. Матушка усиленно сдерживала своё беспокойство (и, надо признать, вполне успешно с этим справлялась), братья слушали рассказ о том, как горел кхаласар, с открытыми ртами, наперебой заваливая вопросами, сёстры поохали и восхитились отвагой старшего брата. Интереснее было узнать, что бы сказала на это Бейла; в письме ей принц, разумеется, упомянул о личном итоге первого боя, постаравшись не придавать ерундовой в общем-то ране слишком большого значения, но и не обходя её вниманием. Измарав несколько листов, Джейхейрис остановился на самой сухой формулировке, понадеявшись только на то, что она не будет восприниматься как зазнайство и излишняя холодность — её бы Бейла точно не оценила. По семейному соглашению их обручили ещё несколько лет назад, и родители заготовили для Джейса достаточно пространную речь о долге перед семьёй, политической необходимости и допустимых для мужчины развлечениях при соблюдении приличий, но это было пустым сотрясанием воздуха: сам принц ничего не имел против. С Бейлой они с детства были дружны, и ссора отца с братьями, несмотря на все его объяснения о причинах конфликта, почти ничего не изменила для Джейса в отношениях с кузенами и невестой. Бейла была умной (иной дочери у принца Эйгона Белого и быть не могло), смелой, решительной и, что важнее, очень красивой. Её сестра-близнец, возможно, была мягче, обходительнее и больше походила на леди, но Джейсу в его невесте нравилась именно сочетание драконьего пламени, толкнувшего её на спор обрезать прекрасные серебристо-золотые волосы до плеч, и чувственности, заставившей признаться в письмах, что она по нему скучает. Таргариеновская непредсказуемость, подброшенная богами монетка, в ней проявлялась по-своему, и принц с азартом учился эту особенность определять — немного сдержанность в письме стали ещё одной попыткой понять его будущую жену. В Архонтском дворце отец долго не усидел, и улетел к Пыточной Глуби и южным берегам своих эссосских владений, предав огню волантийские эскадры и оборвав снабжение триархова войска в Спорных землях. На этот раз с ним отправилась и мать верхом на Сиракс. Джейс, ожидавший, что король Тироша будет учить своего наследника воевать, тогда удивился и явился в его кабинет, требуя взять его с собой: — Какой от меня толк здесь? Сиракс в случае чего сможет лучше защитить город, да и Вхагар… — Чем реже Вхагар будет подниматься в небо, тем лучше — оборвал его отец. — Почему? Это же… — Самый крупный и старый дракон, да. Один из самых опасных, да. А теперь подумай, кому лоялен её всадник. То, что Эймонд смотрит на всех вокруг, как на кровных врагов и полных ничтожеств, не было новостью, хотя, видят боги, Джейс пытался с ним сойтись поближе, втянуть в разговор, предлагал тренироваться, но кузен обладал непробиваемым упрямством, помноженным на чрезмерную даже для Таргариенов гордыню. Конечно, он не всегда отказывался, но смотрел на протянутую руку так, словно в ней зажат отравленный кинжал, не меньше, и ничто не могло его в этом переубедить. — Тогда почему бы его не… запереть? — видеть в родственнике противника принцу претило, но были обстоятельства, с которыми он был не в силах совладать. По крайней мере пока. — Крыса, загнанная в угол, имеет свойство бросаться в атаку, даже если её цена — смерть. — Хочешь сказать, сейчас он ещё не загнан в угол? — Нет, — отец позволил себе небольшую усмешку, и откинулся в кресле. — Всего лишь сидит на коротком поводке, с которого я не намерен его спускать. — Зачем тогда было его вообще на этот поводок сажать? Почему бы не перевоспитать его? Не переманить? — Потому что воспитание, дружба и прочие родственные чувства не гарантируют преданности, — жёстко отрезал отец. — Благодарные глаза очень легко закрыть — не золотом, так чей-нибудь юбкой или плащом. Переманить? Подумай сам, что можно предложить ему сверх того, что даст ему Визерис. А что до Сиракс… Ей и вашей матери эта война даже нужнее, чем Вермаксу или Арраксу, или Тираксесу. Почему? Редкий их разговор обходился без проверки последнего на что-либо. В этот раз вопрос был простым, но ответ Джейсу не нравился — слишком многое за ним стояло. — Она старше, но ещё не бывала в боях, — недовольно проговорил он. — Ей нужен боевой опыт. Им обеим. — Зачем? — Чтобы Сиракс представляла собой ценность в бою, — выдавил из себя Джейс. Отец намекал на другой ответ, но этот ничуть не лучше, хотя с точки зрения короля следовало сказать «не хуже». Война, другая война, не та, в которую они ввязались сейчас, висела над ними валирийским мечом на единственном конском волосе. Ставки в ней должны были быть ещё выше, а чтобы ставить и не проиграть, нужно было иметь больше фигур, чем позволяла кайвасса, особенно драконов. На следующее утро родители улетели жечь волантийские корабли, а Джейхейрис остался за старшего за Чёрным Рубежом, но дела королевства он вершил вместе с лордом Илилеоном. Лорд-наместник принцу нравился не только