Третья голова дракона

Леди Лейна Веларион В Малом кабинете короля пахло лимоном, перетёртой горчицей, маслом, немного уксусом и, кажется, розмарином. Свет проникал в комнату через окна и, разбитый на части рамами, ровными квадратами ложился на устланный коврами пол. Превосходные работы мирийских ткачей на солнце почти светились бы, словно бы огонь горел внутри них, но эти лишь казались на несколько тонов ярче и выглядели жалким подобием возможной роскоши. Просторские? Должно быть. Придумать узор из пламенных языков, сплетающихся в снопы, подозрительно напоминающие башни, могла только королева Алисента, а выполнить её задумку — только староместские мастера. Недурная работа, надо признать, но безвкусная и не достойная личного кабинета короля; мастера из Бейлониса, наученные переманенными мирийцами, справились бы лучше. Лейна присела в реверансе перед венценосным деверем. Корона возлежала на чёрно-алой бархатной подушечке, а её владелец поспешил проявить вежливость и встать из-за заваленного чертежами стола; обсидиановые, рубиновые и янтарные бусины сверкнули в лучах солнца, и по дублету, ими расшитому, словно прокатилась разноцветная волна. — Ваша Милость, — поприветствовала государя леди Драконьего Сердца, — благодарю, что согласились меня принять. — К чему так строго, кузина? — Визерис улыбнулся невестке тепло, но лучше бы он сделал это, не открывая рта — смотреть на его жёлтые в коричнево-чёрных пятнах зубы удовольствия не составляло. — Садись, прошу. Строго или не строго, но облечённым властью не грех было напомнить, что они эту власть имеют, и официальные обращения и титулы справлялись с этим лучшего прочего. Признание формального старшинства всегда льстило, особенно таким людям, как старший из деверей Лейны, и они, спускаясь с высоты своего положения к родственникам, преисполнялись важности и особого рода доброты и щедрости, а именно эти качества сейчас и требовались. Леди уселась, как ей предложили, в кресло для посетителей, строгое, почти лишённое мягкой обивки и потому не слишком гостеприимное. Причуды королевы добрались из Королевской септы и сюда? Или это такой тактический ход, чтобы никто не задерживался у больного короля слишком долго? Расправляя подол бело-бирюзового шёлкового платья, Лейна собралась с мыслями и сложила губы в вежливой, располагающей улыбке. Если бы не этот едкий лимонно-уксусный запах, было бы гораздо проще, но после сотен и сотен переговоров и торгов с лордами и купцами Вестероса и Эссоса во имя развития и процветания Драконьего Сердца и Бейлониса подобные мелкие неудобства воспринимались как неизбежное зло — неприятно, но можно и нужно потерпеть. Занимаясь Цитаделью и политикой, Эйгон не слишком много внимания уделял торговле и экономическому развитию своих владений, поэтому вопросы реализации его грандиозных планов в реальности ложились на плечи Лейны. Привлечь на ярмарку Бейлониса купцов, пригласить ремесленников с двух континентов и сделать так, чтобы они остались в городе и набрали подмастерьев, договориться с лордами о поставках зерна и вин, камня и древесины, следить за собственной торговлей, подрядчиками, вассалами, придворными — всем этим вместо мужа-полумейстера занималась она. — Прости меня, кузен, что отвлекаю от занятий. — Лейна, подражая Визерису, взяла лёгкий тон, каким говорят родственники. Конечно, кузеном он приходился только её матери, но звать деверя «дядей», как это делала Рейнира, у леди не получалось. — Я знаю, насколько тяжело выкроить чуть-чуть времени для себя в этом вихре забот, а ведь у нас с Эйгоном их куда меньше. Собственно, поэтому Эйгон и засиживается ночью. — Он всегда был полуночником. — Король усмехнулся. — Впрочем, Деймон тоже. Только в другом смысле. Обсуждать мужа и другого деверя Лейна не хотела, поэтому перевела тему: — Приятно видеть, что недуг не мешает тебе заниматься любимым делом. — Это жалкая тень прошлого меня. — Визерис слабо взмахнул правой рукой, затянутой в кожаную перчатку, в сторону макета Града Валирийского, отставленного к стене. От Лейны не укрылось, что пальцы у кузена не гнулись, а рука упала на подлокотник кресла, словно у него не хватало сил её держать, словно она была из камня. Болезнь короля прогрессировала вопреки всем ваннам, припаркам и растираниям. Мейстер Харсли докладывал, что её течение резко ускорилось после того, как пришли новости о пленении принца Эймонда: незавидная судьба сына, попавшего в цепкие дорнийские лапы, кого угодно могла свести в могилу. У Визериса она, очевидно, отняла слишком много нервов и душевных сил, уходивших на сопротивление серой хвори. Помощник толстого Марлона повторил его рекомендацию и советовал великому мейстеру отсечь поражённую плоть, но Визерис не хотел терять кисть, пусть она уже и была мертва; Орвиль, послушный его страху и воле Алисенты, отказался. — Всё, что мне разрешают делать теперь, это чертить, — пожаловался король. — Думают, что я порежусь, если возьму в руки зубило. — Мейстеры заботятся о твоём здоровье, кузен, только и всего. — Правда в том, Лейна, что я даже грифель не могу удержать этой рукой, какой уж тут резец… Да и не до грифелей мне. Я даже смотреть на это не могу. В расстройстве Визерис отодвинул от себя левой рукой ворох бумаг с болезненной гримасой на лице. Леди Драконьего Сердца сочувственно сказала: — Мы все места себе не находим, особенно Рейна. Ты знаешь, она в него влюблена, а эти испытания… Бедняжка с трудом засыпает от тревоги и даже спрашивала, нельзя ли ей отправиться за отцом и братом. Я, конечно, запретила, но я думаю, ты меня понимаешь. — Да, конечно… Хватит дорнийцам и одного пленника из дома Таргариенов. В душе Лейны тут же поднялась волна возмущения: её дочь не настолько глупа и самонадеянна, чтобы попасться дорнийцам, тем более так глупо попасться. С Бейлы с её горячностью, пожалуй, ещё сталось бы угодить в неприятную ситуацию, но веларионовский характер и отцовы мозги помогли бы старшей дочери вывернуться из любой западни. Рейна же, полная осторожности и предусмотрительности, сто и ещё четырнадцать раз подумала бы, прежде чем совершить опрометчивый поступок, в отличие от её недалёкого жениха. Однако леди обуздала бурю собственного недовольства и досады, напомнив вместо этого: — Боги милостивы, кузен. Уверена, Эймонда скоро спасут, Эйгон что-нибудь придумает. — Я молюсь Отцу Небесному и Воину, чтобы так и было, — мрачно изрёк Визерис. Судя по всему, король искал утешение в Вере в Семерых; иного и быть не могло с такой женой, как Алисента, но Эйгон, очевидно, не счёл нужным поведать своё Откровение старшему из братьев. Что ж, это его дело и его ноша; раскрывать тайну мужа Лейна не собиралась — вероотступничество ударило бы не только по Эйгону, но и по всей его семье, причём досталось бы даже Дрифтмарку… Подвергать будущее своих детей такой серьёзной угрозе Лейна не собиралась ни при каких обстоятельствах; Эйгон может сколько угодно играть со своими братьями во все возможные политические игрища, какие им только придут в голову, но бремя благополучия их семьи и детей лежало на Лейне. Именно ради них она сегодня и пришла к кузену. — Я тоже молюсь Матери, чтобы она защитила Эймона, — смиренно опустив глаза, сказала леди. — Боги свидетели моим словам — я бы ни за что не отпустила его на войну, будь моя воля. — Мальчикам нужно становиться мужчинами, Лейна. Эймон станет превосходным рыцарем, как говорит сир Кристон. Впрочем, от шпильки Лейна не удержалась: — Не сочти за грубость, кузен, но твой старший сын стал рыцарем на турнире в честь собственной свадьбы, а мой ради шпор отправился в чужие и враждебные земли. — И, несомненно, заслужит доблесть и славу, — заметил Визерис, но тут же поднял левую руку в примирительном жесте, — но я понимаю, это слабое утешение для тревожащейся матери и её чуткого сердца. Алисента… Алисента тоже была против участия Эймонда, но Деймон поставил нас перед фактом. Я думал, что он отправится туда сам: в конце концов, корона на Айронвудах — его рук дело. — Деймон любит загребать