Третья голова дракона

Сир Эйрион Илилеон, гонфалоньер и адмирал Вольного Лиса Ещё не родившийся день обещал быть таким же знойным, ярким и безоблачным, как и его предшественники. На западе поднимался высокий правый берег Серноводной, каменистый, стеклянистый, неприветливый, а над ним на темнеющем небе догорали последние звёзды, гаснущие, как последние свечи в святилище умирающего бога, от которого отвернулись верующие. Дальше, за гребнем обрыва, где миазмы и испарения ядовитой реки уже не так беспокоили, должен был возвышаться оплот Уллеров, судя по всему, тоже весьма неприятное место. Здесь же, на левом берегу было не лучше: светлеющее на востоке, розовато-жёлтое небо заслонял от взора изуродованный природой и историей серо-бурый лес. Искривлённые сучковатые ветви, похожие на руки покойников, постукивали друг о друга, редкие угольные, будто сожжённые, но мясистые листья тревожно шелестели, хотя даже ветер, переменчивый дорнийский ветер, нежный на рассвете, как верная любовница, и беспощадный в полдень, как палач, ещё спал. Моряки маленького эскорта во главе с Моллоно, напряжённо зыркали по сторонам, жались к доставившей их лодке и оглядывались на оставшуюся на рейде ладью, но и не думали роптать: Эйрион с ними бывал и не в такой заднице, а за сомнения в его действиях можно было лишиться не языка, а жизни. — Рассвет скоро, мой адмирал, — напомнил миэринец и покосился на корабль, бросивший якорь у противоположного берега. — Скоро птички наши поднимутся. Эйрион только пожал плечами — даже если сопровождавшие их Таргариены на своих драконах поднялись в небо прямо сейчас, то они ничего бы не увидели, он был уверен в этом точно так же, как и в том, что их сейчас никто не тронет. Момент выбран верно, место подходит, осталось самое простое и самое сложное. — Ждите здесь, — приказал своим людям адмирал. Закинув на плечо тюк с посудой и принцевым тряпьём, он дал пинка связанному пожилому рабу, заставляя его подняться с земли, и решительно двинулся вперёд. До восхода нужно было успеть взобраться на ближайший пригорок и подготовиться. Лес на левом берегу Серноводной выглядел как один большой могильник и пах соответствующе. На первый взгляд деревья казались мёртвыми: стволы иссушило бессердечное и непобедимое дорнийское солнце, костлявые ветви почернели от пламени бесчисленных пожаров, рождённых как природой, так и драконьим пламенем прошлых войн, а листья, отравленные ядовитой водой реки, тёкшей из самого сердца этой убогой земли, выглядели так, словно их терзала дюжина болезней, а под ногами хрустели сучья, в предрассветных сумерках удивительно похожие на кости. И всё же лес был жив. Любой пират, проведший в море и набегах Ракаллио Риндуна хотя бы год и оставшийся в живых, неизбежно развивал в себе умение предчувствовать опасность, замечать то, что обычно ускользало от внимания его менее удачливых товарищей и сухопутных крыс, видеть наперёд. Прокладывая себе путь через бурелом, Эйрион явно ощущал на себе внимательный взгляд четырнадцати сотен глаз. Почти на грани слышимости раздавались шепотки, уханье, скрипы, шипение — обитатели леса обсуждали вторгнувшихся на их территорию людей. Ощущение того, что за ним наблюдают, было знакомым — в лесах Василисковых островов и даже на Лэнге на него смотрели также, но напасть не решались. Внезапно раб, которого Эйриону почти приходилось тащить на привязи, как упиравшегося осла, невнятно замычал; не будь его рот забит кляпом, он бы кричал, имей на это силы. Илилеон обернулся и дёрнул крепкую верёвку на себя, подтягивая к себе почти голого старика, и тот, виданное ли дело, сам почти бросился к нему в объятия, одновременно пытаясь скакать на одной ноге. Эйрион нахмурился, но всё же посмотрел туда, куда хотел раб, и тут же схватился за стилет — к правой ноге невольника, ровно посередине бедра, присосалась тварь, напоминавшая пиявку. Неведомое создание в два пальца толщиной маслянисто блестело и подёргивалось, явно желая покрепче вгрызться в жёсткую старческую плоть. Не церемонясь, адмирал подцепил мучнисто-белую тварь остриём стилета и отодрал от стонущей жертвы. Пиявка, продемонстрировав бесчисленное множество маленьких острых зубов, полетела на землю, где встретилась с адмиральским каблуком. Существо противно хлюпнуло, словно раздавленный подгнивший фрукт, и забрызгало босые ноги раба жёлто-красным вонючим киселём внутренностей. Старик протестующе зашипел и принялся сучить ногами — должно быть, пиявка насквозь состояла если не из чистой кислоты, то из яда, — но крепкая затрещина заставила его успокоиться. Эйрион осмотрел идеально ровную кровоточащую ранку на бедре раба и кольнул туда стилетом. Старик, ещё не пришедший в себя после «вразумления» только часто задышал и заскулил; не обращая на него внимания, пират быстро обхватил будущую язву пальцами и с силой их сжал, выдавливая кровь — яд следовало выпустить, пока он не распространился по жилам. Смотря за тем, как величайшая ценность наступающего дня стекает по тощему бедру, Илилеон не сдержал ругательства. Как это всё было невовремя! Раба нужно было одеть, а не тащить в одной набедренной повязке через лес, но сейчас сокрушаться было поздно. Порченая кровь могла всё обесценить, но возвращаться на корабль за другим невольником означало потратить драгоценное время, которого у него оставалось не так уж много. — Всё же сентиментальность — ужасная глупость, эйкс, вы не находите? — по-волантийски поинтересовался он у старика, распрямляясь. Раб, когда-то бывший эйксом Нового Фригольда, многократно переизбираемым триархом Вогарро Вассаром что-то промычал в кляп. Дурацкая сентиментальность, непонятно отчего проснувшаяся мстительность и возможность совместить приятное с полезным ставили под угрозу весь замысел, с таким трудом выпестованный Эйрионом. Лохар или Жао бы отвесили рабу ещё одну затрещину или вовсе запинали до смерти, но Илилеон прекрасно понимал, что в чём-чём, а в случившемся он мог винить только самого себя, да и невольник был нужен ему живым. Взглянув на светлеющее небо, пират недовольно цокнул языком и дёрнул верёвку, подгоняя старика. Времени оставалось совсем немного, и им нужно было ускориться, чтобы успеть. Пусть это будет уроком ему на будущее — нельзя идти на поводу у эмоций. Пригорок, прыщ над плоским левым берегом реки, покорился им сразу, будто лес, впечатлённый расправой над одним из своих обитателей, понял, кто продирается сквозь его чащобу и побоялся чинить ему новых преград. На самом краю его гребня поверженным титаном лежало поваленное дерево, с растрескавшимся белым, словно мрамор, стволом и чёрными ветвями. По счастью, вывороченный ком земли создавал небольшую площадку, неровную, зато открытую на юг, восток и запад: с неё открывался прекрасный вид на реку, лес (если вид на Серноводную и этот мерзкий лес можно было назвать прекрасным) и противоположный берег. Довольно кивнув сам себе, Эйрион дёрнул раба за верёвку, подзывая к себе, и повязал свободный конец на подвернувшийся корень, практически не оставляя пленнику свободы для манёвра. В том, что бывший эйкс и триарх захочет сбежать, он был уверен, как и в том, что сил у старика на побег нет. Последнюю неделю его постепенно ограничивали в пище, а два дня назад по указанию адмирала и вовсе стали морить голодом; к тому же, чтобы избавиться от морских узлов, которыми были завязаны его путы, нужно было либо уметь их развязывать, либо иметь нож, а Илилеон был достаточно благоразумен, чтобы убедиться в отсутствии у узника лишних навыков и предметов. Пока Вассар обессилено привалился к дереву, Эйрион быстро, но без суеты принялся готовиться к ритуалу. Из тюка один за одним были извлечены плащ, дублет, штаны и рубаха принца Эймонда Таргариена, обагрённые его драконовластной кровью, щепки для розжига, широкая, плоская чаша из обсидиана и небольшой обсидиановый же диск. Стоять на земле ровно упрямая посудина не желала, и с одного бока её пришлось подпереть подвернувшимся камнем. На дно её отправились принесённая с собой растопка и короткий отрез растрёпанного каната — местной древесине Илилеон не доверял. Рядом с чашей Эйрион сложил стопкой измаранную принцеву одежду и постелил рядом платок, на который извлёк из-за пазухи древний ритуальный нож, тоже из обсидиана. — Чем-то похоже на приготовления к трапезе, вам так не кажется? — с улыбкой спросил пират у своего раба. Тот только испуганно таращился на него полубезумными от страха глазами. — Эйкс, вы помните гелу Сейру Таргариен? Бывший триарх, зацепившись за знакомое имя, усиленно закивал в отчаянной и беспочвенной надежде спастись. Эйрион удовлетворённо кивнул, резанул ножом кончики пальцев на левой руке и принялся обводить ими края чаши, напаивая её своей кровью. — Понимаете ли, — сказал он между делом, — я — её внук, сын гелы Визерры. Просто хотел, чтобы вы это знали. Вассар замычал и забился в своих путах, не в силах вырваться. Если бы он мог обделаться — непременно бы это сделал, но кишечник и мочевой пузырь его были пусты, об этом адмирал позаботился отдельно: во-первых, возиться с чужим дерьмом не хотелось, во-вторых, это бы испортило ритуал. Давным-давно, в совсем другой, ещё детской жизни, принцесса Сейра любила рассказывать внуку о Волантисе, расписывая его достоинства и недостатки, вспоминая приёмы, которые она устраивала в своём роскошном красно-чёрном дворце, решения, которые она принимала, и судьбы, которые она вершила. Вспоминала она и про своих друзей (как выяснилось, все они оказались друзьями мнимыми) и про недругов; о каждом из них леди-канцлер Тироша говорила, не стесняясь в выражениях, но больше всего доставалось Вогарро Вассару. Уже повзрослев Эйрион понял, что его бабка стала триархом во многом благодаря тому, что в своё время догадалась ухватиться за член Вассара, но его попытки избавиться от неё, когда связь с опальной гелой стала ему мешать, не становились от этого менее мерзкими. К тому же, достопочтенный эйкс пытался убить не только гелу Сейру, но и её новорождённого внука. Сам Эйрион, говоря откровенно, за такое мстить бы и не стал — дело давнее, сам он в нём замешан не был, а кроме того, Вассар всё равно не добился желаемого и давно уже превратился в памятник своим былым дням. Однако, когда Деймон при капитуляции Волантиса потребовал заложников, адмирал поддался внезапному порыву и запросил себе в качестве трофея семейство Вассара. Старокровные с готовностью пошли на встречу, предложив в довесок ещё нескольких его приспешников, что было весьма кстати — живую кровь Старой Валирии достаточной степени чистоты найти было сложно. В известном роде это стало совмещением приятного с полезным, и младший Илилеон рассчитывал, что новости о старом знакомом и его незавидной судьбе доставят старой принцессе удовольствие — бабка всегда любила красивые жесты и маленькие представления. Подняв взгляд, Илилеон увидел, как над уродливым лесом на жёлто-розовом небе показался первый луч солнца. Заболтался, чуть не прозевал! Он подхватил обсидиановый диск, обтёр его с обеих сторон окровавленной щёпотью и, примерившись, поймал им солнечный луч. — Vēzos sīmonis ondoso jaehoti tepilla sparo syt mazverdas vȳho. Pōjon perzōñe ojehiknon kesās īloma! — провозгласил он на высоком языке. В толще тёмного камня вспыхнула неестественно яркая и светлая искра, чей свет слепил и не ослеплял. Эйрион аккуратно навёл луч, исходящий от диска, на содержимое чаши, и растрёпанный канат немедленно вспыхнул, а от него занялись и щепки. Довольный результатом, адмирал облизнул пересохшие губы, и отложил в сторону потухший диск, выполнивший своё предназначение. Светлое пламя в чаше разгоралось быстро и не давало дыма — верный признак того, что всё идёт, как и положено. Жертвенный огонь разгорался, не поднимаясь при этом выше краёв чаши, и, стоило ему окрепнуть, Эйрион скормил ему рубашку пленного принца. В том, что кровь на одежде, действительно валирийская он успел убедиться ещё в море, а высохшей грязью можно было пренебречь, её немного. — Bisriot ānogrot irughan. Ojehikiātās bono aemas ūō perzomy. Следом за рубашкой отправились и остальные вещи, и каждую из них пламя принимало радостно и жадно, с каждым разом вспыхивая задорнее и ярче. Снова подобрав каменный нож, Эйрион занёс руку над огнём, не имевшим жара, и медленно провёл им по левой ладони. Из глубокого пореза в чашу полилась струя крови. — Ñuhot ānogrot irughan. Ojehikiātās yno perzomy. За количеством собственной крови следовало строго следить. Не будь этой злополучной пиявки, Илилеон ограничился бы символической чашкой, но опасения об испорченной ядом крови эйкса-раба были слишком серьёзны, поэтому пришлось дать пламени больше. Для верности сцедив последние несколько капель, адмирал отнял руку, порез на которой тут же начал затягиваться, и направился к старику. Фиолетовые глаза Вассара с мутными, желтоватыми белками остекленели от ужаса, а самого его словно парализовало. Что ж, так гораздо лучше: когда Эйрион проводил ритуал в первый раз, жертва дёргалась и вырывалась, и в итоге больше крови пролилось в пустую на землю, чем на алтарь. Легко подхватив старика за подмышки, адмирал подтащил его к пламенеющей чаше и бросил на землю, придавив ноги коленом. Задрав за спутанные белые космы ему голову, он примерился и быстрым движением полоснул по шее, перерезая артерию. Фонтан почти чёрной крови ливанул в огонь. — Bisriot ānogrot irughan. Ilārza daor ūja jaehenkot perzot yn isas albiot. Ojehikiātās bono jiōrza ūō perzomy. Пламя поглощало чужую кровь, как жаждущий путник в пустыне поглощает воду; перехватив обмякшее тело старика, Эйрион поднял его над чашей — Старой Крови требовалось много. Бывший триарх, отощавший за время своей неволи, был не слишком тяжёл, и в иное время этакое упражнение не доставило бы настоящему моряку хлопот, но сегодня ему тоже пришлось жертвовать, и вскоре он почувствовал лёгкую слабость и головокружение. Пересилив себя, пират продержал труп над чашей ещё немного, а затем отбросил его в сторону; тело сломанной куклой упало на землю, и покатилось вниз по склону пригорка. Забирать его было бессмысленно — лес обещал позаботиться о нём лучше, чем знаменитые вестеросские Молчаливые Сёстры. Отступив на пару шагов назад от чаши, Эйрион устало присел перед ней, привалившись к вывороченному корнями дерева кому земли, как до этого привалился Вассар. Дело было сделано. Огонь в обсидиановой чаше жадно слизывал пролитую в неё кровь, переливаясь всеми цветами в мире разом, светом и тьмой одновременно. Места порезов на ладони и на кончиках пальцев немного щипало и жгло, но инстинктивно взглянув на руку, адмирал не обнаружил ни шрамов, ни каких-либо следов. Фантомные ощущения сбивали с толку не меньше, чем неестественное пламя, но их было проще игнорировать. Наконец, огонь стал ослабевать и постепенно потух. Подойдя к чаше, Эйрион убедился, что она пуста: не осталось ни пепла, ни клочка одежды, ни капли крови, а значит всё прошло, как положено, и кровь Вассара, отравленная или нет, была принята. Пират встряхнулся, прогоняя слабость, и энергично принялся собирать ритуальную посуду; чаша быстро остыла и снова сделалась холодна, как будто в ней и не горел огонь. Закинув полегчавший мешок на плечо, Эйрион быстрым шагом направился вниз по склону к реке. Тела Вассара у его подножия он не обнаружил.