за острый ум и умение фехтовать (как мечник он, может, отцу и уступал, но учитель из него был куда как лучше), но и за умение понимать: ему сложившаяся ситуация нравилась не больше, чем принцу, но, как и Джейс, он покорился воле сюзерена и богов. С прибытием флота Веларионов и сира Лейнора на Морском Дыме рисунок политического танца в Архонтском дворце ещё больше усложнился. Король Визерис счёл необходимым прислать им подкрепления, и Джейс не мог не признать, что это очень умный ход. Как бы отец не старался вести себя, словно он ни в чём не нуждался, корабли и ещё один опытный всадник с драконом в небе лишними точно не были; даже если полностью следовать его образу мыслей, это было весьма кстати: пусть волантийцы стреляют по Морскому Дыму, чем по Вермаксу и Сиракс, и топят веларионовские корабли, а не тирошийские. Возвращаясь к собственной логике и логике своего венценосного деда, Джейхейрис видел в подкреплении протянутую руку и попытку преодолеть этот некрасивый семейный конфликт. Момент для полного примирения, конечно, уже был упущен, но попытка нивелировать его последствия была неплохой. То, что отправкой флота король старался принять посильное участие в войне с Волантисом, чтобы не дать правителю Тироша повода назвать себя единственным победителем, когда война закончится, также не являлось тайной, но и это принц расценил как разумную меру предосторожности — сам он поступил бы также. Вернувшийся отец держался с Морским Змеем так, будто завоевание Ступеней окончилось только вчера, но это никого не обманывало, и в первую очередь самого лорда Корлиса, не ослаблявшего бдительности. Чьих предупреждений в этом было больше — короля, дяди Эйгона, или это была обычная осторожность бывалого моряка — Джейс так и не понял. Сир Лейнор, напротив, как будто вовсе не испытывал никаких проблем и не замечал политических сложностей. Как ни в чём не бывало он шутил с отцом о супружеском долге и сетовал на судьбу низложенного тестя-триарха, при котором войны можно было бы избежать; с матушкой вспоминал, как они пытались выяснить, может ли Сиракс обогнать Морского Дыма; с лордом Джейгором жонглировал остроумными намёками; с самим Джейсом, Бейлоном и Эймондом тренировался на мечах, а в свободное время выяснял, так ли хороши бордели Илилеонов, как о них говорили. Караксес, Сиракс и Морской Дым, поднимаясь в небо по очереди или парами, к середине 126 года избавили Новый Фригольд от большей части его флота, что, по слухам, вынудило эйксов нанять громадную пиратскую флотилию, собранную с порта по лодчонке от Летних островов до Асшая. Всю эту армаду ещё предстояло собрать в одном месте, и единственной доступной гаванью поблизости от Ступеней являлся Лис — отец хотел наведаться туда со всеми своими драконами, рассчитывая взять и Эймонда с его Вхагар, чтобы разом покончить с этим недоразумением, но этого ещё нужно было дождаться. Оставалась ещё сухопутная армия самого Волантиса. Проще всего было жечь пехоту на марше — с этим Джейс с Вермаксом справлялись даже в одиночку, — однако триархи не были совсем уж конченными идиотами, и делали ставку отнюдь не на медлительные легионы. Главным неприятным сюрпризом для Тироша в первые месяцы войны стали набеги лёгких конных отрядов; действовали они почти как дотракийцы с той лишь поправкой, что это было организованное войско, а не сборище усатых крикунов: слова «стратегия», «тактика» и «дисциплина» не были для них пустым звуком, и потому им не составило труда завладеть сперва отдельными поселениями, затем городками на перекрёстках дорог бывших Спорных земель, а затем, пользуясь тем, что драконы жгли дотракийцев и флот, подтянули основные силы и захватили несколько замков. Другим неприятным сюрпризом стали скорпионы, которыми волантийцы истыкали практически каждую захваченную крепость и собственные укрепления на границе. Слухи, добытые принцессой Сейрой, оказались правдивыми: новые механизмы действительно стреляли чаще, выше и точнее, чем всё, с чем Таргариены сталкивались до этого. Сперва, разумеется, новое оружие было поднято на смех, но стоило Сиракс всего на какой-то ярд разминуться с болтом, насквозь пробивающим квохорскую броню, а Караксесу обзавестись новым росчерком на груди, как Джейсу запретили летать над занятыми эйксами территориями — Вермаксу хватило бы и этого. Отец взялся за них всерьёз, вылетая с сиром Лейнором то вместе, то поодиночке, а мать оставил охранять Тирош; самому Джейсу было поручено патрулировать широкий участок от Перебитой Руки Дорна почти до самых границ королевства в Спорных землях. Будь Бейлон с Тираксесом хоть на год старше — летали бы вместе, с разных концов, а так… — Karaksys! — грозный окрик отца, обращение сразу и к дракону, и к блюстителям пролетел под сводами логова ударом хлыста. Эхо не успело смолкнуть, как на зов своего всадника откликнулся с предвкушающим клёкотом Караксес, завозившийся в своём убежище, полетели команды