жар чужими руками, — заметила леди. — Я бы так не сказал, но… — Визерис возражал слабо и не слишком убедительно, но всё же возражал. Из-за чего? Детские воспоминания? Совесть старшего брата? Где же они были, когда Визерис решился-таки сменить наследника? Ответственность главы династии? Можно ли говорить о единой династии, когда она распалась на три дома? — Давай не будем о грустном, кузен, — улыбнулась Лейна. — Ты, конечно, сказал, что смотреть не можешь свои чертежи, однако сидишь, окружённый именно ими, а не писаниями Праведных. — Это старые работы. Часть из них построена, часть строится… Мой след на лике Вестероса. — Ты всё ещё грустишь, Визерис. Это ведь?.. Леди Драконьего Сердца подвинула к себе ближайший чертёж. На большом листе бумаги набело чья-то (видимо, королевская) уверенная рука нанесла узнаваемый образ стелы: семигранный обелиск из чёрного гранита, увенчанный отлитой из красного золота фигуры дракона; каждую грань у подножия охранял беломраморный воин с закрытым забралом и щитом в руках, но один опирался на меч и стоял без шлема. Мать говорила, что мастерам Визериса удалось передать сходство с Эймоном Бледным Принцем весьма точно — бабушка Джоселин наверняка бы растрогалась до слёз. — Да, это памятник твоему деду, — кивнул Визерис. — Эйгон уговорил меня, а я уговорил Тартов его оплатить. В конце концов, дядя погиб, прилетев им на помощь. — У Эйгона какая-то странная любовь к памятникам, — заметила Лейна, — сперва статуя дяди Вейгона, потом это… Он даже Лейнору хочет поставить стелу, причём ладно бы на Дрифтмарке — у нас, у Уайтхолла. — Я его понимаю. Мы, помнящие о своих покойниках, тоже умрём, и память о них через какое-то время изгладится. Летописи можно сжечь или переписать, но вот камень так просто не разрушить — он куда долговечнее. Мне кажется, Эйгон это понял во время своего путешествия по Эссосу. Мы с ним об этом говорили, об этих свидетельствах в камне. На твоём месте я бы всё же подумал над памятником Лейнору. Я могу как-нибудь набросать несколько рисунков, а Харатис доведёт их до ума и поправит по вашим замечаниям. Вспоминать о брате, столь глупо погибшем по чужой вине на ненужной войне, Лейна не хотела, но упрёки в адрес Визериса застряли у неё в горле. Действительно, кто будет помнить о Лейноре? Родители немолоды, сама она не вечна, так кто же вспомнит о первом всаднике Морского Дыма? Сам дракон? Они помнят, да, но это слабое утешение. Его леди-жена Эйнера, эта пустоголовая волантийка? Лейна сомневалась, что золовка, хлещущая лунный чай вместо обычного, помнила, как звали её мужа. Его «сыновья»? Это было даже не смешно. — Да, пожалуй, в этом есть свой смысл, — медленно проговорила она. В памяти всплыл взволнованный и восторженный рассказ Эйгона о забытой всеми живущими одинокой гробнице какого-то валирийского эйкса в глубине холмов Андалоса. Муж даже годы спустя говорил об этом памятнике одному из владык Старого Фригольда с восхищением — настолько он остался поражён этим памятником. Что ж, возможно, она зря тогда так резко отказала супругу. — Это успокаивает, — кивнул Визерис, — позволяет нам думать, что мы сделали всё, что в наших силах, чтобы обеспечить память о близких на века. «Эймонду ты уже тоже приготовил памятник?» — подумалось Лейне. — Но мы снова о грустном. — Король натянуто улыбнулся и зашуршал бумагами на столе. — Вот, взгляни лучше сюда. Это Морские ворота в Деймонпорте. — Да, кажется, Харатис что-то о них говорил. Как всегда в превосходных степенях. — Сир Эггерио хотел поставить на входе в гавань статую дракона, подобную Титану Браавоса, но ему пришлось унять фантазию. — Подрезаешь крылья творцу-архитектору, кузен? — коварно усмехнулась Лейна. — Их подрезает нам обоим лорд Тиланд, — поморщился тот. — Я был бы только рад… Но всему есть разумный предел. Но, согласись, два шестидесятифутовых дракона на входе в гавань смотрятся более чем внушительно. Леди покивала, соглашаясь. Два каменных истукана, конечно, внушительны и красивы, но они ничто, если город охраняет ещё и настоящий дракон. Однако, вне зависимости от того, есть в небе над городом дракон или его нет, стоило лишь натянуть между двумя статуями цепь, и так просто к гавани не подобраться. Берега Штормовых земель коварны, и Чёрные, выбирая место для своих торговых ворот в Вестеросе, наверняка это учли. Если перекрыть единственный фарватер, то с моря Деймонпорт не взять. Знал ли об этом Визерис, когда рисовал эти ворота? Понимал ли король, что статуи, вышедшие из-под его грифеля, могут служить не только красоте? Скорее всего понимал, не мог не понимать. Если эта мысль появилась в голове у Лейны, то глупо предполагать, что она не посетила головы её деверей. Оставалось только понять: сам ли король спроектировал их таким образом, или его об этом попросили. В своё время Деймон убедил старшего брата выделить земли одному тирошийскому купцу для развития торговли в Штормовых землях. Таково было официальное объяснение, но не приходилось сомневаться в том, что король Ступеней желал создать себе плацдарм на материке и дружественный порт, не зависящий ни от Веларионов, ни от Железного Трона. Лорд Боррос Баратеон повиновался королевскому приказу и выделил часть земель на южном берегу мыса Гнева чужеземцу, принявшему фамилию Уайтхед, но не слишком охотно. Лейна не сомневалась, что её горделивый родич затаил злобу на Таргариенов: наверняка он помнил о том, как принц-десница едва не отправил его с дружками на Стену за охоту в Королевском лесу, а теперь к этому прибавился и навязанный вассал. — Гранит для них уже высекают в каменоломнях Красного Дозора. — Что, Сванны на Железный Трон не в обиде? — Лорд Клиффорд скорее сорока, чем лебедь, и о том, что он знаменосец Штормового Предела, вспоминает только тогда, когда ему про это напоминают Баратеоны. — Кузен криво усмехнулся, снова продемонстрировав свои жёлто-пятнистые зубы. — Дракон, особенно если он золотой, ему всегда милей, чем чёрный олень, а Деймонпорт позволяет ему торговать с Тирошем и Эссосом. Конечно, это не сравнится с тем, чтобы иметь такой порт в собственных руках, но лорд Сванн умеет извлекать выгоду из любой ситуации. Даже из бесчестья племянницы. — Как и она из него. Если лорд Клиффорд — сорока, то леди Джоханна — цапля. Выловила крупную рыбу и сумела её проглотить. — Цапли некрасивы, в отличие от твоей тётки. — Жены дяди, — поправила Лейна, — с моей точки зрения это не одно и то же. — Как угодно, но я её видел и, скажу откровенно, как мужчина, я прекрасно понимаю лорда Малентина. Визерис, откашлявшись и подавшись вперёд, заговорщически понизил голос и сказал: — Мне говорят, что она одаривает своей благосклонностью не только своего лорда-мужа, но и его брата, адмирала Рогара. Это правда? — Я не держу свечей своим дядям, кузен. — Холодно ответила Лейна, удерживая на лице вежливое выражение, чтобы не скривиться от лимонно-уксусного запаха, доносящегося изо рта короля. — Мы с леди Джоханной знакомы не слишком хорошо — как ты знаешь, я редко летаю в Тирош. Даже если эти слухи правдивы, то что с того? — А если их дети — бастарды?.. — Уверена, дядя Малентин проследил за тем, чтобы его наследник был рождён от него. Деверь отстранился, небрежно пожав плечами. Конечно, по-своему он был прав: сложно было ожидать от бывшей куртизанки, что после замужества она будет хранить верность своему супругу и держать ложе своё нескверно. И всё же лезть ещё и в это леди не хотела. Чтобы переменить тему, она окинула устланный бумагами стол, выискивая знакомые очертания, но попадалось всё, что угодно, но не то, что требовалось. Башни Драконьего Сердца, зарисованные в разные этапы их восстановления, с насестами для драконов и без, проекты ратуши и главной септы Бейлониса, Септа королевы на Холме Висеньи, пара турнирых арен и ипподромов, стелы и обелиски, строящийся мост через Черноводную, набросок Града Валирийского, Драконьего Камня, склепа с прахом Таргариенов на острове, снова обелиски… Где же?.. Ах, вот оно. — Это, надо полагать, Уродина? — Невинно