***

— Как можно жить в такой вони? — скривился Моллоно и сплюнул из седла на покрытую стеклянной коркой землю. — Даже от Ксобара так не несёт, а он ведь под себя гадит. — Его моют раз в день, — напомнил Эйрион, как всегда не сдержав смешка при упоминании наказанного им матроса-летнийца. Лишившийся рук и ног воришка умудрился пережить все истязания, и служил на оставшемся в устье Серноводной «Неукротимом ветре» вперёдсмотрящим. Утром его поднимали в люльку на мачте, а вечером снимали, окатывали морской водой, чтобы смыть с него пот, мочу и дерьмо, кормили, а если корабль стоял в порту, приводили ему шлюху, которой тот платил из собственного жалования. После наказания Ксобара воры стали редкостью во флоте Илилеона, причём ещё большей, чем артефакты из Моссовии. И всё же Моллоно был прав: окрестности твердыни Уллеров оказались редкостно вонючим местом, даже более неприятным, чем предполагал по утру Эйрион. Серноводная более чем оправдывала своё название, отравляя своим зловонием пустыню вокруг. На противоположном берегу за маревом, поднимавшимся от нагретой немилосердным солнцем ядовитой реки, поднимались заросли уже знакомого леса, при свете дня ещё более мерзкого и отвратительного, чем на рассвете: то, что казалось в сумерках белым и чёрным, оказалось грязно-жёлтым и бурым. Однако правый берег, по которому они ехали, отличался от левого, как ночь ото дня, хоть это и не делало его краше. Вместо таящих смутную опасность деревьев здесь был только красно-рыжий песок, нанесённый жаркими сухими ветрами из глубин Дорнийской пустыни поверх местного песка, давно обращённого драконьим пламенем в стекло. Кое-где новые барханы, послушные воле воздушной стихии, отступали, обнажая следы прошлых войн, и стеклянные горбы и гребни восставали из земли гордым свидетельством одновременно и таргариеновского гнева, и уллеровской живучести. С безоблачных небес раздался грозный рокот, и в следующее мгновение их маленький отряд всадников накрыла драконья тень. Недовольно морщивший нос Моредо отбросил свою брезгливость и, разинув рот, задрал голову: каждое появление драконов поражало его, как в первый раз. Эйрион и сам поднял взгляд, с прищуром наблюдая за тем, как прославленный Бронзовый Гнев закладывает нарочито ленивый поворот в прямой видимости башен Пекла. Где-то в безмерной голубой вышине звонкой трелью ответила старшему товарищу Орбарис. Чтобы уговорить Белого Принца явиться под стены замка Уллеров лично, да ещё и вместе с сыном, Эйриону пришлось поупражняться в красноречии, но поскандалить всё равно пришлось. Мастер над драконами упорно не желал делать то, что от него требовали, едва ли не с пеной у рта настаивая на подробном и продуманном плане (разумеется, в своей собственной редакции), с деталями которого Илилеон его знакомить не спешил. В конце концов, адмиралу пришлось прибегнуть к угрозе срыва всей миссии: лишь страх вернуться в Королевскую Гавань с пустыми руками и отдать всю славу спасителя злосчастного племянника Чёрным и их наёмнику, заставила принца проглотить свою непомерную гордость и подчиняться приказам бастарда. Каждый драконий манёвр был оговорен заранее, чтобы продемонстрировать дорнийцам всю серьёзность намерений Таргариенов: Эйрион не слишком рассчитывал на священное мирное знамя андалов, под которым им пришлось сейчас ехать, но драконы в небе придавали семицветному стягу дополнительную силу. — Мой адмирал, как бы не застрять здесь. Узко уж больно, — Моллоно привычно осторожничал, почти изводя самого себя почём зря и почти действуя на нервы Эйриону. Если бы миэринец вёл себя иначе, следовало бы как минимум забеспокоиться, а лучше начать искать засады, но верный помощник исправно ожидал от планов самого худшего. В судьбу гонфалоньер оставшегося за песками и морем Лиса не верил, но сетования доверенного помощника считал важной составляющей любого удачного дела — моряки суеверны и Эйрион за годы среди них перенял привычку следовать маленьким традициям и обрядам. От неприятных сюрпризов их должны сохранить драконы в небе и люди на земле, но переброситься парой ритуальных фраз стоило. — Всё в порядке, Моллоно, — безмятежно ответил адмирал, и улыбнулся, но не себе или своим спутникам, а пока ещё невидимым Уллерам. — Я знаю, что делаю. Принцы тоже. — Вы в этом уверены? — Принц Эйгон, может быть, и не воин, но он драконий всадник и, стоит отдать ему должное, понимает общий язык. — А у вас были в этом сомнения, милорд адмирал? — почти с детской непосредственностью поинтересовался Моредо. — Возможно. После первых встреч с Колченогим Принцем у Эйриона сложилось впечатление, что он думает исключительно на высоком валирийском; потом ему показалось, что Эйгону Таргариену хотелось бы, чтобы о нём думали таким образом, но и это не было истиной. Языком их общих предков принц владел настолько свободно, что считать его образ мыслей лишь игрой и притворством было решительно невозможно. Когда ему казалось, что его не видят, он морщился от волантийского акцента, намеренно подпускаемого в голос адмиралом. Иной этого бы не заметил, другой бы не предал значения, третий бы связал это с неприятными воспоминаниями о докучливой бывшей любовнице, но Эйрион после некоторого наблюдения пришёл к выводу, что все три варианта неверны. Впрочем, пришлось признать и собственные ошибки. Казалось, что в теле Эйгона Колченогого умещаются два разных человека: один говорил на общем и был вестеросским принцем, второй изъяснялся на высоком и вот его природу Илилеон постичь пока не смог. Сперва адмирал решил назвать его драконьим всадником, затем мейстером, однако несколько великосветских бесед навели на мысль о восторженном подражателе обращённого в прах Фригольда в дни его силы и славы, и тогда напускная важность стала ужасно забавной. Но и этот образ казался каким каким-то шутовским, ничтожным, несоответствующим тому, что чувствовал и наблюдал Эйрион. Об этом следовало подумать и подумать основательно, но проклятый Дорн с несчастным потерянным принцем не давали времени ни проверить новые догадки, ни поразмыслить над старыми. Оставалось надеяться, что грядущий день и заготовленный план заставят принца Драконьего Сердца раскрыться с нужной стороны, и смутное чувство неприятной загадки рассеется. Их небольшой конный отряд поднялся на край высокого берега Серноводной. Чуть вдалеке поднималась из застывших стеклянных дюн грязно-жёлтая громада твердыни дома Уллеров. Эйрион прищурился: стены Пекла самим своим видом внушали должное почтение, а ощетинившиеся скорпионами и баллистами башни должны были привести в трепет наследников королевы Рейнис. Однако оные наследники не слишком впечатлились: вновь раздавшийся с небес рёв Вермитора можно было счесть признаком чего угодно, но только не трепета. — Мой адмирал, — предупредил Моллоно адмирала, вновь искавшего летающих драконов. Это было весьма своевременно, потому что их ждали. Ровно на дороге, перекрывая путь к замку, стояла группа всадников, точно соответствующая их собственной. Лошади напряжённо помахивали хвостами, бочили и били копытами, и людям стоило очевидного труда удерживать их на месте, да и их самих немало тревожили парящие над головами драконы. На неласковое дорнийское солнце люди Уллеров, казалось, вообще не обращали внимания: лёгкие доспехи, жёлтые плащи и красные шарфы, укрывавшие головы и шеи наверняка являлись не просто следствием жизни в этом земном воплощении какой-нибудь преисподней — при желании в этом можно было усмотреть дипломатичный намёк лорда Пекла о благожелательности и готовности к переговорам. Один из всадников послал лошадь вперёд, и она нехотя сделала несколько шагов, после чего заупрямилась и испуганно заржала. — Да чтоб тебя, скотина!.. — выругался её хозяин и тут же поднял взгляд на приблизившегося Эйриона. — Я — сир Джосс Уэллс. Лорд Уллер приветствует вас, если вы пришли с миром, и ожидает вас в замке. Кто будет вести переговоры? — Сир Эйрион Илилеон, гонфалоньер и адмирал Вольного Лиса, — представился Эйрион и, улыбнувшись нервному дорнийцу, на всякий случай уточнил: — Это я. — От имени его светлости я должен напомнить, что согласно предварительным условиям ваш эскорт должен остаться за стенами замка. — Вы с его светлостью зря себя утруждаете — я не настолько стар, чтобы страдать от потери памяти. Со мной проследует лишь мой оруженосец. Эйрион кивнул в сторону Моредо, и младший из Рогаре выпятил грудь, чтобы казаться внушительнее, но вышло скорее смешно. Ветер растрепал алый шарф, который он намотал себе на голову, и мальчишка походил на этакого цыплёнка, невесть зачем влезшего в седло. Адмирал, щадя его чувства, сдержал смешок, а сир Джосс и вовсе едва удостоил его взглядом. — Он не сможет участвовать в переговорах, — напомнил Уэллс. — Кто бы ему ещё дал рот раскрыть, — снисходительно заметил Эйрион. — Уверяю, мальчишка будет молчать, а если станет мешаться — я отошлю его по первому требованию лорда Уллера. Злоупотреблять гостеприимством его светлости он не станет, поэтому отправится сразу к моим людям. Что-то ещё? — Да. Драконы. — А что драконы? — О них уговора не было. — Вам они мешают? — Э-э-э… — о боги всех морей, такой простой вопрос… — А они не… — Драконам захотелось размять крылья. Они не будут атаковать, если не дать им повода. Клянусь Семерыми, они останутся высоко в небе и не нападут первыми, — для верности Эйрион изобразил на лице самое благочестивое выражение, на какое только был способен, и протянул правую руку к мирному знамени, увенчанному семиконечной звездой. Даже если бы он действительно верил в Семерых, в этой клятве не было ни слова лжи, а лишь полуправда и недомолвки. То ли Уэллс действительно ему поверил (тогда он ещё больший идиот, чем показался адмиралу в начале), то ли ему надоело торчать под солнцем, но дорнийский рыцарь в итоге кивнул, делая чужакам одолжение размером с Бронзового Гнева, и выжидающе уставился на Илилеона. Тот, повторив успокаивающую улыбку, махнул своим людям оставаться на месте и дал своему мерину шенкелей. Конь послушно пошёл вперёд и пристроился справа от кобылы дорнийца-переговорщика. — Старина, а ты всё уняться не можешь? — ласково поинтересовался у него адмирал. — Тебе же незачем и нечем к ней приставать, а всё не имётся. — Природа, — без особой охоты бросил в ответ сир Джосс. — Я, знаете ли, бывал на Лэнге, — раз уж заговорили, то надо продолжать говорить — трёп ни о чём куда лучше обсуждения войны, равно как и напряжённого молчания, и прекрасно усыпляет бдительность иссушенных солнцем невеликих мозгов. — Там есть милая традиция кастрировать мужчин, которые поступают на службу в заведение, которое здесь зовётся перинным домом. Они используют один хитрый способ, и в результате член сохраняет способность стоять, но детей у них больше не будет. Довольно мерзко, я согласен, меня самого передёргивает от этой гадости, стоит о ней вспомнить. Такие откровения не могли не взволновать дорнийца: — Нахрена?! — Понимаете ли, добрый сир, лэнгийцы считают, что нет ничего зазорного или постыдного в том, чтобы сходить