драконьих стражников, выстраивавшихся перед его убежищем. — Dārilaros ñuhys, Vermakso se aōma dekurātās inkot, — почтительно, но непреклонно обратился к Джейсу старший из них. Принц кивнул, показывая, что услышал его, в последний раз потрепал своего дракона по шее и отпустил его. К нему тут же подскочило несколько драконоблюстителей с шестами, один принял цепи-поводья и потянул за них в сторону отведённой ему пещеры. — Dohaerās, Vermaks! Dohaerās! — дракон зашипел, куда больше ради проформы, нежели из природной злости, и как бы нехотя переставил ноги. — Lykirī, Vermaks! — крикнул ему Джейс. — Ты его слишком опекаешь, — раздался за спиной строгий голос отца. Принц оглянулся; король Тироша был в своём валирийском доспехе, с Тёмной Сестрой на поясе и шлемом под мышкой — вряд ли он собрался составить компанию матушке в полётах над городом. — Он должен сам понимать, когда ему нужно слушаться блюстителей, а так ты перебиваешь их команды своими. Всаднику дракон повинуется в любом случае, но ты же не собираешься сам кормить его и выводить из пещеры, чтобы вычистить за ним дерьмо? Пусть люди выполняют свой долг — не облегчай задачу ни им, ни дракону. Разумеется, тот факт, что с уставшим и потому раздражительным драконом может быть нелегко совладать даже всаднику, отец в расчёт не принимал. — Да, отец, — склонил голову Джейс, избегая ненужного спора. — Что-то случилось? И где Вхагар? — Вхагар в Дорне, — хмуро ответил король Тироша. — Ты отпустил Эймонда в Дорн? — удивился принц. — Дорнийские лорды пытаются сковырнуть Айронвудов, и Визерис великодушно решил их поддержать. Правильно, в общем-то, решил. Чем сильнее Айронвуды будут повязаны с нами, тем спокойнее будет на границах, а пока дорнийцы пускают кровь друг другу, они не будут беспокоить нас. — Думаешь, одна тень Вхагар разгонит всех врагов Айронвудов? Или ты летишь Эймонду на подмогу? — Нет, конечно же, — закатил глаза отец. — Сам справится, а если нет — его проблемы. За их спинами заревел выбравшийся из пещеры Караксес; ловко развернув своё длинное тело, он изогнул шею, нетерпеливо уставившись на своего всадника. Отец улыбнулся ему, и на секунду Джейсу показалось, что он зарычит в ответ, но вместо этого тот просто сказал: — Лейнор Веларион погиб. — Седьмое Пекло! Их сбили? Где? — Нет, хвала богам. — Так как же?.. — Один из пленных волантийцев пырнул его кинжалом в Корзосе. Где-то ведь спрятал, сволочь… Но Лейнор сам хорош — какого Пекла он туда к ним попёрся? Гарем себе из пленников хотел набрать что ли? — Лорд Корлис знает? — Конечно, знает. Ворон прилетел ещё до рассвета, и он сразу вышел в море. Думаю, к закату я его догоню. — И… что теперь? — глупый вопрос, конечно, но пусть отец сам на него ответит, чем Джейс будет додумывать за него. — Корлис заберёт тело, я закончу то, что начал Лейнор, — пожал плечами тот, лязгнув бронёй. — А как же Морской Дым? — Последует за телом. По крайней мере, мы рассчитываем на это. — Как всё это… некстати. Налёт на Лис отложим? — Пока да. Нам для этого нужен Морской Дым, а сейчас ему нужен всадник. — Если Морской Дым вернётся на Дрифтмарк, его может оседлать Монтерис или Люцерис, — принялся рассуждать Джейс. — Вряд ли крови Корлиса хватит для такого, — фыркнул отец. — Обойдёмся без Веларионов. — Дейнерис ещё слишком мала для такого взрослого дракона, — напомнил принц. — К тому же, Морской Дым скорбит… — И без тебя знаю, что мала, — огрызнулся король. — Ничего, найдём другого. — Кого же? Вместо ответа отец надел шлем и отправился к ожидавшему его Караксесу, махнув на прощание рукой: одновременно и «пока», и «свободен», и «сам подумай», и «потом узнаешь». Провожая его взглядом, Джейс понял, что тот нисколько не опечален гибелью родственника, а суровость и строгость сейчас — лишь маска, за которой скрывалось удовлетворение от того, как всё удачно обернулось. Вряд ли отец затевал войну, чтобы освободить драконов для новых всадников, но смерти Лейнора он наверняка был рад и обязательно использует её к выгоде их семьи. Караксес, дождавшись, пока король Тироша устроится в седле, заклекотал, и драконьи стражники бросились врассыпную, а младшие драконы заголосили из своих углов. Кровавый Змей, извиваясь, широкими шагами направился к выходу из логова.