поинтересовалась Лейна, осторожно выуживая из вороха прочих листов чертёж первого из строений Дымной Башни. — Да, она, — поморщился Визерис, — в первые свои дни. Сир Эггерио сложил её… — Из камней и дерьма, очевидно. — Да, и я заставил его переделывать. Как ты видишь, сейчас она заметно отличается от того, что было в начале. А ведь Эйгон в ней даже жил какое-то время, пока обустраивал там новое гнездовье! — Да, он говорил. Крыша не текла, но стены разве что не стенали. — От осознания собственного уродства. — Кузен засмеялся, заканчивая остроту своего мастера над драконами. Эти слова Эйгон любил припоминать, когда навещал Дымную долину с детьми, и, очевидно, рассказал и брату. — Жаль, что я не смог увидеть ни замок, ни долину. Харатис сам себя никак нахвалить не может… — Это не конец жизни, Визерис, — мягко заметила Лейна, но тот лишь слабо отмахнулся от её увещеваний. Они оба прекрасно понимали тщетность каких-либо планов о новом королевском путешествии, тем более в такой удалённый и недоступный регион, куда разве что на горном козле проедешь, да на драконе прилетишь. — Нет, мне в этой жизни попасть туда не грозит. Разве что из чертогов Отца Небесного посмотрю, что за пещеры там нашёл Эйгон. Разговор требовалось взять под контроль, подвести упивающегося жалостью к самому себе несчастного короля к тому, зачем Лейна вообще сюда пришла, и потому она заметила: — Не только нашёл. — Да-да, он столько в них вложил труда. Взять хотя бы эту сделку с леди Аррен: он ведь всё организовал сам, а ведь она хваткая женщина и своего не упустит. Да и потом, бесконечный контроль за Эггерио, работами, драконами, наконец… Возможно, это не так заметно со стороны, но я прекрасно знаю, сколько времени он там проводит и как идут дела. Мне иногда кажется, что Дымная башня для Эйгона — почти как ещё одна резиденция. — Да, Эйгон очень привязан к Дымной долине, — заметила леди, довольная ходом рассуждений кузена, — и заботится он о ней, как о собственном доме. Ещё немного и я начну ревновать. — Знаешь, кузина, порой мне кажется, что мой брат уже считает её своим домом. — Ах, если бы это действительно было так, то всё было бы иначе и гораздо проще. — То есть? — Эйгон часто летает туда с детьми, особенно с Вейгоном. Келдиону нужно разрабатывать крылья, а горные ветра подходят для этого лучше, чем равнина у озера. — Да, я понимаю, — покивал Визерис. — В прошлый раз Вейгон решил сделать мне сюрприз: он послал мне письмо. — Лейна тепло улыбнулась, искренняя как минимум в этом. — Ворон, конечно, прилетел практически вместе с ними, но всё равно… Очень трогательно. Ему очень нравятся горы вообще, и Дымная долина в особенности. Говорит, что хотел бы там жить. Король открыл и закрыл щербатый рот. В тусклых фиолетовых глазах начало прорастать понимание, и женщина выдержала паузу, позволяя ему окрепнуть. Пусть догадается и скажет — мужчинам нравилось, когда им позволяли проявить смекалку. — Ты хочешь предложить мне предоставить Вейгону во владение Дымную долину? — уточнил Визерис. — Вейгону всего десять, он даже оруженосцем пока не стал. Я же предлагаю закрепить то, что фактически уже оформилось и сложилось в течение почти пятнадцати лет: права Эйгона на Дымную долину. Ты сам сказал, что он вложил в неё больше сил и ещё больше золота, чем кто бы то ни было ещё. — Основное бремя расходов нёс Железный Трон. — Возможно, — согласилась Лейна, — но даже если так, то неужели непрестанные заботы моего мужа, преданно служащего этой державе на протяжении долгих лет, пропадут впустую? — Нет, ни в коем случае, но… — Эти земли должны находится в верных и умелых руках. — Да, разумеется. — Эйгон и так фактически управляет этим уделом, так что это будет лишь признанием сложившегося обычая. Кроме того, разве это не будет достойной наградой за его нынешние труды в Дорне? — Если они вернут Эймонда, — заметил король. — Когда они вернут Эймонда, — возразила Лейна. — Я верю в своего мужа и его таланты, кузен. Он сумеет добиться освобождения принца и обеспечить достойное наказание дорнийцам за их подлость и коварство. Почему бы тебе не поверить в своего брата? — Я только и делаю, что верю в своих братьев, — проворчал Визерис, рассматриваю свою руку в перчатке. Перстни и кольца не налезли на затянутые в воловью кожу пальцы и переместились на левую руку. — Разве вера в Эйгона доставляла тебе проблемы? — Вера в Деймона вот доставляла, и все про это знали. — Нет. — На сей раз ответ короля прозвучал печально, но это можно было объяснить сравнением братьев. Главное, чтобы кузен не отказал сразу. Не откажет сейчас — не откажет в принципе, дальше только торг: чем можно компенсировать, чем поступиться в ответ, что сделать для оправдания… Зерно сомнения у него самого уже имелось, ему сейчас нужно прорасти, стать уверенностью в том, что так поступить правильно и справедливо. Визерис обычно озабочен тем, чтобы предстать справедливым правителем, вот пусть и продемонстрирует эти качества. Кузен замолчал, погрузившись в себя, и леди, воспользовавшись паузой, перевела дух и взглянула на собеседника внимательней. Вблизи Визерис выглядел старше своих сорока восьми лет, и не требовалось владеть искусством врачевания, чтобы понять, что он болен. Серебристые волосы его высохли, наполовину выцвели и поредели; сейчас, когда королевское чело не прикрывала корона, стали заметны залысины на лбу. Кожа истончилась и посерела, под ней синими змеями, змейками и червяками вились и переплетались сосуды. Весь его измождённый вид говорил о том, что он ведёт борьбу с недугом, и Лейна невольно задалась вопросом: сколько ещё протянет их король? Серая хворь могла терзать больного годами, пока не сводила его с ума, но архимейстер Марлон был убеждён (и Эйгон с ним соглашался), что развитие болезни необычно и ожидать можно любого исхода. К тому же по королю сильно ударили волнения последних месяцев и тревога за Эймонда. Что ж, в конце концов, даже королям не чужды чувства и переживания простых отцов. Наконец, деверь свистяще вздохнул и сказал: — Я не могу дать тебе ответ сразу, кузина. Мне нужно это обдумать. — Разумеется. Ожидать немедленного решения было бы слишком самонадеянно, а добиваться его здесь и сейчас — слишком нагло и рискованно. Такой ответ ненамного хуже прямого обязательства. Сводить визит к простой просьбе не следовало, это могли неправильно понять, поэтому леди решила соблюсти приличия и, улыбнувшись, снова притянула к себе чертёж с Морскими воротами Деймонпорта. — Весьма внушительная работа, — заметила она, — такое бы лучше у самой Королевской Гавани поставить, по статуе на каждом берегу Черноводной. — Да, не буду врать — я думал о таком. — Визерис с готовностью отвлёкся на любимую тему. — Но важнее достроить мост через Черноводную. Он нужнее, да и золото требует немало. — Меня смущает возможность прохода кораблей через него. Думаю, ты понимаешь, почему я это говорю: наши ладьи идут вверх и вниз по течению реки. — Знаю, но мы с Харатисом полагаем, что пролёты моста будут достаточно высоки, чтобы судно с грузом могло под ними пройти, а крупные корабли с мачтами пропускать дальше мы и не собирались. Ограничение более чем разумно; морские корабли должны будут сгрузить товар в столице и либо отправить его по суше, либо перенести его на местные ладьи. Всё это принесёт столице деньги и обеспечит бедняков работой. Одним этим стоимость строительства, конечно, не отбить, но мастер над монетой наверняка запустил руки в мошну Баратеонов и штормовых лордов — им надёжное сообщение со столицей тоже должно принести немалую выгоду. Между тем, Визерис продолжал рассуждать, явно увлечённый собственными планами и мечтами: — Ещё я думаю, что можно будет расселить Блошиный Конец. С этим гнойником давно пора что-то сделать. Дед его не трогал, а Деймон с его Золотыми плащами лишь выпускал гной время от времени, но он скапливается вновь. — Хочешь выгнать несчастных бедняков из города? — Лейна приподняла брови в удивлении. Столь радикальное решение вопросов не было в характере