в бордель. Как мы ходим в таверны, чтобы пропустить кружку-другую в хорошей компании, так и они ходят поваляться на чужих перинах, причём женщины ходят чуть ли не чаще мужчин. — И мужья им это позволяют? — Конечно, ведь они уверены в том, что их благоверная не понесёт от такого мужчины. Потребность в мужском внимании у женщины удовлетворена, а значит она не будет искать себе любовников. Свободные лэнгийцы не позволяют такого насилия над собой и, соответственно, нежелательная связь может принести нежелательные плоды. — Мерзость какая, — поёжился сир Джосс, видимо, представив себе кастрата, ублажающего его жену или подружку. — Далёкая страна с чуждыми нам нравами, — с готовностью согласился Эйрион, и продолжил рассказ, используя знакомое каждому моряку искусство сочинения баек, в которых быль и небыль удивительным образом сплетались в странный узор. Уэллс слушал, развесив уши, лишь успевая вовремя дивиться и задавать очевидные вопросы, лишь подстёгивающие воображение Илилеона, отходящего всё дальше и дальше от правды. Между тем они приближались к стенам Пекла. К замку жались лачуги подданных лорда Уллера; Эйриону одно время казалось, что более убогих домишек и халуп, чем на востоке Дорна он не видел, но местные жители сумели его удивить. Судя по всему, свои жилища они строили на фундаменте давно уничтоженных домов, выгребая из бывших подвалов песок и ставя низкие стены с плоскими крышами. Народу на главной улице, ведущей к воротам, почти не было. Скорее всего, все горожане поспешили укрыться от солнца, но их сюзерену могло прийти в голову и приказать не высовываться. Соображения могли быть разными: чтобы не мешались, чтобы не увидели, как он сговаривается с драконами, чтобы не оскорбляли взор высоких гостей своим убожеством, наконец… — Чем живут ваши люди? — с искренним любопытством поинтересовался Илилеон у Уэллса. Узнать это было полезно не только ему, но и Моредо — растить из зятя-оруженосца тупого рубаку адмирал не хотел. Таких он мог найти и набрать сколько угодно, а вот с верных и умеющих думать приходилось уже искать. — Служат милорду Уллеру, — с не менее искренним недоумением ответил рыцарь. — Это понятно, но ещё? Я не вижу вокруг замка пахотных земель или пастбищ. — Они севернее. У своего истока Серноводная ещё не настолько… — Серноводна? — улыбнулся Эйрион. — Да. К тому же вокруг оазисов полно. Где скотину кормят, где зерно растят, где фрукты. У милорда Алтона здесь шахты рядом, причём не только железные, вот, и копается там чернь. Как пришли драконы всё, конечно, развалилось… — сир Джосс многозначительно посмотрел на собеседника, словно именно он их и привёл в поводу. — Но дед милорда их восстановил. — Вот как… Стало быть, убийцам Мераксес и королевы Рейнис пришлось несладко. Оно и понятно, Завоеватель не мог пройти мимо замка тех, кто лишил его любимой жены. Если смотреть на их положение отстранённо, падение знатного семейства могло вызвать жалость, сродни той, что испытывает добропорядочный горожанин, подающий нищему милостыню у входа в храм; с другой стороны, как потомок Таргариенов и чистокровный валириец Эйрион не мог не признать такую судьбу справедливой. Чем ближе они подъезжали к Пеклу, тем яснее становилось видно, что замок состоит из сплошных заплаток. Возможно, когда-то он и был выполнен из камня с одной-единственной каменоломни, но с тех пор его не раз и не два посещали драконы Таргариенов, да и время его не пощадило. Блоки из относительно свежего и чистого песчанника соседствовали с оплывшими огарками — свидетельством Первой дорнийской войны. Как и весь край, оплот его хозяев показался Илилеону неопрятным, неряшливым и противным. Тяжёлые ворота в Пекло ради них открывать полностью не стали, но даже калитка оказалась достаточно высокой, чтобы можно было проехать через неё не спешиваясь. Первым через них проехал один из людей сира Джосса, а за ним, по приглашающему знаку рыцаря, проследовали Эйрион с Моредо. Внешний двор, в который они попали, показался им тем самым Пеклом: казалось, они попали в каменный мешок, который зачем-то скрестили с жаровней. Солнечные лучи нагревали стены, а те, поглощая его, нагревали и воздух вокруг, к тому же нестерпимо хотелось жмуриться, но адмирал заставил себя смотреть по сторонам. Как и следовало ожидать: дозоры на стенах, нацеленные в небо скорпионы на башнях, привратники при оружии… А вот подъёмный механизм у ворот не виден, должно быть, скрыт в толще стен. Что ж, это разумно, но с этим им придётся разбираться уже по ходу дела. Или не придётся, если Белый Принц со своим сыном сделают свою работу хорошо. Пространство между внешней и внутренней стеной они преодолели быстро, но перед вторыми воротами всё же пришлось вылезти из седла. Лошадей в этой жаровне они не оставили и провели с собой, где их тут же препоручили заботам конюхов. Эйрион со своего мерина спрыгнул легко и передал поводья без лишних мыслей — как моряк он ещё мог допустить привязанность к кораблю, но не к лошади, — а вот Моредо со своей кобылкой расстался с видимым сожалением. Подростковая сентиментальность с животными по-своему умиляла, и адмирал не сдержался и взъерошил оруженосцу серебряные вихры. — Не на век прощаешься, — с усмешкой бросил он ему. Рогаре не поддался на почти отеческое поведение своего сюзерена-наставника и с самым серьёзным видом кивнул. Дорнийцы должны были принять это за волнение простого оруженосца на важной миссии своего учителя, однако парень наверняка перебирал в голове нехитрые фразы, которые Эйрион приказал ему запомнить, чтобы потом сыграть перед Уллерами небольшой спектакль. К ним приблизился худой, словно высушенный солнцем, дорниец в сюркотте с красно-золотыми языками пламени, танцующими друг на друге. На кастеляна он не походил, для этого ему следовало быть рыцарем, а меча на поясе Илилеон не заметил, а для простого лакея мужик имел слишком важный вид. — Его светлость лорд Алтон Уллер ожидает вас в солярии, — с достоинством произнёс он, и Эйрион для себя решил звать его домоправителем. — Опять пеклово солнце, да? — с сожалением произнёс он и пояснил: — Солярий же. — Смею заметить, сир, что в покоях его светлости всегда прохладно, — домоправителя, казалось, оскорбило подозрение в некомфортности комнат своего господина. — Если в них прохладно, то тогда мы ошиблись замком — нам нужно Пекло. Дорниец презрительно поджал губы, словно ему сунули в рот не меньше половинки лимона, явно демонстрируя своё отношение к таким каламбурам и шутникам вроде Эйриона. Должно быть, не в первый раз ему доводилось выслушивать подобные речи от гостей Уллера, и эти оказались не слишком оригинальны. Виновато улыбнувшись домоправителю, адмирал развёл руками, демонстрируя готовность следовать за ним. Не удостоив его ответом, их повели в глубины Пекла. Попав внутрь, адмирал заключил, что замок Уллеров имеет много общего с раковиной морского моллюска: снаружи он выглядел невзрачно и даже уродливо, зато внутри хранил настоящие жемчужины. Маловероятно, что хозяева вдохновлялись при строительстве морскими тварями, но интерьеры чертогов и коридоров сумели удивить своей роскошью. Роскошь эта была не столь ройнарской, как в полуразрушенном Солнечном Копье, но общие черты прослеживались: многочисленные арочные переходы с колоннами и столпами из разных сортов мрамора и гранита, создававшие ощущение бесконечного пространства, узкие окна, отбрасывающие на мозаичные полы острые полосы света, богатая и прихотливая резьба по камню на стенах и потолке, во многих местах позолоченная. Должно быть, это как раз результат труда местной черни на «не только железных» шахтах, о которых говорил Уэллс, и Илилеон запомнил для себя это обстоятельство. Вряд ли Уллеры построили замок прямо на золотой жиле, значит, она должна быть где-то по близости. Их привели в палаты, выходящие во внутренний сад; за решёткой из песчаника, по которой змеился то ли плющ, то ли виноград, тоненько и серебристо журчала вода; солнечный свет, уже не такой жестокий, как снаружи, играл с тенями от резного камня и листьями, едва колыхавшимися от лёгкого ветерка. Вокруг низкого столика, уставленного золотой посудой с фруктами, орехами, какими-то сладостями и чем-то, накрытым чеканным колпаком, были расставлены диван и три кресла. Гарнитур на вид казался слишком простым для покоев лорда, но Уллерам, видимо, нравилось обманывать людей с первого взгляда. Красное дерево с Летних островов стоило дорого, а в руках хорошего плотника становилось настоящим произведением искусства, уродовать которое бессмысленной резьбой — всё равно что обвешивать пышногрудую красотку тяжёлыми драгоценностями. Шёлковые подушки, с вышивкой с садовыми сценами, очевидно, были призваны несколько смягчить мнимое простодушие мебели. Оглядевшись, Эйрион решил, что лорд Уллер ему скорее нравится — у него получалось удивлять, причём удивлять приятно. — Не трогай, — строго бросил Илилеон Моредо. Мальчишка потянулся было к столу, чтобы оторвать кисточку чёрного, как минувшая ночь, винограда, но боязливо отдёрнул руку. — Вы думаете оно отравлено? Исключать такого адмирал бы не стал. Коварством дорнийцев вообще и Уллеров в частности его в последние недели стращали все, кому не лень, но сейчас дело было не только в яде. — Это не для тебя, — младшему Рогаре следовало привыкать к дисциплине. Растить из него изнеженного дурня, вроде его старшего брата или напомаженного идиота Лохара Эйрион не собирался. За их спинами домоправитель откашлялся и возвестил: — Его светлость лорд Алтон Уллер, лорд Пекла, леди Дженнелин Уллер, наследная леди Пекла, и сир Бруд Уллер, кастелян замка. Эйрион обернулся и снова был вынужден признать, что Уллеры его удивили. Лорд Алтон почти не походил на дорнийца. Адмирал бы не назвал его смуглым, скорее хорошо загоревшим, он был среднего роста и немного сутулился. Алая длиннополая туника без рукавов чуть выпирала, обозначая маленькое брюшко, и лорд со значительным видом просовывал левую руку с парой золотых перстней в прорезь между полами своих одежд, только подчеркивая несовершенство своей фигуры. Стрижен он был коротко, ровно настолько, чтобы волосам почти удавалось скрыть крупную бородавку на правом виске. Водянистые, чуть на выкате, серые глаза смотрели немного печально, но Эйриона они не обманули — за печалью скрывался внимательный и цепкий взгляд. Пожалуй, наиболее примечательной частью этого странного невзрачного дорнийца был длинный нос с небольшой горбинкой и мясистым кончиком. Словом, Алтон Уллер совсем не походил на семифутовую реинкарнацию Воина, купающуюся в валирийской крови и жрущей на завтрак андальских младенцев. Под руку лорд Пекла вёл свою наследницу, сверкавшую золотом и рубинами. В каждом ухе она имела по полудюжине серёг, мелодично звенящими драгоценными каплями при каждом её шаге, на пальцах её Эйрион насчитал семь колец, причём одно кольцо-печать было настолько внушительного размера, что могло сравниться со сливой на столе, запястья унизывали бесчисленные браслеты со змеями, птицами, на шее красовалась подвеска с