***

Лорд-капитан Эйрион Илилеон Волантиец, захлёбываясь кровью, упал к ногам Эйриона набитым мешком. Броня у стражников наместника Лиса была как будто бы не плохой, вроде бы даже квохорской работы (уж с чем-чем, а с металлом эти козлиные пасынки Валирии работать умели), но никакой доспех не в состоянии защитить человека от валирийской стали, особенно если он не умеет сражаться. — Я вот чего понять не могу, — бросил Моллоно, разделавшись со своим противником, последним из этого отряда. — Их вроде и до хрена, и вооружены неплохо, а дерутся, как дети малые, хоть руками бери. Зачем такая стража? — Трахается он с ними, вот зачем, — авторитетно заявил Феннес. — Или смотрит, как другие трахаются с его женой. Видал я таких господ. — Смотрел, как трахали твою жену? — одними губами улыбнулся Эйрион. — Ну что вы, капитан! — оскорбился бывший раб из Миэрина. — Я же мужчина, я трахал чужих! — Интересно тогда от чего у тебя член вставал: от чужих жён или от чужих взглядов? Моллоно заржал, как конь, и едва не согнулся пополам, но это было как раз кстати — над его головой просвистела стрела. Свою цель она, однако, нашла. Вольноотпущенник оглянулся на хрипы и бульканье и выругался: — Проклятье, Бо! Сколько раз говорил: не стой у меня за спиной! Летниец с длинными спутанными косами и стрелой в шее ему не ответил. Эйрион вскинул голову, выискивая лучника: проклятый сад дворца наместника с его террасами и галереями давал слишком много возможностей, чтобы укрыться. Но вот капитан скорее почувствовал, чем увидел движение в одном из арочных окон второго яруса, и через пару мгновений оттуда прилетела новая стрела, от которой он спокойно уклонился. В иное время он бы не стал рисковать почём зря и подставляться под чужие мечи и стрелы — всё же место хорошего капитана на мостике, а не в первых рядах десанта, — но в этот раз стоящая перед ними задача несколько отличалась от стандартных, а личный пример в сложном деле укрепляет боевой дух матросов и, что гораздо важнее, дисциплину. Разумеется, на штурм дворца наместника Лиса он вёл только лучших из лучших — три сотни человек, менее десятой части всех своих людей, но это были проверенные ветераны, закалённые во многих боях. — Феннес! — Есть, капитан! Миэринец рванул в сторону, и за ним без лишних указаний бросился ещё десяток матросов, его подчинённых. На зачистку площадки наверху их должно было хватить, а большее их не интересовало. Нужно было найти наместника, и поскорее — вся эта возня с Лисом уже начала выходить боком каждому из её участников. Когда речь заходила об очередном весьма прибыльном дельце, слова у Риндуна не расходились с делом (хоть он всегда говорил больше, чем было нужно). Приняв решение ввязаться в намечавшуюся войну на Ступенях против Волантиса, король-адмирал решил схитрить и запросил у Нового Фригольда задаток в триста тысяч золотых онеров и обязательство снабдить его флот всем необходимым для атаки на коммуникации Тироша и закатников. Триархи согласились и прислали эмиссаров с красивым каперским патентом, который Ракаллио полюбил разглядывать и заставлял грамотеев перечитывать его себе вслух раз за разом. В назначенный день весь флот Риндуна и его лордов-капитанов снялся с якоря у Когтя и через Летние острова отправился к пресловутым золотистым гаваням Лиса, о которых, не переставая, трындел павлин Лохар. Месяц пути король-адмирал развлекал себя и волантийских гостей беседами, пирушками, возлияниями, шутливой борьбой, петушиными боями (будучи большим любителем этих забав, пират всегда возил с собой птиц). Корабли вошли в порт Лиса, где их уже ждали, как дорогих гостей, и посаженный триархией Фригольда наместник, и магистры города, но вместо эмиссаров по сходням на белокаменные плиты скатились их головы, а следом за ними на берег высыпали спущенные с цепи пираты. Сперва казалось, что охрана наместника дрогнула — первый натиск вкупе с эффектом неожиданности едва не стоит волантийцу жизни, но, вопреки расчётам Ракаллио, его гвардейцы дрались отчаянно, храбро и не жалели себя, защищая своего эйкса и честь Фригольда. Даже поднявшееся восстание городской бедноты, науськанной магистрами и ударившей в спину волантийцам, не дало атакующим головорезам короля-адмирала решающего преимущества. Видимо, наместник накануне расщедрился на богатую жертву какому-то богу, и довольный благодетель его защитил, позволив улизнуть. План, который они выстроили с послами лиссенийских магистров в Меновом Береге, отправился прямиком в Седьмое Пекло. Вместо молниеносного натиска пиратов, поддержанного мятежом лиссенийских граждан и ополчения, они столкнулись с городскими боями: волантийские гвардейцы с упорством и героизмом обречённых встали на защиту дворца наместника и собственных казарм, но остальной город был для них потерян в первые же пару дней. К утру третьего дня боёв под контролем пиратов оказалась площадь Пяти Гонфалоньеров вместе с магистерием, а в полдень Риндун возложил себе на фиолетовую, патлатую башку возмутительно безвкусную корону из золота с крупным жемчугом, плюмажем из перьев летнийских птиц и меховой оторочкой, провозгласив себя королём Лиса и Василисковых островов. Едва напялив на себя это пошлое убожество, Ракаллио решил исполнить свою давнюю мечту и объявил об отмене рабства в Лисе. Возможно, он думал, что это поможет ему завоевать симпатии лиссенийцев и окончательно сломить сопротивление Нового Фригольда, но по мнению Эйриона это было форменным идиотизмом, только добавившим им проблем. Закатив «коронационный пир», король-адмирал как будто бы и забыл про волантийского наместника. Обретшие