кузена. — Они осядут под стенами и создадут новый гадюшник. — Часть из них уже занята на стройке моста, и мы платим им достойные семь звёзд в день. Разумеется, никто их выгонять не будет — я хочу переселить их на другой берег Черноводной. Когда мост будет достроен, новая часть города будет связана со старой, и там уже будут жить люди. — Которые превратят новые кварталы в новый Блошиный Конец. — Нет, если их построить по общему плану. Не будет кривых улиц, тёмных тупиков, косых переулков, перекошенных домов, настроенных один над другим, и низких лачуг. Люди сами построят себе нормальные дома. — На какие деньги? Они беднее септонской мыши, а те достойные семь звёзд в день, что ты им платишь, им не помогут. — Они будут платить столько, сколько могут, и столько, сколько потребуется, пока не погасят долг. Кроме того, можно будет обратиться к лордам, купцам, благотворителям, к Вере, наконец. Щедрые жесты в пользу бедных облегчают грехи богатых. Леди Драконьего Сердца кивнула, соглашаясь; когда они поднимали Бейлонис из праха сгоревшего в огне пожара Харрентона, то использовали похожую схему, разве что замыкали её на себе. — Конечно, новой части города понадобятся стены и укрепления, но их возведут в свой черёд. В любом случае, это вопрос не завтрашнего дня и даже не ближайших лет. — Кузен замолчал, а потом добавил со вздохом: — Даже не моего царствования. — Народ запомнит Новый город короля Визериса, — заверила его Лейна, — равно как и мост, и Септу королевы, и Бейлонис, и Деймонпорт, и всё, к чему ты приложил руку. — Надеюсь. — Голос короля был кислым, как лимоны, которые мейстеры изводили, чтобы его излечить. Деверь снова скатывался в болезненную меланхолию, и в очередной раз вытаскивать его из пучины печали, тоски и жалости к себе у леди Веларион уже не хватало терпения. Это бремя стоило нести жене, не важно, носит она корону или нет, а не приходящим гостям и просителям. — Что ж, я не смею больше отнимать твоё время, кузен, — сказала она, поднимаясь, и Визерис встал следом за ней. — Часы отдыха драгоценны, особенно у королей. — Пожалуйста, не напоминай мне про это, — поморщился он, но всё-таки улыбнулся. — Спасибо, что зашла. Я подумаю над твоим предложением. Лейна сделала реверанс и покинула Малый кабинет с чувством выполненного долга. В том, что её венценосный деверь примет решение в их пользу, она практически не сомневалась, поэтому оставалось только дождаться возвращения Эйгона и потом завершить задуманное до конца. Упражнения её мужа в стратегических расчётах и тонких комбинациях, конечно, важны и полезны, но иногда выгоднее и проще пойти на вынужденный риск, чтобы достичь больших результатов. Такой образ мысли мог бы понять и разделить архимейстер Вейгон — не зря он был архимейстером экономики и счёта, — но для его племянника это, вероятно, осталось слишком сложной арифметикой. Возможно, поэтому у них с Эйгоном долгое время семейная жизнь складывалась так удачно: говорят, что противоположности в браке дополняют друг друга. Идиотская ссора с не менее идиотскими обвинениями стала их первой крупной размолвкой, после которой ни он, ни тем более она, не попытались впоследствии сгладить углы и как-то примириться. Эйгон был слишком горд, чтобы признать свою неправоту, а сама Лейна, даже если и хотела сделать первый шаг, не желала на него идти, после того как супруг забрал с собой в Дорн и Эймона. Леди Драконьего Сердца не считала себя матерью-наседкой, но единоличное решение мастера над драконами её взбесило. Да, в тот момент она была на Дрифтмарке с остальными детьми и матерью, но это всего лишь в нескольких часах полёта на драконе: они могли сделать крюк и попрощаться или послать ворона, вызвать её саму в Красный замок. В конце концов, имела она право голоса или нет? Беспокойство за старшего сына и, чего греха таить, за мужа тяготило её, завязываясь в подвздошье неприятным узлом, порой мешавшим дышать. Да, в последнее время у них с Эйгоном не ладилось, но они оба были от крови дракона, и эта кровь порой вскипала в жилах, а непростой характер обоих требовал разрядки. Леди Драконьего Сердца не могла представить рядом с собой другого мужчину, даже лёжа в постели в одиночестве; перед глазами снова и снова абстрактный любовник приобретал черты супруга, со всеми достоинствами, несовершенствами, становящимися такими милыми и трогательными, и рокочущим jorrāeliarza, от которого по телу бежали мурашки. В конце концов, даже Вермитор со своей Среброкрылой периодически переругивались, сидя на своих башнях-насестах, а после снова танцевали в небесах над озером, а всадники часто похожи на своих драконов. Отправиться следом за ними Лейна не могла: оставлять Красный замок без присмотра было опасно, представительство Белых при королевском дворе следовало сохранить. В ином случае она могла бы положиться на мать, но та не хотела видеть столицу и старшего кузена после гибели Лейнора, и никто в здравом уме её за это не смог бы осудить. Дочерей следовало приучать к придворной жизни и следить за тем, чтобы они не испортили жизнь ни себе, ни родителям, к тому же это означало оставить Вейгона… Пойти на это леди была не готова. В конечном счёте, чтобы не заламывать горестно руки, как королева, и не вздыхать печально, как король, она затолкала свои переживания поглубже и несла свою службу по защите семейных интересов. В разговоре Визерис, вероятно, сам того не ведая, затронул их слабое место: дом Веларионов более не принадлежал одному лишь Дрифтмарку. Отцовы братья с самого падения Тироша предпочли отмежеваться от старшей ветви, прельщённые богатствами, которые Деймон пообещал лично им. Малентин стал лордом Лунной Гавани, небольшого портового городка на Висельном острове, а Рогар лордом-адмиралом в Тирошийском совете, но от этого они не переставали быть Веларионами, а они с Эйгоном упустили это из виду. Семейные связи между ветвями нужно поддерживать, они способны многое принести, причём не только денег. В противном случае раскол, разделивший Таргариенов, постигнет и их дом, погребя под собой и старшую линию, и младшую. Взять ту же леди Джоханну. Судьба супруги дяди Малентина, одновременно трагичная, комичная и пошлая, во многом подозрительно походила на судьбу принцессы Сейры, с той лишь разницей, что до лиссенийских борделей из-за войны на Ступенях она не добралась — её похитители не успели перепродать живой товар, и племянница лорда Сванна осталась в Тироше. За минувшие годы она сумела из простой шлюхи выбиться в первые куртизанки города, пережив его завоевание, затем подобрать себе в мужья холостого лорда с неплохим уделом и тугим кошельком и теперь ворочала сотнями тысяч золотых драконов. И этот результат, как ни что иное, многое говорил не только о внешних данных бывшей леди Сванн, но и об её уме и расчёте. Нынешняя леди Веларион из Лунной Гавани даже не стала воротить нос от вспомнившего про племянницу лорда Клиффорда. Старый жадина рассчитывал на связи Малентина за Чёрным Рубежом и знакомства Джоханны с Тирошем, чтобы получить доступ к краскам, пряностям и другим заморским товарам по доступным для родственников ценам. Впрочем, Джоханна в накладе не осталась и умело отомстила казне дяди за невыплаченный её похитителям выкуп. Одно это свидетельствовало о её умении обращаться и с людьми, и с деньгами, а потому знакомство с ней следовало бы упрочить. Отец мог бы пригласить младшего брата с женой в гости, но это было бы слишком открытой игрой, а Чёрным нельзя давать повод для подозрений. Возможно, удастся поговорить с Визерисом или с Алисентой и добыть для дяди приглашение ко двору на Святую Седмицу? Да, попытаться стоило. Кивнув сама себе, Лейна направилась в свои покои. Для встречи с королевой нужно переодеться во что-то более сдержанное и не столь ярко заявляющее об амбициях их семьи. С Алисентой нужно было держаться сочувственно и разделить тревогу за слишком юных сыновей на войне. Вероятно, имело смысл взять с собой Рейну — искренние переживания будущей невестки должны сыграть им на руку.