золотым солнцем, а ниже, над самой ложбинкой между грудей висела подвеска с кошачьей мордой с бриллиантовыми глазами. Всеми этими сокровищами можно было оплатить жалование команде «Неукротимого ветра» за месяц-другой, да ещё осталось бы на дополнительное вознаграждение для особенно отличившихся — разумеется, если знать кому продавать такой клад. Сама леди Дженнелин заметно уступала своим же драгоценностям: наследница Пекла оказалась стройной, жилистой, но при этом плосковатой. Иным женщинам Эйрион мог простить недостаток маленькой груди, но Дженнелин Уллер была не из их числа, для этого ей не хватало пропорциональности. Лицом, но больше всего длинным носом, она походила на отца, а взгляд чёрных глаз обжигал, но не страстью, а ненавистью и злобой. Иначе говоря, леди Дженнелин весьма мало походила на тех дорниек и ройнарок, которых ему доводилось держать в наложницах. Шедший за своим сюзереном кастелян тоже оказался персоной весьма и весьма колоритной. На Лэнге и в И-Ти Эйриону доводилось встречать непомерно толстых людей, и сир Бруд мог уверенно посоперничать с каждым. Сир Бруд возвышался над лордом не меньше, чем на две головы, по высокому лбу обильно стекал пот, а в четырёх подбородках можно было поискать вчерашний ужин и найти его — здесь адмирал был готов побиться об заклад на сотню золотых драконов. На непомерных размеров пузе едва сходилась испятнанная потом нижняя туника, а верхняя, из золотой парчи с багряной бахромой, явно была сшита на кого-то размером поменьше. Меч у него на поясе казался пусть и не соломинкой, но палкой, которой лентяй чешет себе спину, и Илилеон был готов поспорить и в этом, что толстяк так и делает. Маленькие глазки на заплывшем лице смотрели зло, но тупо — перед адмиралом стояла тупая гора мяса, делавшая то, что ей прикажут. В данном случае, ему, очевидно, приказали пугать переговорщиков своим внешним видом. Эйрион подумал, что, если бы Дженнелин выдали за этого дальнего родственника ради сохранения титула в семье, то получившиеся чистокровные Уллеры были бы весьма занимательны. А может и нет — от союза жирдяя и плоскодонки могли родиться и самые заурядные личности. — Приветствую вас в Пекле, — печально улыбнулся лорд Алтон, — я бы сказал «добро пожаловать», но, боюсь, из моих уст вы сочтёте это оскорблением. — Разумное гостеприимство никого не оскорбит, — ответил на улыбку улыбкой Эйрион, — особенно если и хозяева, и гости, чтут его древние законы. Но, чтобы не создавать лишних сложностей с обедом, я предлагаю перейти к делу. Мы же для этого здесь собрались, верно? — Вы правы. С кем я говорю? — Сир Эйрион Илилеон, гонфалоньер и адмирал Вольного Лиса, на службе у Железного Трона. Уллер выказал сдержанное удивление чуть больше выкатив глаза, но всё же протянул руку Илилеону, принимая от него верительную грамоту с печатью на алом шнурке. Пергамент удостоверял, что названный Эйрион Илилеон уполномочен от имени принца Эйгона, представляющего в Дорне интересы Железного Трона, вести переговоры об освобождении его племянника, в рамках предоставленных инструкций, и, в случае необходимости, заключить необходимое соглашение. Грамота была настоящей, как и описанные в ней полномочия — Колченогий Принц рассудил (и Эйрион с ним согласился), что самой убедительной ложью будет сказать правду. О том, что никакого соглашения, что лично, что через представителя Таргариены подписывать не собираются, Уллерам знать не обязательно. Бегло проглядев грамоту, лорд Алтон сел в одно из кресел, махнув Эйриону рукой на кресло напротив. Леди Дженнелин, подобрав подол роскошного ярко-алого платья, расшитого мелкими рубинами и золотой нитью, с достоинством опустилась по правую руку от отца. Сир Бруд грузно и шумно плюхнулся на диван, заняв его практически целиком; кастелян предпринял героическое усилие, достойное того, чтобы остаться в балладах, и попробовал уместить свой живот у себя на коленях, но не преуспел в этом, и отвисший край пуза остался отвратительно свисать между ног. Моредо, как ему было заранее приказано, встал за правым плечом своего сюзерена; аналогичную позицию относительно лорд Уллера занял старенький мейстер, похожий на сутулую мышь, настолько тихий и невзрачный, что он совершенно терялся на фоне столь колоритных хозяев, которые даже не подумали его представить. Старик беззвучно шлёпал губами и хмурился, читая полученную от сюзерена грамоту посла. — Итак, вы привели драконов, — негромко сказал лорд Алтон. — А вы похитили нашего родственника. — Вашего? — на лице дорнийца мелькнула тень лукавой улыбки. — Моего в том числе. Моя мать — кузина его венценосного отца, так что мы с ним троюродные братья. В любом случае, я представляю сейчас дом Таргариенов в целом, так что это не имеет значения. — Пожалуй. Но всё же… Драконы не упоминались в предварительных условиях. — В самом деле? — Эйрион изобразил самое невинное выражение лица, на которое только был способен. — Нам казалось, что это само собой разумеющееся. — Вас не страшит история предыдущих визитов драконов в Пекло? — А вас? Насколько мне известно, Эйгон Завоеватель и королева Висенья неоднократно наносили визиты вашим предкам. — Предположим, у них был повод, — с достоинством произнёс лорд Уллер, откинувшись в своём кресле. Эйрион понял, что тот гордится свершившимся сотню с лишним лет назад цареубийством. В этой гордости было что-то от беспочвенной гордости Эйгона Белого — вряд ли тогдашний хозяин Пекла лично стоял у скорпиона и наводил стрелу, поразившую дракона. Такое сравнение адмирала развеселило, и он снова улыбнулся. — В любом случае, — со вздохом продолжил лорд Алтон, — нам стоит принять драконов над замком как данность. — Вы правы, но только отчасти. — Отчасти? — Драконы, если вы заметили, кружат только над Серноводной. — Уж не из страха ли? — квакнул сир Бруд. — Это не имеет значения, — выпад своего кастеляна лорд Пекла проигнорировал. — Есть ли что-то ещё, что мы должны обсудить перед, собственно, переговорами? Эйрион безразлично пожал плечами, но потом прищёлкнул пальцами, словно вспомнил забытое, но важное, и с деланной поспешностью добавил: — Я бы хотел убедиться в том, что нам есть что обсуждать в принципе. Я должен увидеть принца Эймонда и убедиться, что он жив и здоров. Сир Бруд шумно выдохнул, словно сдулись кузнечные меха, и пошлёпал толстыми губами. Судя по всему, со здоровьем у принца Эймонда были проблемы. Не то чтобы это стало неожиданностью для Эйриона, они предполагали варианты разной степени членовредительства, но волнение кастеляна было показательным. Лорд Алтон, напротив, сохранил невозмутимость, и кивнул своему толстому родственнику. — Нейт, — недовольно гаркнул сир Бруд, и из тени арки тут же выскользнул давешний домоправитель, — пусть приведут нашего гостя. Дорниец знакомо скривился, выражая своё отношение к идее кастеляна, но с поклоном удалился. — Видите ли, сир Эйрион, — тихо и немного виновато начал старший Уллер, — к нашему глубокому сожалению, между нами и принцем Эймондом возникли определённые… — Разногласия, — брякнул толстяк. — Можно и так сказать. В один момент принц решил пренебречь нашим гостеприимством. — Полагаю, он решил бежать? — поспешил догадаться Эйрион. — Да. И он был в этом намерении настолько безрассуден, что мог нанести себе… определённый вред. — Я понимаю, — кивнул Илилеон. Он и правда всё понимал: таким ненавязчивым способом его готовили к тому, что шкурка драгоценного пленника оказалась попорчена. Вопрос только в том, в какой степени. Очевидно, что это нечто весьма существенное, иначе бы Уллер не стал обращать на это внимание и тратить время, предупреждая о паре шишек и ободранных коленках. Кроме того, наверняка, играя открыто, лорд Алтон рассчитывал сохранить хорошую мину при плохой игре: заверения в высокой рыцарской чести и серьёзные ранения на пленнике противоречат друг другу. Выдержав небольшую паузу, якобы для осмысления озвученного хозяевами, Эйрион полюбопытствовал: — Надеюсь, ваша светлость, вы понимаете, что это значительно снижает стоимость выкупа? — Я отдаю себе в этом отчёт, — не стал отпираться Алтон, но его кастелян снова недовольно вздохнул — видимо, он был против каких-либо уступок. — Отрадно слышать. В любом случае, дом Таргариенов оставляет за собой право торга. — Дом Уллеров с готовностью поддерживает это право при условии, что за ним будет сохранено аналогичное право, — прошелестел безымянный мейстер. — И чем же дом Уллеров намерен торговаться? — искренне удивился Эйрион. — В качестве залога и обещания освободить принца Эймонда Таргариена мы готовы расстаться с одной семейной реликвией, — ухмылка, исказившая и без того некрасивое лицо леди Дженнелин, вышла острой и злой. С этими словами наследница Пекла протянула руку к чеканному золотому колпаку на столе и резким движением сдёрнула его. Эйрион ожидал увидеть там всё что угодно, включая тайный миниатюрный стреломёт, какие делали в Мире, и даже пригорошю ядовитых скорпионов, но под колпаком на блюде оказался всего лишь череп. Выбеленный извёсткой человеческий череп с аметистами в глазницах, смотревшими прямо на Илилеона. Адмирал услышал, как за его спиной нервно сглотнул Моредо; пират не стал играть с неведомым мертвецом в гляделки, а лишь поднял брови в неозвученном вопросе. — Это череп королевы Рейнис Таргариен, младшей сестры и… — лорд Алтон демонстративно замялся, выражая своё отношение, — и жены Эйгона Завоевателя. В некотором роде, это наша семейная реликвия. — Я бы сказал не в «некотором», а во вполне определённом, — заметил Эйрион. — Вы уверены, что это Рейнис? — Разумеется, — фыркнула Дженнелин, перед которой этот вопрос даже не стоял. — Чем вы можете это доказать? — Этот череп хранится в сокровищнице нашего дома с тех пор, как Рейнис вместе с её драконом сбили над нашим замком. Найти их тела было, знаете ли, не сложно. Череп Мераксес Уллеры уже давно вернули Таргариенам. — А о черепе самой Рейнис решили тактично умолчать? — ехидно заметил Илилеон. Лорд Алтон кашлянул и поспешил перехватить разговор у дочери: — Мой прапрадед был весьма честолюбив и, полагаю, это должно было напоминать ему о подвиге… — Великий подвиг — отдать приказ стрелять по дракону. — На это требуется определённая отвага, знаете ли, — огрызнулась Дженнелин. — В любом случае, мы готовы вернуть останки Рейнис Таргариен её потомкам, — примирительно заключил лорд Пекла. — Если это, конечно, её останки. — Вы в этом сомневаетесь? — А вы в это верите? — У нас нет оснований не доверять своим предкам, — гордо ответила будущая хозяйка замка, задирая слишком длинный нос. — Тогда скажите мне, миледи, — вкрадчиво поинтересовался Эйрион, которого весь разговор уже откровенно веселил, — что может остаться от человека, если он буквально упадёт с небес на землю? Для верности уточню, что падать он будет не на огромный ворох перин, и не в воду, а на каменную крепостную стену какого-нибудь внушительного и крепкого замка. Вопрос адмирала остался без ответа, потому что в этот момент домоправитель ввёл в полуоткрытый чертог одноглазого юнца.