формальную свободу рабы бросились вымещать накопленную злобу на своих бывших господах, грабя, насилуя и убивая с благословения своего «народного» короля. Магистры, вместе с теми оставшимися верными рабами и наёмниками, что раньше помогали пиратам теснить волантийцев, закрылись в своих палатах и отбивались от бедняцкой толпы, жаждущей их богатств. Люди Ракаллио, не получив конкретного приказа, и не подумали придерживаться плана; вместо борьбы с оставшимися волантийцами, они праздновали коронацию своего адмирала, вместе с восставшими рабами грабили магистров и тут же бились с ними на смерть из-за добычи, насиловали горожан — словом, вели себя как порядочные пираты. Без указаний своего предводителя лорды-капитаны оказались предоставлены сами себе. Мальтак Узкий полностью поддерживал своего короля-адмирала, и его люди пили и трахались, как в последний раз, ругались и резали друг друга из-за награбленного. Пара десятков человек из команды Эйриона тоже попытались было устроить подобное, но капитан быстро напомнил своим матросам, что добычу можно делить только после победы, которой они пока что не достигли. Применять к ним традиционные наказания Илилеон не стал и приказал сержантам вздёрнуть их побыстрее. Дав в мыслях Ракаллио день на гулянку, по его истечению капитан принялся воплощать изначальный план самостоятельно, пока пиратское войско окончательно не растворилось среди безумных толп. Разумеется, с некоторыми корректировками. Жао, как всегда, проявил свойственные его народу осторожность и выдержку, и не стал отходить далеко от порта, предпочитая прочно контролировать подходы к нему. Эйриону решение старика понравилось: тот, хотя и бывал редкостным говнюком, всегда, когда шёл на дело, оставлял в стороне свои поросячьи проклятия и не забывал прикрывать тех, кто находился с ним по одну сторону меча. Безудержный кутёж Риндуна итийцу нравился не больше, чем Илилеону, и два лорда-капитана столковались действовать сообща без особых проблем, разделив заботы по сохранению порядка у гаваней и складов. Шарако Лохар, приведший своих людей домой, сперва рвался быть везде и всюду первым, хотел прославиться как победитель волантийцев, разбивший оковы второго рабства Прекраснейшей из Дочерей Валирии, потом как защитник магистров, потом как заступник простых горожан от распоясавшихся бедняков, но сил его людей явно не хватало на столь амбициозные цели. На Риндуна, после его выходки с коронацией, Лохар смотрел волком, и каждый час бездействия адмирала, когда Прекраснейшую из Дочерей насиловали и рвали на части четыре силы, заставлял его всё ближе подходить к черте предательства. Эйриону даже не нужно было ничего рассказывать или убеждать лиссенийца, только озвучить условия, которые тот тут же принял. За неделю фактического безвластия в городе позиции набравшей было партии магистров-пантер, сторонников восстановления независимости, изрядно пошатнулись: те, кто предпочёл сотрудничество с Волантисом обвиняли их в том, что это милостью пантер Жемчужину Южных морей грабят оборванцы всех мастей; схожие мысли посещали и сомневавшихся, и даже тех, кто сперва поддержал идею переворота. Поэтому, когда Илилеон пришёл с Шарако к мятежным магистрам и поинтересовался, не утомили ли их грабежи, те ухватились за возможность навести порядок, как утопающий цепляется за последнюю соломинку. Сверху раздался короткий возглас, и с балкона прямо на беломраморные плиты садовой дорожки выпал давешний стрелок. — Чисто! — крикнул свесившийся через перила Феннес. — Какое «чисто», он же живой, — удивился Лисаро Рогаре. Сыночка того самого магистра, от одного имени которого Шарако исходил на яд, желчь и дерьмо разом, пришлось взять с собой по трём причинам. Во-первых, пантеры хотели создать видимость своего участия в штурме дворца на самом высоком уровне, а Лисаро оказался единственным достаточно высокородным юнцом, и к тому же достаточно безбашенным и честолюбивым, чтобы вызваться самому. Чтобы стать магистром после смерти отца родового имени Рогаре ему могло и не хватить (не после авантюр Лисандро), поэтому он старался создать себе собственную репутацию. Во-вторых, дворцовые покои Лисаро знал не по наслышке — Рогаре жили здесь, пока их не выставили за порог собственные сограждане и волантийцы. Эйрион готов был поставить полпинты собственной крови на то, что старик Лисандро каждую ночь видит во сне своё триумфальное возвращение на пригретое место, однако наяву Рогаре такое счастье не грозило. Наконец, в-третьих, Рогаре выделили сотню своих людей для прикрытия наследника патриарха, а мечи при штурме лишними не бывали. — Тем лучше, — кивнул Эйрион и, подойдя к ещё живому, стонавшему стражнику, ткнул его носком сапога. Тот не отреагировал, и тогда капитан приставил Радость к его горлу. — Где наместник? — Я-а… — Повторяю: где наместник? Скажешь и умрёшь быстро. — Я н-ничего н-не с-скаж-жу… — Как хочешь, — пожал плечами Илилеон, пнул