***

Принц Эймон Таргариен Корона с острыми золотыми зубцами воротной решётки казалась слишком высокой для небольшой головы Йорика Айронвуда, из-за чего верховный король Дорна приобретал образ не то повара, не то лицедея, не то чародея из И-Ти. На ком-то другом она, возможно, смотрелась бы получше, и принцу подумалось, что, возможно, невзрачный внешний вид и контраст с регалией и стал причиной, по которой Йорик получил столь много проблем и едва не лишился власти и жизни. Даже на его дяде Ароне утыканный пиками венец смотрелся бы выгоднее. С Йориком, шестым своего имени, они встретились в одиноком оазисе у самого основания Древка, в двух днях пути от Солнечного Копья, и это был ещё один не слишком частый пример сговора отца и сира Эйриона. И принц, и адмирал согласились с тем, что допустить вступления Айронвуда в бывшую столицу Мартеллов, дабы тот повторил шествие своего отца Оливара, нельзя. Это была не его победа, и не войска Айронвуда выиграли эту войну, а их драконы и наёмники Илилеона, и финальные переговоры между бестолковым королём и его покровителями должны были чётко это показать. К тому моменту, когда на горизонте показался отряд с чёрными воротными решётками на золотых знамёнах, люди адмирала уже успели поставить шатры, и потому Таргариены, без спешки прилетевшие с утра, по праву считались хозяевами встречи. Если Йорик Шестой и удивился такой организованной встрече, то успел это скрыть. Когда он вошёл в приготовленный для переговоров шатёр, то весьма умело сделал вид, что его королевское достоинство нисколько не оскорблено тем, что все три принца Таргариен и их родич-адмирал остались сидеть, занимая одну сторону походного стола. Вероятно, Айронвуд понимал, что нынче он не более, чем главная блоха на драконьей шкуре. Вошедшие следом за ним несколько человек из числа свиты, все, как один невзрачные, похожие на иссушённые солнцем фрукты, старательно делали вид, что они не более, чем занесённый ветром песок. Дорниец велеречиво и цветисто благодарил драконьих всадников за помощь в подавлении мятежа, зачем-то пересказывая незавидную судьбу каждого лорда, посмевшего не признать его власть и в своей гордыне не пожелавшего склониться перед лицом огненной смерти. Больше всего закономерно досталось Уллерам, чей замок испепелили дважды: первый раз его сожгли Эймон с отцом при освобождении Эймонда, а во второй раз сам бывший пленник, едва успев прийти в себя, обрушил сперва мощь Вхагар на то, что осталось от Пекла, разметав руины по камню до самой Серноводной, а после превратил долину в стеклянную пустошь. Проклятый всеми богами Шандистон также был ещё раз щедро залит огнём, и не осталось от дома спесивых родичей Уллеров ничего, кроме оплавленных камней. Не минули той же судьбы Поднебесье и Королевская Гробница, сгоревшие вместе с большинством своих обитателей. Войскам Айронвуда даже не пришлось брать их приступом: выживших были считанные единицы, и оборонять оплавленные руины они не могли. И всё же в глубине мрачных подземных камер Поднебесья кое-кто умудрился уцелеть: последних Фаулеров, наполовину обезумевших от жара драконьего огня и дыма, вывели в разрушенный внутренний двор замка, и четвертовали вместе с остатками их людей. Конечно, в горах и пустынях ещё оставались их дальние родичи, бастарды и бастарды бастардов, но этих блох Йорик Шестой мог переловить и сам, чтобы окончательно уберечь себя от новых мятежей непокорных соседей и уничтожить древний род. Манвуди повезло чуть больше: старика-кастеляна дорнийский король, несмотря на горячие заверения в мужском бессилии, оскопил и сослал на Стену, а с его септы-племянницы содрал рясу, нарёк новой леди Королевской Гробницы и клал себе в постель каждую ночь, пока она не понесла. Гаргалены и Вейты оказались умнее своих союзников и сдались на милость не Айронвуда, а драконьих всадников, рассчитывая, очевидно, что они защитят их от гнева преданного сюзерена. Что ж, они остались живы, а их замки целы, чего не скажешь об их закромах и землях: люди Илилеона вынесли из их амбаров, складов и сокровищниц всё, что могло быть ценного, забрав даже большую часть гардероба леди Гаргален; сир Эйрион, одобряя поступки своих подручных, остроумно заметил, что честная бедность не оставляет места для вероломства. С полей и виноградников сняли урожай, а после Эймонд предал их огню Вхагар. Судьба капитулировавших лордов не слишком заботила Эймона, но юноша подозревал, что они не протянут и года: если их не изведёт своими наказаниями мстительный Йорик, то против них взбунтуются их собственные подданные, и никто не придёт им на помощь. Легче прочих был разрешён вопрос с Дагосом Дейном, решившим восстановить славу предков и назвавшим себя суверенным королём Быстроводной. Получив от соседей новости, весьма красноречиво не обещавшие ничего хорошего врагам Айронвудов, родственники самопровозглашённого короля удавили его и послали Йорику голову вместе с короной в ящике с солью. «Подарок» тот принял, а вот тех, кто его преподнёс и от имени нового лорда Дейна присягнул ему на верность, частью оставил в заложниках, а часть отправил следом за последним мужчиной из дома Манвуди. Перечислив излитые на мятежников кары, Йорик Айронвуд перешёл к благодарностям, щедро перемежая их извинениями за случившееся с принцем Эймондом несчастье. Постепенно лебезение его становилось всё противнее и противнее, пока, наконец, не надоело даже отцу. Эймон чувствовал, как тот кривится, почти не сдерживаясь, но, прежде чем он успел открыть рот, поток слащавых речей прервал сир Эйрион: — Уверен, Железный Трон и принц Эймонд по достоинству оценят ваши извинения, если они будут выражены в чём-то более материальном, чем слова. Они, как известно, не более, чем ветер. — Да-да, разумеется, — зачастил Йорик, явно испуганный перспективой разозлить драконов, — я как раз хотел предложить обсудить этот вопрос более обстоятельно в Солнечном Копье… — Весьма любезно со стороны Вашей Милости сразу перейти к главному, — заметил принц Эйгон, дёрнув серебряной бровью. — Мы хотели предложить дому Айронвудов даровать Тенистому городу, защищающей его крепости и землям вокруг, статус свободного города. Айронвуд недоумённо моргнул и переспросил: — Вольного? — Свободного, — вежливо повторил Илилеон и уточнил: — Под вашим сюзеренитетом, конечно же. Но управлять им будет триархия из капитана порта, кастеляна замка и городского магистра. — Ваши войска не ступят на землю Древка дальше этого оазиса ни сейчас, ни когда-либо позже, — продолжал отец. — Разумеется, Ваша Милость будет в своём праве назначить кастеляна замка и капитана порта по своему усмотрению, но Железный Трон рассчитывает, что вы согласитесь с теми кандидатурами, которые предложим мы. Тенистому городу должно быть даровано право чеканить собственную монету, которой он будет платить Вашей Милости налог в четырнадцатую часть от своего дохода раз в семь лет. Мы настоятельно не рекомендуем Вашей Милости облагать город и эти земли какими-либо другими податями и пошлинами. В любых возможных конфликтах между жителями города и домом Айронвудов… — Точнее, тем, кто носит титул верховного короля Дорна, — снова влез с уточнениями адмирал. — …мы будем рассчитывать, что стороны будут апеллировать к посредничеству Железного Трона. Йорику Шестому пришлось моргнуть шесть раз, прежде чем у него получилось осмыслить сказанное. Глядя на него, Эймон уверился, что мир лишился великого балаганщика и лицедея — Айронвуд столь умело держал на лице маску услужливой покорности, что ему даже хотелось поверить. Смирившись с неизбежным, он кивнул: — Да будет так. — Железный Трон также желает в качестве благодарности, чтобы дом Айронвудов уступил ему Серый остров с одноимённой крепостью и городом на нём, а также земли на левом берегу реки Виль и бывшие владения возмутительного мятежника, именуемого Королём Стервятником, и земли в верхнем течении Быстроводной. После этого маска на дорнийском короле треснула, и под ней принц Эймон увидел отчаяние. Вили были в числе немногих оставшихся верными ему вассалов, а предлагаемые отцом уступки — ультиматум! — лишали их половины земель. От Блэкмонтов, другого лояльного Айронвудам дома, также требовалось отказаться от северной четверти своих владений. Конечно, это всё большей частью скалы да ущелья, но в Красных горах полно каменоломен и шахт, которые приносят доход, а добровольно лишаться его никто бы не пожелал. Айронвуд мог возместить потери своих