***

Принц Эймонд Таргариен Однообразное течение времени, в котором принц уже давно потерялся и растворился, не отличая дня от ночи, а вечера от утра, оказалось внезапно нарушено явлением надзирателя. Высушенный солнцем и жаркими ветрами, этот обтянутый кожей скелет вошёл в камеру, источая яд и раздражение. — Собирайся, — приказал он. — Куда? — тупо переспросил Эймонд. — Куда я скажу, — резко бросил говнюк. — Живее! Эймонду много времени не требовалось, да и как он выяснил на горьком опыте, даже внешне спокойные дорнийцы обладали горячим нравом и не любили ждать. Принц поднялся со своей жёсткой деревянной лавки, не достойной того, чтобы называться кроватью, стараясь не потревожить старые и новые ушибы. И всё же, как бы он не берёгся, голову снова обожгло болью и стальной штырь пронзил её от левого глаза до затылка; поле зрения практически исчезло, а уши заполнил отвратительный звон, в котором слышался рёв Вхагар, дорнийский смех и собственный крик. За этим шумом Эймонд пропустил момент, когда его схватили за локоть и выволокли из камеры в коридор. — Присралось же… — как из другого мира донёсся до принца обрывок чьего-то разговора. Кое-как проморгавшись, юноша стал активнее перебирать ногами, чтобы его не пришлось тащить — ленивых пленников дорнийцы тоже не любили и, если тот не мог идти, намеренно «собирали» им все неровности, углы и ступени. Как оказалось, говорил его надзиратель со стражниками. Все четверо солдат были такими же жилистыми, а от их ало-золотых сюркот с пламенными языками в глазах всё плыло и мешалось. — …какая разница? — Сир Бруд так и сказал: «О, боги, да всем насрать»! — У милорда другое мнение, — оборвал всех надзиратель. — Но ты с ним тоже не больно-то согласен, да, Нейт? — бросил кто-то сзади. Всё ещё не выпускавший принцева локтя Нейт, что-то невнятно пробурчал и смачно сплюнул куда-то налево. Почему-то по-мальчишески потянуло обернуться и проверить, но привычно скосить глаза не получилось, пришлось поворачивать голову, которую снова объяла боль, а шрам вновь начало дёргать. Они несколько раз повернули по подземным коридорам Пекла, узким, мрачным и угрюмым, но достаточно разветвлённым, чтобы в них можно было заблудиться в попытке выбраться — Эймонд уже пробовал сбежать и не смог отыскать дорогу наверх. Когда на него случайно наткнулись люди Уллеров, какая-то его часть от отчаяния была готова броситься им на шею. Эту детскую наивность в нём в тот день забили до смерти. Вскоре его вывели на лестницу, где к конвою примкнули новые стражники. Несколько недель назад юноша счёл бы это поводом для гордости, раз его считали опасным и важным пленником, которому требовалась дополнительная охрана. Ныне же принц выделял только основное: он пленник. Они поднялись из подземелий на первый этаж цитадели замка, и Эймонду показалось на мгновение, что его выведут на улицу, но они быстро свернули в сторону и, миновав несколько коридоров для слуг, очутились в купальнях. Разумеется, не лордских, а для слуг. Каждый замок, как успел выяснить принц за время своего затянувшегося дорнийского задания, строился вокруг оазиса; ключ, из которого выходили подземные воды, облагораживали, обрамляли в колодцы и бассейны. Пекло не было исключением, но Уллеры предпочли поделиться драгоценной водой со своими подданными, отведя для них отдельные купальни. Помещение было отделано довольно просто: стены из песчаника не знали ни резьбы, ни других украшений. Над бассейном, где слабо журчала вода, было прорублено световое окно, и Эймонд, прищурившись, поднял взгляд. В семиугольное световое окно в потолке смотрело ослепительное лазурное небо; стало быть, сейчас утро? Которого дня? — Раздевайся и лезь мыться, — раздражённо бросил Нейт. — Что? — Что слышал! Мать вашу, вы его по голове что ли били, раз он такой тупой?! — Так милорд же не велел… — проблеял один из стражников. — Тут и без битья голова плохо работает, — осклабился другой, — видать, мейстер, пока глаз-то зашивал, мозги ему повыскрёбывал. Нейт скорбно вздохнул, и в том вздохе мешалось желание кого-нибудь прибить и сожаление о собственном бессилии. Однако сухощавый дорниец всё же нашёл на ком сорваться: — Столбом не стой! — рявкнул он Эймонду. — Что, прямо здесь раздеваться? — А наша змейка стесняется сбрасывать шкурку при всех? Чего мнёшься, как баба? Лезь давай, и скажи спасибо милорду, что вообще помыться разрешил. Почтя за лучшее прекратить спор, принц как мог быстро и без особых сожалений избавился от старой измызганной одежды — его собственную, ту, в которой он прилетел в семижды проклятый Неведомым Шандистон, у него отобрали, едва доставив в Пекло, и с тех пор он ходил в самой грубо сделанной рубахе со штанами из всех, что ему доводилось носить. Уже одно это унижало, но на фоне прочего казалось такой ерундой, что Эймонд уже и думать про это забыл. Он осторожно перелез через высокий бортик купальни (ещё не хватало поскользнуться на глазах у этих дорнийцев) и опустился в воду. Принц ожидал, что ему придётся сдерживать стон наслаждения от тёплой или прохладной ванны, первой за неопределённо долгое время, но вместо этого пришлось сдерживать шипение — многочисленные порезы, ссадины, ушибы и незажившие мелкие шрамы тянуло, щипало и жгло. Вода в купальне была слегка мутноватой, но хотя бы ничем не пахла. Рассматривать в ней своё отражение было не слишком удобно, вода искажала черты лица, а блики от слишком яркого после подземелий света на её поверхности то и дело норовили попасть в глаза. Точнее, в глаз. Эймонд постоянно про это забывал. Левый глаз он потерял ещё у Шандистона, когда люди лорда Тристана окружили и пленили его. Эймонд помнил, как под злобные вопли его пинали и катали по земле, как вдалеке ревела взбешённая Вхагар, как горячая кровь лилась сквозь пальцы на ещё не остывший от после жаркого дня песок. Чего он не помнил, к его сожалению, так это лица обезобразившего его человека — всё произошло слишком стремительно, всех вокруг было слишком много и опознать того, чья рука нанесла удар, он не смог. Дорогу в Пекло, куда вместе с ценным пленником решилась бежать овдовевшая по его вине леди Шанди, урождённая Уллер, принц запомнил плохо, проведя её в лихорадке и постоянно проваливаясь в беспамятство. В себя он пришёл только спустя несколько дней в одной из подземных комнат замка, где невзрачный мейстер, не слишком прилежно исполнявший свои обязанности, равнодушно сообщил ему, что левый глаз потерян окончательно и бесповоротно. Эймонду хотелось найти мерзавца, по чьей вине это произошло, расквитаться, стребовать с него долг и тоже вырезать ему глаз, но как бы он ни молился, каким бы образом не загадывал желания, опознать его он не мог. Скверно зашитый, воспалённый шрам на пол-лица должен был выглядеть отвратительно, но Эймонд никак не мог рассмотреть своего отражения в воде. Почему-то это его беспокоило даже больше того, что за ним наблюдают несколько человек. — Пошевеливайся! — прикрикнул Нейт. — Возьми скребок, вон мыло — приведи себя в порядок, да по-нормальному! — Не заставляй нас мыть тебе голову, змейка! — добавил кто-то из стражников по дружный гогот остальных. — А ты и рад был бы помочь, да, Джон? — подначил его товарищ. Следовало огрызнуться, но придумать что-то подходящее принц не смог и потому молча принялся за мытьё, стараясь не обращать внимания на то, сколько грязи с него сваливается. Мыло, оказавшееся самым простым, почему-то напомнило о Тироше, который теперь, несмотря на пеклового Деймона, пославшего ненавистного племянника в западню, казался едва ли не одним из Семи Небес. Там у Эймонда были свои покои со своей купальней, и мыло там было совсем другое, гораздо мягче, и пахло оно лавандой. Стоило отдать сестрице должное — Рейнира умела создавать комфорт в своём дворце. Её бы сюда, а лучше кого-нибудь из кузенов, чтобы примерили на себя, чего стоят деймоновы планы. Интересно, как бы справился неженка Джейс со всем этим? Он ведь меч еле держал, его бы даже Шанди смог одолеть. Окунувшись в последний раз с головой, Эймонд отжал отросшие волосы и выбрался из купальни. На лавке у бортика обнаружилось полотенце и сложенная стопкой одежда, а под нею — невысокие сапоги. Принц обтирался долго и ещё дольше пытался высушить волосы, но сгущающееся за его спиной недовольство Нейта, ставшее почти осязаемым, заставило бросить эту затею. Одежда неожиданно оказалась добротной, хотя и лишённой каких-либо узоров и украшений. Ощущение прикосновения алой шёлковой рубахи к чистой коже было настолько приятным, что юноша почти сразу записал его в число счастливейших событий в жизни. Лимонный длиннополый жилет в иной раз мог смутить своей расцветкой, но сейчас Эймонд надел его без лишних вопросов и ненужных возмущений. Воистину, всё познаётся в сравнении, и то, что раньше воспринималось принцем как должное, заиграло другими красками. Когда он оделся, Нейт соизволил пояснить: — Сегодня его светлость, возможно, захочет тебя увидеть. — Так вы отмыли меня ради встречи с лордом Уллером? — Ему было бы неприятно находиться с тобой в одном помещении, — поморщился надзиратель. — Возможно, милорд будет не один. Возможно, у милорда будут гости. В любом случае, держи рот закрытым, и не забывай о том, где ты находишься. От результатов твоего сегодняшнего поведения, возможно, будет зависеть твоё положение. Хотя на твоём месте я бы не слишком надеялся на твою семью: я слышал, женщины Таргариенов нарожали целую прорву драконят, так что одним больше, одним меньше… Эймонд стиснул кулаки, и отросшие ногти больно впились в ладони. Молчать сейчас было самым разумным, но этот тон, эти слова, этот человек… Как смел он говорить такое про его семью?! В конце концов, ценой серьёзных усилий принцу удалось успокоиться. Когда он выберется из этого Пекла (никто не мог придумать названия красноречивей!), то обязательно вернётся сюда. Вместе с Вхагар. Принц молча кивнул, хотя от него и не ждал подтверждения, и его вновь повели по коридорам замка. Иногда ему казалось, что через какие-то комнаты его уже проводили, а лестницы выглядели подозрительно одинаковыми и знакомыми. Ему следовало бы следить за дорогой, запоминать путь, которым, если боги будут милостивы, он должен будет бежать, но наблюдение требовало полноценного обзора, а в этом он с недавних пор ограничен. Наконец, Эймонда привели в комнату, отличающуюся от его норы-камеры лишь чуть более приличной мебелью. Судя по всему, в обычное время здесь отдыхал кто-то из слуг, ожидая, пока лорд или кто-то из господ не призовут их к себе. Двое стражников вошли следом и замерли у дверей, а Эймонд, недолго думая, опустился на грубую кровать с тонким соломенным матрасом и с наслаждением вытянулся на ней. По крайней мере это была кровать, а не деревянная лавка, и матрас на ней показался почти периной в Тироше. Едва подумав про перины, юноша удивился тому, что вспомнил не свои покои в Красном замке, а Архонтский дворец дяди за Чёрным Рубежом, место, где он был не гостем, а заложником и которое раньше домом назвать не смог ни при каких обстоятельствах. Даже общество настырных младших кузенов стало казаться ему вполне приемлемым по сравнению с тем, что он переживал здесь. Видимо, боги решили его наказать за что-то и научить терпению и терпимости к ближним. Не знак ли это того, что отношение к родственникам нужно переменить? С другой стороны, в Тироше он видел и испытал на себе всё, о чём его предупреждали матушка и дед: и высокомерное презрение Деймона, и распущенный злой язык Рейниры, и слабость Джейхейриса, которому следовало бы родиться в семье их дяди-полумейстера, и их интриги против немощного отца… Нет, матушка всё же была права, как и всегда. Сердце кольнуло чувством вины: наверняка мать выплакала все слёзы из-за него. За разочарование семьи среди её детей обычно отвечал Эйгон, но в этот раз его младший брат далеко его обогнал. Так глупо попасться! И кому — дорнийцам!.. Ему же теперь всю жизнь это будут припоминать! Особенно Эйгон. Да и Дейрон тоже — наверняка он уже стал его подпевалой. Эймонд прикрыл глаза (вернее, глаз — он так и не привык говорить о нём в единственном числе), борясь с приступом стыда. Быть позором дома Таргариенов ему не нравилось, да и кому это могло понравиться? Разве что Эйгону, он любит всё делать на зло. Стоило юноше зажмуриться, и сразу, как ему показалось, раздался властный окрик Нейта: — Поднимайся! Тебя хочет видеть милорд Алтон. Принц повиновался и последовал за ним. В этот раз их путь был короче — вероятно, его специально привели поближе, чтобы был под рукой, когда (и если) понадобится. Эймонд вошёл следом за своим надзирателем на террасу внутреннего сада замка и замер в нерешительности. Помимо самого лорда Уллера, которого он видел лишь однажды, его разодетой сучки-наследницы и их безобразно толстого кузена, на него уставились два совершенно незнакомых валирийца. Тот, что постарше, походил на рыцаря, хотя одет был как моряк, а юнец за его креслом, не старше самого Эймонда, вероятно, являлся его оруженосцем… Есть ведь у моряков оруженосцы? — Мой принц, прошу вас, — рыцарь-моряк поднялся с кресла, и отступил в сторону. Уступил место? Эймонд чуть повернул голову, чтобы получше его рассмотреть. Чертами лица неизвестный гость Уллеров чем-то напоминал дядю Эйгона, не будь тот книжником-полумейстером. Яркие зелёные глаза смотрели прямо и дерзко, и, если принцу не почудилось, быстро ему подмигнули. — Мы не представлены, мой принц, — продолжил моряк, — но, полагаю, в Тироше обо мне слышали. Я родственник лорда-наместника Илилеона. — Так вы тот внук принцессы Сейры? — «И сын леди Визерры», закончил про себя Эймонд, только сейчас осознавший это обстоятельство. У леди Визерры был сын, не мифический пропавший отрок, а вот, вполне живой, и ему было уже за двадцать, а мать его выглядела не сильно старше его самого. Всё-таки она поразительная женщина. — Тот самый, верно, — улыбнулся младший Илилеон. — Ваш король-отец желает вести переговоры о вашем выкупе, — напомнил о себе лорд Уллер, — и прислал от своего имени сира Эйриона. — Не только меня, будем честны, — заметил тот. — Его драконы, разумеется. Как мы про них могли забыть? — ледяным тоном проговорила наследница Пекла. Что взбесило леди Дженнелин больше — то, что Эймонду предложили сесть, не узнав её мнения, или что Таргариены привели с собой драконов — юноша так и не понял, но на всякий случай как мог отодвинулся от неё подальше. Уллерская сучка отличалась фамильной гневливостью, граничащей с полубезумием, и принц полагал, что не будь над ней и её сестрой власти отца, то он давно лишился бы не только глаза. На пару с Джинессой Шанди она не раз навещала его в камере, и обе всегда приходили с ножами. Дженеллин любила поиграть с ножом, водя заточенным кривым лезвием по телу принцу, раз за разом превращая его одежду в лохмотья и оставляя на коже неглубокие кровоточащие следы — это даже ранами нельзя было назвать, так, почти кошкины царапки. А вот вдова Шанди каждый раз была настроена более чем серьёзно, угрожая лично оскопить принца в отместку за нерождённых ею от любимого мужа сыновей. На счастье Эймонда, Джинесса слишком любила растягивать удовольствие и в самый последний момент нехотя отнимала руку, наслаждаясь страхами юноши. В душе принц обрадовался, когда не увидел её в комнате — ему не хотелось проверять, выдержит ли он её взгляд с достойной его дома невозмутимостью и безразличием; видимо, лорд Уллер решил проявить благоразумие и не допустил до переговоров их виновницу. — Я имел ввиду скорее тех, кто на этих драконах летает, — ответил между тем Илилеон. — Принцы побоялись войти в Пекло? — толстые губы на жирном лице кастеляна расползлись в уродливую улыбку, обнажив крепкие зубы, но Эймонд зацепился за прозвучавшие слова. Значит, этот сир Эйрион не один? Интересно, кого же с ним отправили? Если это племянник Илилеона, то, должно быть, с ним явился и Деймон с Джейсом, может быть с Бейлоном… Мысль о ненавистном дяде и