для удобства разбросанные руки волантийца и привычным движением отсёк ему кисти. — Но он же может нас выдать! — попытался возмутиться Лисаро под вопли солдата. — Да кому он нужен? Возиться с ним ещё, — ответил за капитана Моллоно и сплюнул прямо в вытекавшую из культей лужу крови. — Как у него только ещё яиц хватило «нет» сказать. А то всё сосунки какие-то… — Видимо, был из ветеранов, — бросил Эйрион, поворачиваясь спиной к тому, кто ещё толком не перестал быть. — А это домашняя гвардия. — Во всех смыслах домашняя. Я бы даже сказал постельная, но Феннесу виднее. — Во всех смыслах виднее! — крикнул тот с балкона. — Мы теряем время, — напомнил капитан, и его люди, отобранные и вымуштрованные абордажники, лучшие из лучших, тут же подобрались, подтянулись, готовые к новому броску. — Лисаро? Лиссениец раздражающе тупо моргнул фиолетовыми глазами. Капитан выжидательно развёл руками, и на тёмно-красном лезвии меча сверкнуло солнце — лишь эта угроза, которая и угрозой-то толком не была, а так, напоминанием, заставила недоумка осознать, что от него хотели. Лисандро Рогаре, конечно, тоже не был великим мудрецом, иначе бы не проиграл свою партию игры в престолы пятнадцать лет назад, но сына своего ему следовало учить лучше. — С-сюда, — кивнул наследник Рогаре в сторону прохода под балконом, на котором обосновался Феннес. — Мы почти пришли. Бирюзовый зал здесь. Эйрион шевельнул клинком, и в указанном направлении бросилась тройка матросов. Лисаро на этот раз не стал дожидаться особого приглашения и поспешил следом, а за ним и остальная часть отряда во главе с Илилеоном. — Я вот что подумал, капитан, — вполголоса сказал пристроившийся рядом Моллоно. Другому бы Эйрион приказал не думать, потому что за него думает он сам, но миэринец подавал дельные советы и умел разбираться в людях, иначе бы не выбился в личные помощники. — А если дурит нас этот Рогаре? Мы сейчас в этот зал явимся, а нас там и возьмут тёпленькими. — Рогаре не из тех, кого прощают дважды. Наши головы не помогут ему сохранить собственную, уж это-то он понять в состоянии. Да и наследника своего он бы в ловушку не отправил. — Оно, конечно, так… — Но? — Как бы волантиец этот не сбежал. Кто в эти клоаки полезет? — Тот, кому жизнь дорога. Если не полезет здесь, значит, полезет через бани, а там его ждёт Шарако. — Узко, капитан, очень узко, — о любом риске Моллоно говорил, как об узости пролива, которую кораблю нужно пройти в отлив, да ещё под вражеским огнём и скребя днищем по скалам. В целом он был толковым парнем, но осторожности в нём было ещё больше, чем в старике Жао. Иметь такого человека под рукой всегда полезно: сомневающийся и опасливый способен заметить недостатки даже в идеальном на первый взгляд плане, но собственного корабля Моллоно не видать, как родного отца-дотракийца. — Ну уж точно не щель твоей шлюхи-мамаши. — До мамаши Феннеса ей далеко, — ухмыльнулся пират. С Феннесом, выросшем в том же борделе, он был знаком с детства, и с детства же они не могли выяснить, чья мать была большей шлюхой. Как и всякий другой дворец, место обитания волантийского наместника Лиса, в котором до него жили первые магистры города, а до них наместники Старого Фригольда, был построен с таким расчётом, чтобы покинуть его можно было сразу несколькими тайными путями. Часть из них Лисандро Рогаре, в отместку своим победителям, успел привести в негодность, но большинство из них вели в те районы города, где волантийскому эйксу сейчас было лучше не появляться: порт, ипподром, бордели — так что в случае штурма выбор у наместника был невелик и по сути сводился к двум лазам, ведущим в городские клоаки. Оставалось только изловить волантийцев до того, как они успеют нырнуть в собственное дерьмо. Бирюзовый зал — просторное помещение, практически не имевшее стен, выходило одной стороной к морю, а другой в сады. Пол устилала мозаика из кусочков бирюзы, имитирующая ласковые волны моря, набегающие на песчаный берег, и потолок вторил ей с ярко-голубыми небесами и беломраморной крошкой. Подражание морской стихии, какой её знали хозяева Лиса, удалось, но Илилеон знал и обратную сторону этого онера — ту самую, на которой отчеканен череп. — Красивенько, — присвистнул Моллоно. — И не таких грабили, — напомнил Эйрион. Взять вот хотя бы тот прибрежный дворец на Лэнге… — Рассредоточиться! Однако приказ запоздал. Не успел капитан договорить, как из дверного портала на противоположной стороне зала, вывалилась пара десятков волантийских солдат, а вместе с ними и сам толстяк-наместник. Увидев среди бирюзовых мозаичных волн пиратов, волантийцы не затормозили, а только прибавили в скорости, видимо, решив прорываться. Глупо, очень глупо. — К бою! — рявкнул Илилеон, и сам подскочил к ближайшему волантийцу. Бывший соотечественник его матери поднимал меч удручающе медленно — порой Эйрион недоумевал, почему люди, даже матёрые, закалённые во многих битвах воины, в бою