вассалов за счёт конфискованных земель мятежников, но выжженная пустошь и оплавленные камни — весьма сомнительная награда за преданность, и от неудобных вопросов ими не прикрыться. — Помимо этого Железный Трон ждёт от Айронвудов и их вассалов полного отказа от строительства военного флота, — добавил Илилеон, — а также полной отмены каких-либо пошлин, ввозных и вывозных, для кораблей из Семи Королевств и Лиса. В отношении купцов из прочих стран вы вправе поступать по собственному разумению. — Наконец, лично принцу Эймонду Таргариену в качестве компенсации за его страдания и вознаграждения за его труды, — отец склонил голову вправо, где между ним и сиром Эйрионом сумрачно сидел молчаливый племянник с наполовину забинтованной головой, — дом Айронвудов единовременно выплатит двести пятьдесят тысяч золотых драконов золотом и ещё семь тысяч будет платить в качестве ежегодной пенсии до достижения принцем двадцати пяти лет, а после и до конца его дней — по тысяче золотых драконов ежегодно. Эймон перевёл взгляд на кузена. Упоминания будущих собственных доходов, не зависящих от королевской казны, нисколько не тронули его. Лицо его — точнее, та часть, что не была скрыта под повязкой с мазями, что готовил отец, — оставалось таким же мрачным, как и на протяжении всего разговора. Единственный оставшийся глаз, не отрываясь, следил за Айронвудом, словно принц хотел одним взглядом прожечь в дорнийце дыру или перерезать ему глотку. В том, что в своём заключении кузен успел четырнадцать сотен раз проклясть Йорика со всеми его вассалами, верными и мятежными, разом, наследник Драконьего Сердца нисколько не сомневался и, по большому счёту, вполне его понимал и поддерживал. После освобождения из Пекла Эймонда доставили морем в Солнечное Копьё, где его принялся выхаживать отец. Криво зашитый и воспалённый шрам, нервные переживания и физическое истощение подкосили здоровье кузена, и первые недели на свободе он провёл в постели, просыпаясь только чтобы поесть и справить нужду. После, когда болезнь отступила и принц начал вставать, Эймон стал посещать его по несколько раз за день: унылый Ковчег Песков и на здорового действовал удручающе, а тут больной, да после плена… Но как не старался он разговорить кузена, тот отвечал коротко, часто вообще односложно, как будто бы неохотно. Когда Эймон пожаловался на это отцу, тот лишь вздохнул и сказал: — Выбитый глаз — единственная серьёзная потеря для его тела, но, может статься, его дух потерял гораздо больше. С Льюисом Эймонд почти не знался и обращал на него ещё меньше внимания, чем на Эймона. Какое-никакое любопытство у него вызывал разве что Моредо, да и то, как понял чуть погодя наследник Драконьего Сердца лишь потому, что Рогаре был оруженосцем Илилеона. Сам адмирал время от времени тоже посещал больного, и вот его Эймонд не только слушал, но ещё и говорил сам. Подслушивать Эймон не желал, Моредо пересказать ничего толкового не мог, поэтому юноша махнул на это рукой. Лишь когда кузен убедил отца, что он не вывалится из седла, и отправился к руинам Шандистона за Вхагар, Эймон понял, что сир Эйрион с Эймондом могли обсуждать только одно — пламя, кровь, возмездие и вознаграждение. Сам он как-то вечером поинтересовался за общим ужином не потребовать ли Железному Трону от Айронвудов вассальной клятвы в качестве благодарности за защиту. Однако, к его удивлению, отец сдержанно ответил отказом, и адмирал Илилеон его поддержал, но, заговорщически подмигнув всем трём принцам разом, добавил: — У нас с принцем Эйгоном есть план получше. Но с ним придётся подождать. Вопросы Эймона остались без ответа; за столом отец смерил его долгим взглядом и посоветовал перечитать «Искусство победы» Аногариона — после настоящей войны откровения древнего философа-полководца должны были обрести новый смысл. Не ответил юноше и его старший незаконнорожденный брат — только волосы растрепал и туманно сказал, что всему своё время. Между тем, выслушав озвученные ему условия, король Йорик прикрыл глаза. Было заметно, что ему трудно стоять, но ни кресла, ни стула, ни даже сундука ему не предложили, а потому он попытался схватиться за что-то, чтобы удержаться на ногах. Рука с тремя перстнями из золота с чёрными камнями на пальцах вслепую схватила воздух у пояса, силясь найти меч, но его Айронвуд отдал своим людям перед тем, как войти в шатёр. Проведя другой рукой по лицу, выжав проступивший пот в узкую бородку, Йорик тихим, хриплым голосом спросил: — Это всё? — А у вас есть что-то ещё? — Адмирал Илилеон даже не пытался скрыть веселье в голосе. — Моя страна обескровлена войной, залита огнём так, что наполовину стала стеклянной пустошью, а теперь будет разорена компенсациями. Я должен заплатить за это землями и золотом, а вы спрашиваете, есть ли у меня что-то ещё?! — Ну, вы же зовёте себя верховным королём Дорна. — Отец невозмутимо пожал плечами. — Постарайтесь не допустить его разорения. Это будет не в интересах Железного Трона. Так вы согласны с этими условиями? — Согласен. — Тогда прочтите договор, а после мы его подпишем. Принц Эйгон подвинул к Айронвуду и его свите тиснённую кожаную папку с несколькими листами пергамента, на которых мейстер Солнечного Копья под диктовку записал в пяти экземплярах условия нового соглашения между Таргариенами и Айронвудами. Один экземпляр предназначался для самого Йорика, ещё один должен был храниться в Солнечном Копье, а остальные принимались на хранение в библиотеки Красного замка, Архонтского дворца Тироша и Драконьего Сердца. Пока дорнийцы, которым так и не предложили присесть, знакомились с содержанием того, что могло считаться их капитуляцией, Эймон краем глаза заметил, как шевельнулась боковая занавесь шатра. Принц повернулся и увидел встревоженного Льюиса. Приятель торопливо подошёл к нему и сунул в руку небольшое письмо. На недоумённый взгляд друга он шёпотом ответил: — Гонец из Солнечного Копья. Прилетел ворон из Красного замка. Нахмурившись, Эймон повернул туго свёрнутый свиток; запечатывало его пятно розового сургуча, с приложенным к нему трёхглавым драконом. Таким сургучом свои письма скрепляла Рейна — сестра долго подбирала цвет, чтобы он точь-в-точь походил на цвет чешуи её Утра. Понять девичьих причуд не смогли ни Эймон с Вейгоном, ни даже Бейла, посмеявшаяся над глупостями, которыми занималась её сестра-близнец, но зато теперь не трудно было угадать автора послания. Немного поколебавшись, не вскрыть ли письмо самому, принц, тронул отца за локоть, всё же передал письмо ему, ничего не поясняя. Тот понял всё сам, едва взглянув на печать, и едва заметно кивнул. Тем временем Йорик Шестой объявил: — Джордейн, мне нужны перо и чернила. Сморщенный от возраста, солнца и ветра лорд в крапчато-зелёном плаще, похожий на старый финик, распахнул перед своим сюзереном шкатулку с писчими принадлежностями. Пока дорнийцы возились с подписями на каждом из пяти экземпляров, принц Эйгон неторопливо и равнодушно развернул письмо. Прочтя его, он с невозмутимым видом передал его сыну и небрежно махнул рукой. Это могло значить всё, что угодно: и «убери», и «прочти», и «ерунда». Эймон бросил короткий взгляд на отца, но его внимание снова было поглощено Айронвудом и договором; слуги уже принесли сургуч, золотой и чёрно-красный для каждой из сторон. Сам юноша тоже должен был поставить свою подпись на договоре вместе с отцом и кузеном, как драконьими всадниками и принцами королевского дома, и адмиралом Илилеоном, чей флот стоял в гавани Теневого города. Перед тем, как затолкать письмо за пазуху, принц всё же его прочёл. Оно оказалось коротким — не письмо, а донесение, — и было написано валирийскими иероглифами, с помощью которых Рейна сообщала, что дядя Деймон неожиданно вернулся из Спорных земель в Красный замок, где долго беседовал с Отто Хайтауэром, а после вместе с ним был на аудиенции у короля. У юноши засосало под ложечкой. Сколько он помнил себя, принц-десница и лорд-камергер терпеть друг друга не могли и разговаривали лишь на приёмах; отец рассказывал, что даже на Малом совете они едва могли вымолвить друг другу приветствие и с зубовным скрежетом отвечали на вопросы. А сейчас они умудрились вместе о чём-то говорить, причём, судя по всему, ещё и долго, а затем ещё и с королём… Первая мысль была о том, что кузина Алисса в тягости, но даже это счастливое событие едва ли смогло стать поводом для разговора между принцем Деймоном и камергером. Стало быть, следовало готовиться к худшему.