бестолковых кузенах вызвала вместо обычного раздражения что-то похожее на облегчение, смешанное с разочарованием. Если бы у него был выбор, принц бы предпочёл, чтобы его освобождали братья: насмешки Эйгона продолжались бы до конца его дней, но это всё же лучше, чем дядино презрительное пренебрежение и фальшивое сочувствие кузенов. — Принцы поступили весьма разумно, — заметил между тем сир Эйрион, — полагаю, Бронзовый Гнев немногое от меня оставил бы, вздумай мы с принцем Эйгоном поменяться местами. К тому же принцы обоснованно усомнились в вашей искренности: одного драконьего всадника на переговорах вы уже пленили. Юноша не угадал, но хозяин Драконьего Сердца лишь немногим лучше хозяина Тироша. Внезапно оруженосец Илилеона неожиданно звонко поинтересовался: — Мой принц, может быть, вы голодны? Эймонд тупо моргнул, словно впервые увидев стол, ломящийся от фруктов и лёгких закусок. Да, таким гостеприимством Уллеры его не баловали. Однако что-либо ответить принц не успел — Эйрион влепил воспитаннику затрещину и рявкнул: — Молчи, когда тебя не спрашивают! Ты тут не хозяин, чтобы распоряжаться! Простите моего оруженосца, милорд, он лиссениец и мне приходится его приучать к дисциплине. — Как я посмотрю, это непросто, — со снисходительной улыбкой заметил Уллер. — Однако молодой человек прав, почему бы принцу Эймонду не отведать чего-нибудь? — Я не голоден, — выдавил из себя юноша, и сам себе не поверил — настолько неубедительно прозвучал его голос. И всё же есть за одним столом с этими людьми после всех этих месяцев?.. Ни за что, это нужно совсем гордости не иметь! Уллер снова улыбнулся, на этот раз изобразив вполне искреннее понимание, и добавил: — В любом случае, вы можете вполне располагать всем на этом столе. — Даже черепом? — удивился Илилеон. Среди тарелок с фруктами и орехами возвышался череп, знакомо сияющий аметистами в глазницах. Эймонд, словно заворожённый, не мог отвести от него взгляда. Принц уже был знаком с останками Рейнис, леди Дженнелин озаботилась тем, чтобы потомка представили его праматери, «великодушно» поведав про её последние часы жизни и то, что с ней стало после смерти и добавив, что сестрица Завоевателя скучает без мужской компании. Сложно было придумать прозрачней намёка на его ожидаемую смерть в темнице. Леди Джинесса пошла ещё дальше, пообещав затребовать у отца «достойную копию» для восстановленного Шандистона — и дурак бы понял, что эту копию она собиралась сделать из эймондова черепа. Эйрион сделал шаг к столу и поднял череп, не слишком почтительно подхватив его за макушку. Скрипнули металлические скобы, скреплявшие нижнюю челюсть, и мерзкая реликвия оскалила все свои тридцать два зуба; хорошо, что Уллеры слишком дорожили естественным видом своего сокровища, с них сталось бы заменить все зубы на драгоценные камни, а сам череп покрыть позолотой. Или серебром — это бы отвечало их чувству иронии. Илилеон поднёс то, что осталось от королевы Рейнис, к самым глазам, потом почти брезгливо отвёл руку и открыл рот, чтобы что-то сказать, как его снова перебил оруженосец: — Сир, а можно мне посмотреть? Неужели это правда череп королевы? Разве её не должны были… Ответом ему была новый подзатыльник. — Ещё одно слово и ты вылетишь отсюда, а когда я вернусь, то велю выдрать тебя так, что ты спать только стоя сможешь, — убийственным тоном процедил рыцарь, и Эймонд охотно поверил в серьёзность его намерений. Сам Илилеон, между тем, обратился к хозяевам замка: — Правильно ли я понимаю позицию дома Уллеров? В качестве жеста доброй воли вы хотите отдать дому Таргариенов череп неустановленного происхождения, хотя и несомненно женский, инкрустированный двумя аметистами, утверждая, что он принадлежит королеве Рейнис Таргариен, всаднице Мераксес? — Правильно, — кивнул лорд Уллер, — и это действительно он. — То есть вы покупаете благоволение моего сюзерена за чьи-то кости и два небольших камня? Вы держите меня за идиота? — Так это подделка, сир?! — ахнул незатыкающийся лиссениец. Не выпуская черепа из рук, сир Эйрион ударил своего воспитанника так, что тот не устоял на ногах. — Лорд Алтон, я был бы вам крайне признателен, если бы кто-то из ваших людей помог моему оруженосцу найти выход из замка. Он сегодня, видимо, вознамерился доказать, что до рыцарства ему так же далеко, как отсюда до Асшая, а я там бывал, поверьте — путь не близкий. Он до старости шпор не увидит, даю своё слово. — Не всегда нам везёт с оруженосцами и воспитанниками, — понятливо вздохнул лорд Пекла, опустив крючковатый мясистый нос, и коротким взмахом руки велел кастеляну распорядиться. Толстяк вызвал вечно недовольного Нейта и, отдав ему приказ, с ухмылкой поинтересовался: — Если хотите, сир, мои люди сами могут проучить вашего негодника. Уверяю, они своё дело знают, и он этот урок вежливости не забудет. — Вы очень добры, сир Бруд, но своих людей я предпочитаю воспитывать сам. Это значит для дисциплины не меньше, чем само наказание за проступок. — Разумно. Ступай, Нейт, убедись, что мальчишку выпроводят. Потирающий лицо оруженосец получил последний тычок в спину от наставника и едва не вылетел с террасы впереди принцева надзирателя. Стоило им удалиться, Эйрион вновь обратился к Уллерам со своим неверием: — Я не смогу принять одно это в качестве залога. Принц Эймонд должен быть освобождён немедленно. — Дорогой сир, я уверен, что вы здравомыслящий человек и прекрасно понимаете, что на это мы пойти не можем, — ласково объяснил лорд Уллер, на мгновение опустив взгляд своих выпученных глаз. — Где будут гарантии, что дом Таргариенов тогда исполнит свою часть соглашения? — На слово этого дома вы не полагаетесь? — Насколько мне известно, сир Эйрион, вы к числу его членов не относитесь, а потому давать слово от имени Таргариенов не имеете права. — К тому же, всем известно, что вы — бастард, как и ваша мать, — резко заявила леди Дженнелин, весь разговор сидевшая так, словно проглотила копьё. — Возможно, я и бастард, но мать моя рождена в законном браке за Чёрными Стенами Волантиса, — улыбнулся Эйрион, — но это не имеет отношения к делу, потому что у меня есть необходимые полномочия на ведение переговоров. Я удостоверил их грамотой, а вот вы не можете подтвердить, что эта милая вещица — действительно череп Рейнис. Я требую освобождения принца. — Тогда ответьте мне на вопрос, сир, — сказал лорд Алтон, — что после освобождения принца Эймонда будет отделять мой дом от смерти? Ваше слово? Нашему вы не верите, но предлагаете поверить вашему. — Мы не такие наивные идиоты, как вы, драконьи короли, думаете, — объявила его дочь. — Мы понимаем, что находится на весах. Принц Эймонд останется в Пекле до тех пор, пока Таргариены не покинут Дорн. Внутри Эймонда всё оборвалось и рухнуло в то самое Седьмое Пекло, где он и находился последние недели. Долгожданное и всё равно неожиданное начало переговоров, появление переговорщиков-незнакомцев, да что уж там, даже дяди Эйгона с его Вермитором, вселили в принца надежду, что скоро весь этот плен, дурная история, кошмар, закончится, что он скоро обретёт свободу, вновь оседлает Вхагар и… И тут всё это оказалось перечёркнуто. — Весьма интересная формулировка, миледи, — с живейшим интересом сказал Илилеон. Продолжая вертеть в руках череп, он привалился бедром к креслу Эймонда. Юноша повернулся и запрокинул голову, чтобы посмотреть на дальнего родича; казалось, эта некрасивая история с его оруженосцем перестала его волновать, равно как и будущее самого Эймонда, потому что выглядел он абсолютно расслабленным, как будто и не вёл сложных переговоров. — Почему же? — Видите ли, тут есть определённое противоречие. Принц Эймонд тоже Таргариен. Вы говорите, что все Таргариены должны покинуть Дорн, но, пока принц Эймонд является вашим пленником, Дорн он покинуть не может. Так как мы добьёмся выполнения этого условия? — Моя дочь имела ввиду, что Дорн должны покинуть прибывшие с вами принцы Эйгон и Эймон, их драконы, а равно вы, ваши люди и все, кто служит под драконьим знаменем, — пояснил Алтон Уллер. — Йорика тоже можете с собой забрать, — вставил сир Бруд. — Мы будем вам за это весьма благодарны, но это не обязательно. Как только вы лишите Айронвуда поддержки, его власть падёт. — И что тогда? — спросил Эйрион. — Престол Дорна займёт достойный король. — Достойный или законный? — Это равнозначные понятия, — улыбнулся лорд, и после взгляда на хитрое выражение на его лице Эймонда осенило. — Вы хотите низложить Фаулера, — вырвалось у него, — вы сами хотите стать верховным королём! — Дом Уллеров отрицает эти наглые обвинения, — протестующе квакнул кастелян, и его телеса заколыхались, взволнованные такой догадкой. — Но из уважения к дому Таргариенов и к Семи Королевствам мы оставим их без внимания, — примирительно объявил лорд Алтон. — Я предлагаю вернуться к главному. До конца войны принц Эймонд останется у нас в качестве гарантии того, что Железный Трон выполнит свои обязательства и лишит своей поддержки Йорика Айронвуда. Мы будем готовы освободить принца Эймонда после падения Айронвуда. — Железный Трон не может на это согласиться, — покачал головой Эйрион, всем своим видом демонстрируя сожаление. — Предположим, дом Таргариенов примет условие о том, что освобождение принца должно быть… отсрочено. Однако в любом случае я буду вынужден настаивать на том, чтобы это случилось как минимум одновременно с отплытием последнего из моих кораблей. Алтон Уллер скрестил руки на своём брюшке, поджал губы и некоторое время молчал. Пока дорниец думал, думал и принц. Получалось, что ни сегодня, ни завтра, ни через неделю он отсюда не выйдет. Раз Илилеон упомянул об отсрочке освобождения, то, видимо, это допустимая и запланированная уступка, и дядя со всей его дипломатией и мудростью не придумал ничего лучше, как одобрить её, продлив плен Эймонда, помолвленного с его дочерью. Да и Деймон наверняка с ними в сговоре, Эймонд был готов поставить на кон второй глаз, что правитель Тироша приплачивал Уллерам, чтобы они сгноили в своих застенках нелюбимого племянника. Седьмое Пекло, как же ему повезло с родственниками! Да и этот бастард тоже хорош — так рано согласиться на условия этих гадов!.. А что, если… Что, если он успел переметнуться, а Уллеры сумели его подкупить? Бастарды — дети греха и сами плодят грехи, септоны говорят, что прелюбодеяние и клятвопреступление порождают друг друга. Очевидно, что сир Эйрион Илилеон — слуга двух господ, и хорошо если только двух. От симпатии и расположенности к нечаянному спасителю у принца не осталось и следа. Теперь бесконечные улыбки этого странного рыцаря, больше похожего на морского разбойника, стали говорить Эймонду гораздо больше, чем слова: так улыбаются только добрым друзьям, а что может сделать двух людей друзьями больше, чем золото? Лицедейство, всё это сплошное лицедейство и предательство! Или, может быть, шутка? Жестокая шутка, какие так любит леди Дженнелин? Дать ему надежду, ложную от начала и до конца, чтобы посмеяться над тем, как она рождается и умирает, а сам Эймонд лишается остатков веры в собственную семью — это определённо в её духе. Принц не был знаком с племянником лорда Джейгора, тот сбежал из дома задолго до того, как Эймонд стал оруженосцем короля Тироша, и сейчас перед ним мог быть совсем другой человек, он бы его всё равно не смог опознать. А про этого лиссенийца, якобы оруженосца, и говорить нечего: наверняка его купили в каком-нибудь борделе или на невольничьем рынке и велели играть свою роль. Но надо отдать этой суке Уллер должное: игра была хороша, достаточно продуманна и изощрённа, чтобы в неё можно было поверить. — Полагаю, нас устроит такой вариант, — наконец объявил лорд Алтон. — В таком случае я также настаиваю на том, чтобы условия содержания принца Эймонда были улучшены, — ответил Эйрион, и панибратски опустил ему руку на плечо. От прикосновения принц вздрогнул — руки «рыцаря» были настолько горячи, что жар ощущался даже сквозь одежду. Эймонд снова встревоженно взглянул на него, но тот выглядел вполне здоровым, ни испарины на лбу, ни лихорадочного блеска в глазах… По крайней мере ничего из этого он не увидел. А между тем терпеть прикосновение становилось всё труднее, широкая ладонь моряка была похожа на камень, нагретый немилосердным дорнийским солнцем, её едва можно было терпеть. К счастью, в этот момент Илилеон решил перехватить череп, с которым, видимо, и не думал расставаться, и отпустил почти обожжённое плечо; юноша облегчённо выдохнул. — Содержание принца должно соответствовать его статусу, — продолжал рассуждать Эйрион, расхаживая по террасе. — В случае, если Железный Трон согласится на уступку по сроку освобождения, он будет ожидать от дома Уллеров встречных шагов в качестве… подтверждения благожелательности. — Добросовестности, — поддержал Уллер. — И добросовестности. Принца также должен будет осмотреть наш мейстер. — Мейстер Тео служит в Пекле уже не один десяток лет, он более чем сведущ в лекарском деле, — леди Дженнелин рьяно принялась защищать невзрачного старика-молчальника, не умевшего зашивать раны. Или намеренно зашивающего их криво. — Хорошо, пусть не мейстер. Принц Эйгон тоже учился в Цитадели и имеет несколько серебряных звеньев. Вы не возражаете, мейстер Тео? — Я оставляю это на усмотрение его светлости, — прошелестел паршивец. — Милорд? — Для того, чтобы произвести осмотр, принцу Эйгону придётся спуститься с небес на землю, — заключил Уллер и задумчиво пригладил пальцем висок с родинкой. — Осмотр, разумеется, должен пройти здесь. Илилеон согласно кивнул, а потом замер посреди комнаты. Он склонил голову к плечу, и на мимолётное мгновение в этом движении Эймонду почудилось что-то неуловимо похожее на дядю Эйгона — тот наклонял голову в раздумье похоже, но по-своему. Рыцарь снова улыбнулся, на этот раз счастливо и как-то полубезумно, после чего мазнул взглядом по принцу, подмигнув ему, и произнёс: — Что ж, я не возражаю против этого. Принц Эйгон, я полагаю, не возражает тоже, но если у вас есть сомнения, то можете спросить его лично. Правда, не думаю, что вам позволят получить у него аудиенцию — Вермитор Бронзовый Гнев весьма ревнивый страж. — Что вы имеете ввиду? — переспросила, нахмурившись, леди Дженнелин, следя за тем, как Эйрион не спеша возвращался к креслу Эймонда. Внезапно где-то далеко, на стенах замка пропел горн, объявляя тревогу, а следом раздался приглушённый рёв дракона и хорошо знакомый юноше треск разгорающегося пламени. Где-то закричали, потянуло дымом. Принц упёрся руками в кресло, намереваясь вскочить, но зелёный огонь в глазах Илилеона пригвоздил его к месту. — Какого?.. — пробормотал сир Бруд, силясь встать со своего дивана. В иной ситуации принц посмеялся бы над кастеляном, который буквально не мог подняться на защиту замка, но сейчас ему передалось общее предчувствие неотвратимой беды. Лорд Уллер в тревоге протянул руку дочери, в которую та тут же судорожно вцепилась. — Какого Пекла? Вашего, я полагаю. Можно даже сказать семейного. — Что происходит?! — рявкнул лорд Алтон, с которого разом слетели все маски. — Если вы, сир Эйрион… Но сир Эйрион, вновь положивший свою огненную руку Эймонду на плечо, его перебил: — Ничего особенного не происходит, милорд. Просто принц Эйгон и его дракон явились, чтобы осмотреть принца Эймонда. Ну, и отомстить, не без этого. Юноша поднял взгляд на посла, казавшегося теперь уже далеко не столь дипломатичным, как в начале, и потерял дар речи. Черты лица рыцаря-моряка заострились, губы расползлись в кровавом оскале, а сам он напоминал самое хищное из порождений преисподней, жуткую помесь между человеком и драконом, готовым проглотить свой обед. Эймонду стало страшно, гораздо страшнее, чем во время издевательств сестёр Уллер — они были злом понятным, а то, чем стал Эйрион Илилеон, не укладывалось в голове. Принцу захотелось закричать, но губы пересохли, язык пристал к нёбу, а панический крик застрял в першащем горле. В следующий момент Пекло стало Пеклом.