двигаются, как сонные мухи. В прорезях шлема, красивого, но не слишком пригодного для настоящей схватки, лицо волантийца исказила досада, когда он понял, что не успевает выхватить меч, а потом неизбежный страх. Он не успел моргнуть, а уже лишился руки по локоть вместе с мечом, а удар сердца спустя узкое лезвие меча Эйриона вошло сбоку в щель между пластинами доспеха и вышло в подмышке с противоположной стороны. Спихнув с клинка испускающего дух противника, капитан повернулся, уже ища взглядом нового. Очередной волантиец, на этот раз с пышным офицерским плюмажем из перьев, хотя бы успел подготовиться и сразу встал в защитную стойку. Удар Радостью он принял на прямоугольный щит, и клинок соскользнул, оставив на круглом металлическом выступе глубокую зарубину. В следующий миг волантиец попробовал контратаковать, но опять слишком лениво. Отразив чужой выпад, Илилеон разочарованно скривил губы и, сделав обманный финт, ударил прямо в глазную щель. Пока офицер падал, Эйрион успел оглянуться. Вокруг кипела жаркая схватка: под лазуритовым небом-потолком звенели мечи, кричали в боевом кураже и горячке сражающиеся, по бирюзовым мозаичным волнам уже настоящими волнами бежала ярко-красная кровь. Не хватало только свиста стрел да бортовой качки, а так этот бой ничем не отличался от сотен и сотен других. Взгляд капитана выцепил Феннеса, почти перерубленного пополам; что ж, незаменимых нет. Зелёная борода мирийца Мороша стала бурой из-за крови, но он всё ещё махал своими топорами. Моллоно тоже держался, как и его люди. Лисаро кое-как рубился с каким-то волантийцем, таким же неумёхой, окружённый кольцом своих телохранителей; Эйрион, сделав пару шагов, проскользнул между ними избавил последнего от затянувшейся смерти — вряд ли бы её причиной стал Лисаро, однако оставлять стражу наместника в живых в их планы не входило. Откуда-то из гущи боя вынырнул смеющийся дурак Шарако, отсалютовал сразу обоими своими мечами Илилеону, и тут же скрестил их с гвардейцем. Вокруг прибавилось лиссенийцев; стало быть, поэтому наместник не стал тормозить и бежать от людей Эйриона — их уже преследовал Лохар и бежать было некуда. Что ж, тем лучше. Сам наместник обнаружился машущим мечом в самом центре схватки; будь он лет на двадцать моложе и стоунов на пять-шесть легче из него вышел бы сносный противник, но сейчас почти бывший правитель Лиса был далёк от этого. Отчаяние, столь явно читаемое на его лице, с каждым ударом сердца всё больше напоминало маску смерти — эйкс, несмотря на комплекцию, был тигром, и уже несомненно понял, чем кончится бой; другое дело, что, видимо, слоновьей крови в нём тоже было изрядно, раз он так его боялся. Нужно было заканчивать. Радость взлетела и со свистом опустилась на ближайшего солдата, снеся ему полчерепа. Выпад-другой, и ещё один вопящий волантиец уставился на кровоточащую культю, где только что была его рука. Ещё один взмах меча — и пал последний гвардеец, стоявший между капитаном и наместником. Эйрион почувствовал, как его захлестнул азарт хищного зверя, загнавшего жертву, но глаза предельно чётко показывали и противника, и то, что было вокруг них. У эйкса, и без того по-валирийски белокожего, кровь вовсе отлила от лица; Илилеон увидел, как губы волантийца беспомощно шлёпали, не издавая ни звука, а по его рыхлым, небритым щекам и толстой шее сбегали крупные струи пота, стекая за сырой и грязный воротник. Эйриону стало противно: трусов он мог понять, но нерях не любил. Досадливо поморщившись, он перехватил Радость и единым движением снёс эйксу голову. Сперва по полу покатилась она, а следом, опоздав на долю мгновения, рухнуло тело. Кто-то из своих заметил коренной перелом и радостно заголосил; пока все оглядывались, закончилось несколько схваток — пираты, в отличие от волантийцев, мешкать не привыкли. Вскоре всё было кончено. Тяжело дышащий Лохар с порезом на руке, подошёл к Эйриону. — Ну ты и говнюк, Илилеон, — заявил он. — Я же хотел эту свинью сам зарезать. — Ты мне ничего не сказал. — Я его специально сюда гнал, когда он к баням сунулся! И вообще, я, как лиссениец… — Имел полное право, да, но что поделать, если я оказался ближе. Предлагаешь его оживить и попробовать снова? — Да хрен уж ему, а не новая жизнь, — Шарако поморщился и плюнул прямёхонько в подставленную щёку покойника. — Но ты мне должен, понял? За неполученное удовольствие. — Я запомнил, — серьёзно кивнул Эйрион. Лохар при всех его странностях и заскоках неизменно показывал себя надёжным союзником и хорошим командиром — плохих у Риндуна не было. Вести с ним дела было вполне удобно, при определённой оговорке, разумеется: — Любовника себе только сам ищи. — Да я уж понял, что ничего хорошего от тебя не жди. Лохар хохотнул, и тут же скривился и зашипел от боли — видимо, порезом его раны не ограничивались. К капитанам подошёл Лисаро Рогаре. — Я благодарен… Вы избавили Прекраснейшую из Дочерей Лиса… я хотел сказать, Старой