***

Принц Эйгон Таргариен, принц Драконьего Сердца — Клянёшься ли ты, Эймонд из дома Таргариенов, быть истинным рыцарем, чтить Семерых-кто-Един, защищать слабых и невинных, преданно служить своему королю-отцу, Визерису из дома Таргариенов, второму своего имени, всеми силами, возможностями и желанием поддерживать его власть и защищать его державу, не щадя своей жизни? — Голос сира Кристона Коля гулко отозвался под высокими сводами Тронного зала. — Клянусь. — Ответ Эймонда прозвучал не столь громко, но столь же отчётливо. Лорд-командующий Королевской гвардией в последний раз коснулся мечом плеча юноши и провозгласил: — Встань же, сир Эймонд из дома Таргариенов! Отто Хайтауэр первым хлопнул в ладоши, и следом за ним весь королевский двор волной подхватил аплодисменты. Под одобрительные возгласы, звон мечей и стук древок алебард стражников, сир Эррик Каргилл вручил поднявшемуся с колен новоиспечённому рыцарю его меч и помог препоясаться им, а его брат-близнец сир Аррик застегнул на сапогах юноши шпоры. Широкая чёрная лента повязки, пересекавшее его лицо, делала принца больше похожим на пирата из команды Илилеона, а не на принца и рыцаря. Эйгон, приветствовавший будущего зятя в новом статусе вместе со всеми, скосил глаза на свою семью. Громче всех радовалась Рейна, едва не прыгавшая на месте, но оно было и понятно: возвращение наречённого из плена живым осчастливило девушку. Хотя Эйгон и предостерегал дочь о том, что прожитые испытания дались Эймонду нелегко, и наседать на него не стоит, первая их встреча оказалась ужасно неловкой, как бывает всегда, когда одна сторона влюблена, а вторая не желает проявлять свои чувства, особенно, если их нет. Имея возможность понаблюдать за племянником в Дорне и предположив по шрамам и отметинам историю его злоключений, у мастера над драконами появились сомнения в том, способен ли он после всего пережитого вообще испытывать тёплые чувства хоть к кому-либо. Издевательства его тюремщиков не могли пройти даром, а от надломленного духа можно было ожидать самых серьёзных проблем. Рейна пока ещё верила, что сможет завоевать сердце суженного, помочь ему вернуться к нормальной жизни, и беспокоящийся отец, не без колебаний, но всё же решил дать шанс её упорству и целеустремлённости, столь свойственной Веларионам. Сыновья вели себя более сдержанно, но, впрочем, тоже радовались вполне искренне. Десятилетний Вейгон в принципе был готов избрать себе в кумиры любого, кто имел возможность поучаствовать в войне; пока что этот пьедестал удерживал его старший брат, но уже очень скоро ему там могло стать тесно. Сам Эймон, добрая душа, жалел кузена и рассчитывал, что пережитые испытания помогут им сблизиться — всё-таки против дорнийцев они сражались вместе. Такие события имеют обыкновение сближать юношей, особенно имеющих общий объект для восторгов и подражания (в том, что молодое поколение обрело такового в лице Эйриона Илилеона Эйгон даже не сомневался), но и наследнику Драконьего Сердца пока не удавалось пробиться через ледяную отчуждённость и нелюдимость Эймонда. Такое поведение не было для племянника новым: он всегда держался так, будто одно обладание Вхагар возвышало его над остальными всадниками, включая взрослых, а все вокруг были готовы плюнуть ему в кубок с вином и нож воткнуть в спину. Конечно, с таким наставником, как Деймон, сложно вырасти другим человеком, но это не могло служить вечным оправданием для скверного характера. Лейна и Бейла не показывали своего неудовольствия происходящим явно, всё же были ощутимо раздражены. Супруга Эйгона хотя бы имела повод для этого — всё же не каждый день «тонко выверенная» и «расчётливая» политическая интрига приводит к прямо противоположному результату, — а вот поведение дочери, повторяющей вслед за матерью, принцу не понравилось. Девчонка и раньше проявляла своенравие, походившее, вероятно, на характер её бабки Алиссы, какой её описывали дядя Вейгон и тётя Сейра, и категоричный отказ родителей на её предложение помочь Джейсу на войне с Волантисом, не сделал её характер лучше. С отцом Бейла едва говорила, с матерью, со слов сестры-близнеца, тоже успела повздорить по-крупному, но долгожданное возвращение жениха ко двору как будто бы немного её смягчило. Сложно было представить ситуацию сложнее, неприятнее и откровенно опаснее, чем та, что принц Драконьего Сердца застал в Красном замке, поспешно вернувшись в столицу после письма внимательной Рейны. Когда он с Эймоном отправлялся в Дорн, у их партии имелась лишь довольно подмоченная репутация, которую можно было восстановить посредством вызволения племянника из плена и более активного участия в конфликте Айронвудов с их вассалами. Сейчас же Эйгона при дворе встретила атмосфера в лучшем случае недоброжелательности, которую по-хорошему следовало называть политической изоляцией. Планы сгорели в пекловом огне, а расчёт что-то приобрести по итогам войны сменился отчаянной борьбой даже не столько за то, чтобы ничего не потерять, а сколько за то, чтобы потерять не слишком много. Деймон и Отто Хайтауэр! Вот уж воистину нечестивый альянс. Кто бы мог подумать, что Деймон окажется в силах переступить через себя и, что ещё более показательно, через собственную гордыню, чтобы поддержать лорда-камергера? Кто бы мог подумать, что Визерис окажется настолько бесхребетным слизняком, что станет флюгером, поворачивающимся туда, куда дует ветер? Впрочем, долго гневаться на старшего из своих братьев Эйгон не смог: человека, чью волю надломила болезнь и добило пленение сына, сложно винить в том, что его превратили в марионетку алчный тесть, послушная воле родителя жена и беспринципный младший брат. Прибыв в Красный замок принц поспешил обрадовать старшего брата известием о счастливом спасении его сына, но застал его в обществе королевы, лорда-камергера и вернувшегося из успокоенных Спорных земель принца-десницы. Алисента, услышав новость, едва не задохнулась от чувств, но смогла обуздать эмоции и натянуть на лицо привычно сурово-постное выражение. Одно это уже должно было насторожить мастера над драконами — набожной женщине, узнавшей об освобождении её дитя из чудовищного плена, надлежало плакать от счастья и благодарить богов, — но в тот момент он оказался слишком занят утешением расчувствовавшегося Визериса. Рассказ о самочувствии Эймонда его дед постепенно перевёл в обсуждение его будущего — парню надлежало выдать шпоры, и Деймон легко с этим согласился; мальчишка, видимо, совсем ему надоел, и, раз не вышло избавиться от него на войне, брат предпочёл выставить его вон. Когда Хайтауэр упомянул о том, что юному принцу в качестве награды следует выделить собственный феод, король Тироша и Ступеней ехидно заметил, что найдёт «любимому ученику» пару обгаженных чайками скал в море, а когда Алисента ожидаемо оскорбилась, предложил ей поискать землю поближе. И тогда лорд-камергер вспомнил про Дымную долину, которую и предложил сделать уделом принца. Визерис, этот кисель в короне, охотно согласился, а Деймон назвал решение мудрым и справедливым, вот только в фиолетовых глазах его плясало злобное и мстительное торжество. Осознание сговора тогда накрыло Эйгона ледяной волной. Его возражения о собственном труде, вложенном в развитие забытой всеми богами известного мира долине меж двух горных кряжей, выкупе её у Арренов, постройке замка и обустройстве драконьего гнездовья разбились о наглое и, увы, справедливое замечание лорда Отто о том, что это всё заботы мастера над драконами, а не принца Драконьего Сердца, в то время как земли являлись частью королевского домена, коим король вправе распоряжаться по своему усмотрению. С этой логикой сложно было поспорить — договор, который принц подписал с Джейн Аррен, действительно оговаривал переход земель не в его личную собственность, а в распоряжение Железного Трона; да и после, он весьма легкомысленно понадеялся на то, что