***

Принц Эйгон Таргариен, принц Драконьего Сердца Солнечное Копьё, ожившее на закате, и не думало успокаиваться ночью. Полуразрушенный замок светился огнями и снова гудел, как и в прежние года при Мартеллах, полный веселящихся людей, празднующих победу над врагом и своей неслучившейся на войне смертью дорнийскими винами и дорнийскими женщинами, благо было что праздновать. Абсурдный, невозможный, бредовый, абсолютно невозможный и однозначно самоубийственный план Эйриона Илилеона увенчался успехом — принц Эймонд был спасён. К счастью для всех почти целым, к несчастью для него самого одноглазым. Увечье племянника, как успел убедиться принц, оказалось необратимым, безобразный шрам на пол-лица ещё требовалось залечить должным образом, а не из желания навредить и продлить мучения. Сам юный принц был истощён пленом и явно не королевскими условиями, в которых его держали Уллеры, но в остальном тело его при должном присмотре обещало восстановиться быстро. Сложнее дело обстояло с его разумом: в Цитадели отмечали, что искусные мастера пыток могли превратить самого мужественного и стойкого рыцаря в сущего ребёнка, марающего штаны от раскатов грома, и степень влияния на рассудок Эймонда месяцев в Пекле, сопряжённых с физическими и эмоциональными страданиями, ещё предстояло установить. Прямо сейчас племяннику требовался отдых, здоровый, спокойный сон, сытные трапезы и, весьма вероятно, общество его дракона. Вхагар всё ещё разоряла то немногое, что осталось ещё от земель Шанди, так что найти её не составило бы труда, стоило только дождаться момента, когда её всадник достаточно окрепнет, чтобы взобраться в седло. Но пока что Эймонд почивал в тиши и покое своих прежних комнат в Ковчеге Песков, а его освободители торжествовали за его стенами. Эйрион Илилеон, не особо интересуясь мнением кастеляна Солнечного Копья, велел вскрыть замковые запасы для своих людей и устроил кутёж с истинно пиратским размахом. Единственным положительным моментом в этом праздновании, надо признать, преждевременном, было получение Эймоном шпор. По возвращении из Пекла Деннис объявил, что доблесть и самоотверженность, проявленная его воспитанником при освобождении кузена и в предыдущих сражениях с дорнийцами, достойна рыцарства и перед полуразрушенной Башней Солнца коснулся плеч юного принца валирийским мечом, пожалованным ещё после возвращения из Эссоса. Его собственный сын, Льюис, тоже заслужил шпоры за участие в боях, и это, как видел Эйгон, ещё больше сблизило юношей — из семейства присяжного щита обещал вырасти род верных слуг хозяев Драконьего Сердца. Радости Эймона, разумеется, не было предела. Юный принц безмерно гордился и своим посвящением, и тем, что заслужил его во время войны, и тем, что участвовал в спасении кузена и жениха своей сестры, и тем, что адмирал-наёмник чествовал его подвиг, как равного себе. Не его вина, что церемонией в его честь пытались перебить дурное послевкусие странной победы. Эйгон вздохнул, и сделал ещё несколько шагов по покосившимся ступеням, обвившим изнутри Башню Копья. Оставаться на разудалом празднике людей молодого Илилеона ему не хотелось, напротив, принц желал побыть один: слишком многое нужно было взвесить, слишком многое казалось странным, слишком много было совпадений, которые могли объясняться просто, а могли не объясняться никак. Нужно было подумать, и ноги сами понесли мастера над драконами наверх, к уже облюбованному им провалу в стене башни. Пальцы на набалдашнике трости уже ощущали призрачные струны мартелльской арфы, вполне недурной, надо признать. Музыка помогала сосредоточиться, отсечь лишнее, приблизиться к тому состоянию, между явью и сном, в котором Эйгон острее всего чувствовал сопричастность божественному и которого мог полностью достичь только в замковой молельне или в потайной комнате в Драконьем Камне. Впереди мастера над драконами пыхтел в своей броне Деннис, освещая путь факелом; старый друг не ослаблял бдительности и не отступал ни на шаг, даже в такой поздний час облачённый в полный доспех, как рыцарь Королевской гвардии на своём посту. Говоря откровенно, присяжный щит сдавал, и чем дальше, тем больше это становилось заметно. Принц уже давно это подмечал, но всё откладывал неудобное и по-своему предательское объяснение. О полной отставке речи, разумеется, не шло — Эйгон собирался предложить Грейхеду пост мастера над оружием в Драконьем Сердце, а в последствии и кастеляна замка, но к такому требовалось подготовиться и подобрать Деннису преемника. Не в Дорне же это делать? Очередной пролёт остался позади; принц сделал широкий шаг, преодолевая провал между ступенями, и предусмотрительно выставил трость вперёд, удержав равновесие. Пусть нога давно не причиняла ему боли, удобнее ходить с ней с годами не становилось, к тому же по таким развалинам. Дома, в Драконьем Сердце, всё привычно и давно обжито, приспособлено, а здесь… Догнав присяжного щита на площадке перед входом в бывшие покои Мартеллов, Эйгон остановился и задумался. Когда племянник Джейгора предложил ему спалить замок Уллеров, не дожидаясь освобождения юного принца, мастер над драконами решил сперва, что это измена, о чём не преминул объявить. Однако пиратский адмирал более чем серьёзно предлагал свой убийственно простой план: под предлогом переговоров проникнуть в Пекло, удостоверится в том, что принц жив и может перемещаться самостоятельно, а после атаковать твердыню и в суматохе битвы и пожара вывести пленника за пределы замка. План был надёжным, как передаренные Визерисом браавосийские часы, исправно ломавшиеся несколько раз в неделю. Задумка сулила неминуемую гибель не только Пеклу и его хозяевам, но и Эймонду, и переговорщикам со стороны Таргариенов — драконье пламя не щадило никого и ничего. Единственным известным принцу Эйгону исключением являлся он сам, но в тот раз над ним простёрли свой защитный покров сами боги, внявшие его молитве и принявшие его жертву. В остальном же… Вермитор, подбиравшийся к вековому юбилею, всё ещё не был ровней Балериону даже при поддержке Орбарис, но и Пекло — не чета монструозному замку Чёрного Харрена; к тому же, твердыня Уллеров в Первую дорнийскую исправно и не единожды горела, славную традицию было легко продолжить. Было бы легко продолжить, не имей её хозяева живого щита. На вопрос о том, как же он хочет вывести Эймонда из ревущего пламени и разрушающегося здания, Эйрион пожал плечами и ответил просто: — Будет видно. Крайне рискованный план требовалось отвергнуть как неосуществимый в пользу чего-то более приближенного к реальности. Можно было, например, самим взять заложника, которого можно было бы обменять на принца. Можно было последовать советам Эйгона Аногариона и его «Искусства победы» и натравить на Уллеров их союзников — любого оскорбления было достаточно чтобы разрушить собранную Фаулерами коалицию. Или заново обратить владения Уллеров в стеклянную пустыню, опустошив их прииски, разрушив шахты, предав огню оазисы и немногочисленные поля. Или подчёркнуто проигнорировать их, чтобы заняться Фаулерами или Дейнами, а потом нанести внезапный удар и добиться освобождения Эймонда. Или обменять ненавистного Уллерам Йорика Айронвуда на Эймонда, приправив сделку короной верховного короля Дорна для лорда Алтона. Такой сделке не обязательно было быть честной — Йорик мог и подыграть им, а даже если бы он отказался, в этом не было бы ничего страшного. Эймонда можно было бы освободить войной или дипломатией, с помощью обмана или честной сделки — любым иным образом, кроме того, что предложил Эйрион. И всё же Эйгон на него согласился, поскольку иного выхода ему не оставили: для блага собственной семьи он должен был вернуться с победой и освобождённым племянником, причём сделать это требовалось собственными силами. Появление в Дорне Деймона, которого грозился призвать младший Илилеон, не просто нивелировало бы любые усилия принца по обелению собственной репутации, изрядно пострадавшей за последнее время из-за политических дрязг, но и нанесло бы ему непоправимый урон — легко можно было остаться без кресла в Малом совете. На вопрос Эйгона о гарантиях успеха, Эйрион хищно улыбнулся и просто сказал: — Jemot kīvio ñuhe tepan ondoso perzys se ānogar. Священные слова древней клятвы принц не смог не принять. Проведя ночь перед нападением в молитвах, утром он взобрался в седло с тяжёлым сердцем, но всё же сумел вполне искренне произнести необходимые слова, призвав благословение Покровителя Боя на сражающихся. Эймон, со свойственной юности беспечностью, спал сном младенца и, казалось, всей сложности их положения не понимал. Того, что сын сблизился с Моредо Рогаре, оруженосцем Эйриона, принц не осуждал, это было полезно, однако он не мог не заметить юношеского восхищения умелым воином и флотоводцем, к двадцати годам прославившим своё имя, с лёгкостью и весельем шедшим на невыполнимое, но несомненно героическое задание. Зарождающаяся у его наследника приязнь к сыну Визерры Эйгона тревожила: в отличие от сына, видевшего только бесконечные улыбки вояки, мастер над драконами отдавал себе отчёт, что стать пиратским адмиралом и гонфалоньером Лиса за счёт одной только харизмы невозможно. Илилеон, несомненно, вешал, рубил ноги, руки и головы, драл языки, сжигал, топил, запугивал и истязал тех, кто стоял у него на пути. Где теперь Ракаллио Риндун, гроза Летнего моря? Где упрямые и своевольные магистры Лиса? А кроме того, оставалось ещё смутное беспокойство, охватывавшее Эйгона при виде пирата и неизвестно откуда бравшееся. Тревожное ожидание в небе над твердыней Уллеров окончилось с выскочившим из замка Моредо, гнавшего лошадь галопом и размахивавшего своим ярко-красным шарфом, и поднятым моряками Эйриона сигнального стяга. Последовавшая за этим короткая схватка с неожидавшими нападения защитниками замка обернулась его планомерным выжиганием. Толстые стены оплывали от жара, обрушались дверные проёмы и ворота, проламывались под драконьими ударами крыши, пело и танцевало пламя, стремясь оправдать название замка, превращая его в подлинное Седьмое Пекло. В этот раз стрелкам его хозяев не повезло так же, как в сто с лишним лет назад — из скорпионов стреляли по драконам до последнего, но ни одна стрела не достигла цели, разве что Вермитор обзавёлся парой царапин на своей броне, а эймонова Орбарис, дымчато-серым вихрем носившаяся над укреплениями, отделалась испугом, увернувшись от болта в последний момент. В горячке боя переживания Эйгона временно отступили, но стоило ему заставить Вермитора заложить круг, чтобы обозреть последствия атаки, и они вернулись. Разрушения, столь знакомые по тогда-ещё-Харренхоллу в дни Великого Совета и останкам жалких крепостей на Ступенях, говорили красноречивей всех слов. Чтобы выжить здесь, нужно было закопаться под землю ярдов на двадцать-тридцать, если не больше, но тогда существовал риск вообще не выбраться из-под завалов. И всё же Эйрион выбрался сам и вытащил Эймонда. Одежда их была подпалена, местами прожжена насквозь, сами они перемазаны в саже, но они выбрались живыми. Младший Илилеон победно усмехался, принимая у оруженосца тот самый красный шарф, которым принялся счищать грязь с лица; в свой собственный он завернул череп с аметистами в глазницах, якобы принадлежавший королеве Рейнис. Освобождённый принц выглядел потерянным, явно не веря ни в спасение, ни в то, кого видит перед собой. Даже саже не удалось скрыть ни его болезненной бледности, ни шрамов и ссадин на нём; Эймонд едва стоял на ногах, не мог вымолвить и слова, а потом, сделав полшага в сторону дяди, и вовсе лишился чувств. — Мой принц? — окликнул Эйгона Деннис. — Подожди здесь. — Будете музицировать или молиться? — Сперва одно, потом другое. Он успел