Валирии, то есть Жемчужный Лис, от невыносимого ига Валирии Новой… Нового Фригольда, и все жители, и магистры, и свободные рабы… то есть и магистры, и свободные граждане… — наследник Рогаре перепрыгивал с тирошийского на лиссенийский и обратно, путался в заученных словах, рождая восхитетельные в своей абсурдности противоречия. Видимо, участие в штурме дворца и близость к смерти в первом бою отшибли ему память. Ладно хоть не обделался от страха, а то многие новобранцы встречали победу без единой царапины, зато с полными штанами дерьма. — Это навсегда останется в истории города… — Мы и жизнь твою спасли, хоть твой отец этого и не заслуживает, — не преминул напомнить Шарако. Пираты заржали, как кони: хохот над дурацкой шуткой — естественная реакция после боя, но не своевременная. Эйрион вскинул руку, и все разом заткнулись. — Мой отец узнает об этом, — гордо вскинул голову Лисаро. — Он достойно вас вознаградит, особенно когда вы принесёте ему голову наместника и уймёте своих… э-э-э… друзей. — Это если Ракаллио решит уняться, — возразил Лохар. Эйрион шагнул к откатившейся голове наместника и поднял её за бело-золотые волосы. На одутловатом лице волантийца застыла уродливая маска страха, из-за чего оно стало ещё более непривлекательным. И это ведь Старая Кровь!.. Шарако ведь прав: «если Ракаллио решит уняться». Заставить его вернуться к настоящим делам, когда он сам того не желает, практически невозможно, и свои способности убеждения в отношении этого непробиваемого самодура Эйрион не переоценивал. Мало того, что всем приходилось мириться с его самодурством и изменчивым, как ветер в море, настроением, теперь приходилось учитывать и его оторванные от реальности планы и мечты. По всему выходило, что «униматься» Риндун не собирался, а время утекало сквозь пальцы. В любой момент могли нагрянуть остатки волантийского флота — драконьи налёты его, конечно, изрядно потрепали, но пьяной разобщённой толпе хватит и этих подранков. В конце концов, король Тироша мог заявиться на огонёк собственной персоной, а то и с помощниками — со спины Кровавого Змея разницы между волантийцами и пиратами наверняка нет. Чтобы говорить с Таргариенами, требовалось навести порядок в Лисе, причём чем раньше, тем лучше — с городом, где царит безвластье, церемониться никто не станет. Илилеон, склонив голову к плечу, в раздумье глядел в остекленевшие глаза наместника. Риндун мешал собственным же людям и союзникам, как имеющимся, так и потенциальным. К тому же эта идиотская «коронация» и не менее идиотские «указы»… Риндун мешал, и с этим нужно было что-то делать. — Наш адмирал занят, а он очень не любит, когда его отвлекают от важных дел. Моллоно, найди его и скажи, что его приказ исполнен, и наместник мёртв, можешь даже этот подарок преподнести «Его Милости», — новый «титул» их адмирала Эйрион произнёс с сарказмом; кто-то не удержался и фыркнул, многие заулыбались — это хорошо. — Только не слишком торопись. — Насколько «не слишком»? — деловито уточнил миэринец. — До утра терпит. Наверняка ещё не все волантийцы перебиты, а приглашать адмирала во дворец, где его может ждать засада или шальная стрела нельзя — он этого не поймёт. Верно? — Да, небрежности Риндун не прощает, — протянул Лохар; в прищуренных фиолетовых глазах проскользнуло понимание грядущего. Шарако хоть и был напомаженным дураком, но он был сообразительным напомаженным дураком — другие при Ракаллио в лорды-капитаны не выбивались. — Пусть дворец зачистят. — Отец хотел бы, чтобы… Он хотел бы удостовериться… — проблеял что-то Лисаро. Наверняка его старик хотел проверить какие-нибудь тайники, оставшиеся с его правления, что-то по любому должно было уцелеть. Эйрион успокаивающе улыбнулся перенервничавшему наследнику магистерского дома и по-свойски положил руку ему на плечо, словно они с ним старые приятели: — Удостоверится, не переживай. Это ведь твой первый бой, да? Вполне неплохо для первого раза. Скольких убил? — Н-не знаю, не считал. — Я помню троих, — ложь, но этот придурок сейчас едва ли вспомнит, сколько у него пальцев на руке. — Может быть… — Отличный результат, можешь мне поверить. Я в первом бою завалил только одного, — снова ложь, но никто не проверит, а очевидцы гостили в Седьмом Пекле уже который год. — Вообще, это надо отпраздновать. Ничто не заставляет тебя чувствовать себя более живым, чем кровь врага на мече и девка на члене. Смекаешь, к чему я? — Наверное… Наверное! Нет, Лисандро определённо нужно найти себе запасного наследника, его сын-идиот окончательно угробит семью. — Я знал, что ты смышлёный парень! Но, как придёшь домой, передай своему отцу, что мне с ним нужно потолковать, я зайду чуть позже. А потом уж он удостоверится… В чём он там хотел удостовериться? А, впрочем, не моё дело. Ты, главное, про дело передай, ладно? На лице Рогаре отобразилась напряжённая работа мысли, но он всё же кивнул. Оставалось надеяться, что папаша не тупее сына.