этот глухой угол никому не понадобится, и его временное господство над ним станет постоянным. Что ж, он просчитался. Разумеется, в том, что Эйгон недооценил что Чёрных, что Зелёных, была его вина: заботы о новой Цитадели, Бейлонисе, Уайтхолле и драконах притупили его внимание, и он расслабился, забыл, с кем ему приходится иметь дело, слишком уверился в прочности положения своей семьи, твёрдости и незыблемости расстановки сил при дворе. Собственная гордость позволяла Колченогому Принцу признать свои ошибки, но она же заставляла теперь есть себя поедом, терзать себя бесполезными «если бы» и «надо было» и пытаться разделить бремя вины с кем-то ещё, чтобы главный порок его рода хоть немного унялся. Поиск сопричастных не занял много времени. Разговоры о Дымной долине, а следом за ними и сговор Деймона с Хайтауэрами, на который обратила внимание и сочла нужным предупредить отца лишь Рейна, последовали за визитом Лейны к Визерису. Пары вопросов жене хватило, чтобы выяснить, что она просила оставить горное гнездовье в качестве удела для их младшего сына, причём ей хватило ума обратиться не только к деверю, но и к его жене. Как считала сама Лейна этим она упрочивает их шансы, но на деле это дало ровно обратный эффект. Выяснять отношения в стенах замка, в котором он появился на свет, но которые резко стали чужими, Эйгон счёл недальновидным, но, Вхагар свидетельница — как же ему хотелось сорваться… Тем временем аплодисменты в Тронном зале отгремели, и Визерис, который решил не доверять своим слабеющим рукам и потому перепоручил посвящение сына в рыцари командующему своего гвардии, хрипло прокаркал с высоты Железного трона: — Отец Небесный в своей великой милости вернул нашего возлюбленного сына Эймонда живым. В знак нашей родительской любви к нему и в награду за явленные им в посланных ему тяжёлых испытаниях мужество и истинно рыцарскую доблесть мы жалуем ему титул принца Дымной Башни со всеми правами, привилегиями и обязанностями из того проистекающими. Паузу вновь заполнили аплодисменты и одобрительные отклики придворных. Эйгон вновь вынужденно к ним присоединился; кто-то иной бы сравнил это с аплодисментами собственным похоронам, но для такого уровня драматизации поводов у мастера над драконами всё же было недостаточно. Путём напряжённого торга с Малым советом, юления, политической акробатики и, говоря откровенно, милости богов, пославших ему всё-таки хоть чайную ложку удачи, принц Драконьего Сердца сумел добиться для себя и драконоблюстителей безусловного и вечного права пользования замком, что подразумевало возможность пользоваться им так же, как все Таргариены пользовались Драконьим Камнем с самого Завоевания. Визерис, не иначе как снедаемый совестью, предложил компенсацию, и Эйгон согласился на том условии, чтобы этот миллион золотых драконов в свой срок получил Вейгон вместе с рыцарскими шпорами. Переговоры в Малом совете обнажили ещё одну проблему: Тиланд Ланнистер, до этого исправно поддерживавший Эйгона в дискуссиях, к удивлению последнего занял невнятно-нейтральную позицию. Вопрос уединённой долины и трат на неё из королевской казны ранее не слишком его волновал, так что едва ли мастера над монетой возмутили возросшие расходы. С этим тоже следовало разобраться, не откладывая надолго, иначе Белые лишатся одного из трёх голосов в Совете. — Мы также свидетельствуем свою королевскую благодарность сиру Эйриону Илилеону, — продолжил Визерис, — за его участие в войне с Волантийским фригольдом и неоценимую помощь, которую он и его люди оказали при освобождении принца Эймонда. В ознаменование его доблестных и истинно рыцарских подвигов мы жалуем ему титул лорда драконьей крови со всеми правами, привилегиями и обязанностями, из того проистекающими, а также землю, которую он будет держать от нашего имени. Племянник Джейгора под восторженный вздох толпы обнажил тёмно-бордовый валирийский клинок и, положив его к подножию Железного Трона, объявил: — Ваша Милость, для меня большая честь стоять перед вашим троном и троном моих предков. Я клянусь быть вам верным слугой и хранить вам истинную преданность, а также вашим наследникам и преемникам. Да помогут мне в этом боги. По спине Эйгона пробежали мурашки, и на безумно малую долю мгновения ему показалось, что ногу снова, как в юности, охватил приступ боли. Один фантом прошлого развеялся, но только ради того, чтобы другой остался реальностью: пират — теперь уже бывший пират — давал присягу почти теми же словами, которым принц давным-давно научил его дядю, изгнанного волантийского эйкса, которого по милости принял к себе на службу рыцарем венценосный кузен. Эйрион наверняка знал историю возвышения своего дяди и раньше, но скорее всего Джейгор сам подсказал, что и как говорить королю. — Встаньте, лорд Эйрион, — великодушно повелел Визерис. — Мы рассчитываем, что вы ещё не раз проявите свои выдающиеся умения на службе Железному Трону. — Как пожелает мой Государь. — безукоризненно вежливо ответил новоиспечённый лорд и ослепительно улыбнулся. — Если позволит Ваша Милость, я бы желал выбрать себе собственный герб. — Да будет так. Все вопросы решит герольдмейстер. И всё же спесь у бастарда явно таргариеновская. Под всеобщее одобрение, бывший гонфалоньер Лиса отступил назад, встав рядом с дядей, одобрительно хлопнувшим его по плечу. Рассматривая кузена, Эйгон сумел поймать его взгляд; они так и не поговорили с тех пор, как погиб Лейнор, а Деймон нашёл Морскому Дыму нового всадника, вмешавшись в естественный ход вещей и полномочия мастера над драконами. Джейгор глаз не отвёл, но по лицу его пробежала тень сожаления. Что ж, видимо, ещё не все в Тироше превратились в беспринципных интриганов. Каким бы слабым утешением это не было, Эйгона оно несколько успокоило, и он кивнул лорду Рубежа и тот качнул головой в ответ. Безмолвный обмен вежливостями мог означать что угодно и его можно было истолковать бесчисленным количеством способов. Например, как приглашение к частному разговору. Между тем, Визерис ещё не закончил изливать королевские милости на своих подданных. Место Эйриона Илилеона занял высокий человек в чёрных доспехах и золотом плаще — командующий Городской стражей. — В награду за его долгую и верную службу, мы жалуем сира Лютора Ларджента титулом лорда со всеми правами, привилегиями и обязанностями, из того проистекающими, а также землю, которую он будет держать от имени нашего возлюбленного брата Деймона, короля Тироша, Ступеней и Узкого моря. Верный пёс Порочного принца поклонился, а после, распрямившись во весь свой немалый рост, громко объявил, почти пролаял: — Я благодарю Вашу Милость за оказанную мне честь. — Вы можете послужить нам в качестве командующего Золотых Плащей в последний раз, лорд Лютор, — слабо улыбнулся король. — Можете ли вы назвать имя вашего преемника? — Сир Гвейн Хайтауэр достоин стоять во главе Городской стражи. Фраза прозвучала слишком заученно, да и рожу Ларджент скорчил такую, будто его напоили вместо вина смесью уксуса и мочи. Выбор нового командующего неудивителен — лорд-камергер уже давно добивался для сына должности более значимой, чем капитан одних из семи ворот столицы — но вот то, что его имя назвал тот, кто долгие годы держал в латной рукавице Королевскую Гавань и наводил порядок не столько именем короля, сколько именем его среднего брата, говорило о многом. Ларджент слишком рабски предан Деймону, чтобы внезапно сменить сторону, даже за деньги, даже за лордство, да и землю ему выделили во владениях Тироша. Едва ли король Ступеней не знал об этом и не принял в этом личного участия, так что новая должность королевского шурина — ещё одно доказательство сговора Чёрных и Зелёных, этого нарыва, которому Эйгон в своей беспечности позволил вызреть, а Лейна в своей глупой поспешности имела неосторожность прорвать. Теперь с этим нужно было разбираться, пока не стало слишком поздно.