сделать всего пару шагов, как рыцарь схватил его за локоть, удержав на месте. В недоумении оглянувшись на Грейхеда, принц даже в полумраке увидел обеспокоенное выражение на его лице. — Тут кто-то уже… — Не бойтесь, мой принц, входите! — раздался из глубины анфилады весёлый голос. — Мой принц… — Деннис тоже узнал молодого адмирала и теперь ещё крепче сжал локоть сюзерена, явно готовый силком оттащить его от опасных комнат. — Нам в любом случае нужно было поговорить, — тихо заметил Эйгон, — так даже лучше. Стой здесь. — Я не смогу помочь вам, если вы сбежите от меня, как тогда на Кровавом Камне. — Он не приобретёт ничего от моей смерти, — возразил принц, но про себя с горечью добавил: «Если не считать благодарности Деймона». И всё же у него был разговор к Эйриону Илилеону, который не терпел отлагательств. Сам мастер над драконами хотел нанести пирату визит на следующий день с утра, когда он, по идее, должен был страдать от последствий вечерних гуляний и вызвать его на откровенную беседу, однако у богов явно имелся иной план, раз они сами свели их вместе. Что ж, Эйгон не будет перекраивать их замысел и бежать от встречи. Оставив верного встревоженного рыцаря на лестнице, он отбросил остатки сомнений и как можно увереннее вошёл в разорённые покои, идя на колеблющееся пятно света. Дальние комнаты, где от пустых, оплывших стен отражались далёкие раскаты чужого веселья, были готовы подарить умиротворение, но вместо желаемого спокойствия принц чувствовал несвойственное ему напряжение. Эйгон остановился, сделав несколько шагов после порога. Как странно: всё повторялось, но всё было немного не так. Арфа стояла ровно на том месте, где он её оставил перед тем, как покинуть Солнечное Копьё, но инструмент молчал, а сам принц уже не чувствовал себя хозяином и первооткрывателем помещения, как прежде. Илилеон обнаружился у разлома в стене, созерцающим ночь; видимо, ему он нравился точно также, как и Таргариену. В нескольких шагах от пирата на полу догорал факел, с которым пришёл адмирал. — Не знал, что вы играете на арфе, — сказал Эйгон, чтобы что-то сказать. — Я не играю, — пожал плечами адмирал, — меня пытались учить, но я не имею этого таланта. Но это не означает, что я не умею ценить чужую игру. Что вы играли тогда, в прошлый раз? — А вы успели это услышать? — Представьте себе. — Я играл одну из малых гевелен. — Собственного сочинения? — Представьте себе. — Дядя Джейгор много рассказывал о ваших талантах, ещё до того, как я отправился путешествовать, — заметил Эйрион. — Он в целом довольно высокого мнения о вас… несмотря на всё случившееся. — Отрадно, что в Тироше ещё вспоминают меня добрым словом, — сухо заметил мастер над драконами. — Вспоминают, как я понял из разговоров с дядей. Вы же участвовали в его покорении и всё такое. Нет, этот балаган нужно заканчивать, иначе можно всю ночь простоять и ничего не решить и не узнать. Принц поморщился и решительно сказал: — Послушайте, сир, я хотел поговорить с вами с утра, но, коль вы здесь… — Вы знаете, мой принц, я почему-то был уверен, что вам захочется со мной поговорить, — в полумраке сверкнула белозубая адмиральская улыбка. — Я не привык бежать от боя и проблем, как вы, наверное, могли заметить, поэтому решил поискать вас. — Сразу здесь? Пират снова неопределённо пожал плечами, мол, даже если так, какая разница, если нашёл? Впрочем, он был прав. Тянуть не было смысла: ещё предыдущий, довольно неловкий и не слишком приятный разговор о родстве показал, что с сыном Визерры обычных словесных кружев не сплетёшь, и проще говорить прямо. Тогда Эйгон признал ошибочность своих суждений об отцовстве, но в ответ получил до омерзения вежливую улыбку и заверения в том, что адмирал понимает, насколько сомнительно выглядели тогда притязания его матери, и как важно было Таргариенам соблюсти андальские приличия для сохранения союза с Веларионами. Памятуя об этом, принц спросил в лоб: — Как вам удалось выбраться из Пекла? — Нам повезло, — Эйрион, наконец, отлип от стены и неспешно подошёл к арфе. Проведя пальцем по верхней раме, он придирчиво осмотрел собранную пыль, после чего, дёрнул случайную струну. Инструмент жалобно звякнул, и принц поморщился — насилие не умевших играть над музыкой всегда выводило его из себя. — Нам повезло, — повторил наёмник, — когда вы атаковали Пекло, я прикончил Уллеров. Это не составило труда, мы были одни, а прирезать жирную свинью, испуганную крысу и костлявую сучку недолго и несложно. Потом принц сумел припомнить дорогу, которой его вели к месту переговоров. Сперва мы проследовали этим путём до первого уровня подземелий, а потом нашли другой выход наверх за пределами замковых стен. Пришлось поплутать, конечно, но принц Эймонд успел хорошо изучить эту преисподнюю. Он, знаете ли, сбегал из камеры, запоминал коридоры на всякий случай. Случай представился, как видите. Можете спросить у него сами, если мне не верите. — Уже спрашивал. Он мало что помнит, после атаки. — Да? — Казалось, адмирал искренне огорчился. — Досадно. Мне он показался вполне достойным и смышлёным юношей. Так быстро сориентировался в обстановке, активно помогал себя спасать. Под конец спёкся, конечно, но его можно понять — такое напряжение сил, да после такого истощения… — То есть, вы вышли подземными ходами под Пеклом? — переспросил Эйгон. — Именно так я и сказал, — кивнул Эйрион, и снова дёрнул струну, а за ней другую. Звуки (мелодией это назвать было нельзя) не гармонировали друг с другом, и мастер над драконами сдержал разочарованный вздох. Могли ли подземные ходы защитить беглецов от огня? Да, могли. Удалось же Уллерам как-то отсидеться под своим замком в Первую дорнийскую, а ведь Эйгон Завоеватель и Висенья жгли замки куда более основательно, чем Эйгон Колченогий и его сын в этот раз. Мог ли наёмник, никогда не бывший в замке, не то что в его подземельях, выйти из него через тайный ход во время атаки драконов, да ещё и не один? Мог, разумеется, если ему помогали. Если Эймонд действительно успел разобраться в хитросплетениях коридоров, то в этом не было ничего удивительного. То, что он смог собраться с силами и деятельно поучаствовать в своём собственном спасении, тоже вполне соответствовало его характеру. Достаточно вспомнить хотя бы историю оседлания им Вхагар, чтобы убедиться, что эти решительность, упорство и умение воспользоваться подвернувшейся возможностью вполне в его духе. История адмирала выглядела правдивой. Каждый её элемент казался логичным и мог быть объяснён. Даже упование Илилеона на свой план, который мог предусматривать все эти случайности, не выглядело теперь таким уж абсурдным — в конце концов, недоверием между ними никуда не делось, и пират вполне мог осознанно утаить от принца детали своего замысла. В иной ситуации Эйгон бы этому рассказу поверил. Если бы только память не подсунула ему почти ускользнувшее от него ощущение того, что он в этой истории уже участвовал, только с другой стороны, с той самой, на которой оказался Эйрион. Восемнадцать лет назад, на рассвете в молельне Драконьего Камня принц Эйгон омыл обсидиановое блюдо своей кровью, вознеся молитву Балериону, Покровителю Боя и Повелителю Смерти, о ниспослании победы, а уже через несколько часов они с Деймоном предстали триумфаторами, одолевшими ужасного Каннибала. Тогда перед мастером над драконами открылась изнанка его подопечных, ему пришлось искупаться в пламени, но чувство трепета перед божественным и восторга от того, что всё получилось, намертво отпечаталось в его памяти и теперь усиленно давало о себе знать. Но… Возможно ли это? Может ли быть так, что Эйрион обратился к тому же источнику спасения, что и Эйгон когда-то? Для этого ему следовало бы побывать в Мантарисе и лично говорить с богами, как это сделал принц. Сгодился бы и любой другой храм, но его следовало сперва отыскать. Но младший Илилеон сбежал из дома и много путешествовал, мог ли он наткнуться на одно из заброшенных святилищ, подобных мантарисскому? Могли ли боги говорить с ним? И если могли, то о чём? Мог ли он их понять, как понял их Эйгон? Мог, мог, всё он мог, при должной удаче и смекалке. Точно также как мог при помощи их же выбраться из горящего замка. Если допустить, что Эйрион общался с богами… Нет, это невозможно. Принц успел узнать этот тип людей — они не верили ни в богов, ни в демонов, а только в свою собственную гордыню и тщеславие. Они вели их до поры до времени, а после эти люди оступались и падали с высот, на которые карабкались без оглядки. Илилеон эгоист, он не способен понять ни всей глубины божественного замысла, ни нависшей над их миром угрозы, ни необходимости прилагать свои скромные усилия для борьбы с нею. Илилеон алчен даже не до богатства, а до власти, точно также, как и Деймон, поэтому они с ним и спелись, а такие люди ни за что не согласятся вверить себя и свою судьбу в руки богов, они будут с ними бороться до конца, а значит никакой награды, никакого благословения, исцеления и покровительства им не обрести. Скачущие друг за другом мысли Эйгона были прерваны хлопком ладони по дереву. Ушедший в себя принц рассеянно моргнул и перевёл взгляд на Эйриона, постукивавшего по колонне арфы. — Мне тоже есть, что сказать вам, мой принц. — В самом деле? — Удивился тот. — Я хотел поблагодарить вас. В конце концов, без вашего участия ничего бы не получилось, и мой план бы не выгорел. — Наёмник ухмыльнулся, довольный собственным каламбуром. — Я выполнял свой долг перед королём, братом и своим домом. — Как и я выполнял свой. Видите, у нас есть кое-что общее. — С этими словами он отошёл от многострадального инструмента и приблизился к принцу. — Не поймите меня неправильно, я не набиваюсь к вам в наследники или в члены семьи. Меня не интересуют ваши титулы и владения, мне гораздо интереснее получить свои собственные. В этом больше веса, значимости. Собственно, мне и не нужно чужое богатство, у меня есть своё. Поэтому я предлагаю вам забыть эти глупые страхи и андальские предубеждения о том, что бастарды обкрадывают единокровных братьев и сестёр. — Мы уже говорили об этом, — холодно заметил Эйгон, — и вы уже выразили отсутствие интереса к моим землям. — Мне показалось, что после всего произошедшего, когда мы с вами вместе поучаствовали в нескольких сражениях во имя Железного Трона и дома Таргариенов, моё поведение покажется вам убедительным аргументом и доказательством, что это были не пустые слова. Но у вас всё равно такой вид, будто вы ждёте, что я выброшу вас из этого проёма вниз. Какое-то время они молча смотрели друг на друга; между ними было не больше ярда, но принц видел, как блестят глаза Илилеона. Слишком похожие на его собственные. — Все почему-то считают, что я хочу вам мстить, — задумчиво произнёс тот. — Однако они выдают желаемое за действительное. Я полагаю месть глупой эмоцией, не рациональной и опасной. Да и не за что мне вам мстить, принц Эйгон. Вы не сделали мне ничего дурного. Да и вообще ничего мне не сделали. С этими словами Эйрион Илилеон снова улыбнулся, а затем обошёл мастера над драконами и вышел вон, не прощаясь. Ворвавшийся через пролом в стене башни порыв свежего ночного ветра поколебал пламя оставленного адмиралом факела, взметнул маленькие вихри песка и пыли по углам покоев, слегка задев загудевшие струны арфы. Эйгон бездумно подошёл к инструменту, и положил на них ладонь, останавливая непрошенную мелодию. Не такого разговора он ожидал, но боги всегда дают только то, что необходимо. Осталось понять только, как именно это можно использовать и для чего. Принц придвинул стоявшее у арфы кресло, уселся в него и взял первый аккорд той самой гевелены, что играл в прошлый раз. Летние ночи в Дорне не слишком длинные, а подумать предстояло о многом.