Третья голова дракона

Лорд-адмирал Эйрион Илилеон Снег валил с неба крупными, тяжёлыми хлопьями, но на горячей земле Драконьего Камня он не задерживался – таял и стекал по камням вниз, пока не находил места, где мог бы собраться лужей или впитаться. Весь мир сжался лишь до мокрых чёрных скал и белой колышущейся пелены, застрявших между хмурым серым небом и злым серым морем. Погода стояла отвратительная – самое то для похорон. Адмирал не промок лишь потому, что догадался накинуть морской кожаный плащ, которому никакие потоки воды были не страшны, а вот некоторые другие участники процессии оказались не столь богаты или смышлёны. Недовольные рожи челяди и стражей старой твердыни Таргариенов говорили о многом. Принцесса Сейра Таргариен, бывший триарх Волантиса и леди-канцлер Тироша, была единственной, кому до этих мелочей не было никакого дела. Впрочем, всё остальное её тоже уже нисколько не беспокоило. Бабка умерла внезапно и, по словам мейстеров, легко. Спустя месяц после того приснопамятного маскарада, устроенного принцем Эйгоном на радость королеве Алиссе и собственному наследнику, принцесса после длительного дня за работой раздражённо пожаловалась на усталость. Пока служанка бегала за мейстером, старуху свалил апоплексический удар, внезапный, смертоносный и милосердный, как добивающий удар смертельно раненному в битве. Хорошая, простая смерть, которую так выпрашивают у своих богов ханжи и святоши, пришла к старой развратнице и интриганке. Когда это случилось, Эйрион только разделался с делом септона Юстаса. Мастер над шептунами отведал итийского яда и всю ночь, парализованный, подыхал в своей кровати в луже собственного дерьма. Адмирал, ожидая, пока старик испустит дух, развлекал его разговором, да перебирал бумаги в ящиках его стола, ибо новому, пусть ещё и не назначенному, мастеру над шептунами следовало знать дела его предшественника. Кое-что оказалось и вправду неожиданным, и адмирал тогда едва не зачитался собранием слухов о королеве Алиссе. На утро прилетел ворон из Тироша с печальным известием, и Илилеон, воспользовавшись желанием проститься с бабкой, немедленно покинул столицу – всё равно ему было лучше не показываться при дворе некоторое время. Конечно, никто бы и не подумал, что мастера над шептунами отправил на суд к Отцу Небесному именно он: в конце концов, Эйрион не спроста делал всё сам и был непоколебимо уверен в том, что всё сделано чисто и следов он не оставил. Тем не менее, лучше было предоставить разбирательство по поводу смерти мастера над шептунами, заботам принца-десницы. Всё получилось так ладно, что впору было даваться диву и заподозрить что-то неладное, но адмирал хотя и следовал некоторым моряцким суевериям (и то скорее привычке, чем из искренней веры), излишней мнительностью всё же не страдал. А что до так вовремя умершей бабушки… Он решил считать её смерть прощальным подарком внуку, призванным облегчить его труды. После яркой, почти праздничной тризны за Чёрным Рубежом, которой Тирош не видывал, пожалуй, со времён владычества Валирии, тело принцессы Сейры предали драконьему огню. Погребальный костёр зажёг Морской Дым – это, как и практически вся церемония, было посмертной местью принцессы её давно мёртвому отцу. Бабка, посмеиваясь, не раз говорила, что и имя её сына, и то, что он всё-таки стал драконьим всадником, должно было изрядно злить дух короля Джейхейриса. И всё-таки, несмотря на застарелую обиду, Сейра не пожелала найти себе другого места упокоения, кроме фамильного склепа Таргариенов на Драконьем Камне. Доставить урну-яйцо с её прахом вызвался было дядя Джейгор, но принц Деймон довольно жёстко распорядился, что его лорд-наместник должен остаться в Тироше, и похоронные обязанности перешли к Эйриону. Так было даже лучше. «Неукротимый ветер» прибыл на Драконий Камень позднее отправившихся туда по небу принца Эйгона и принцессы Хелейны, поэтому вопреки погоде откладывать церемонию не стали. Во дворе родовой твердыни Таргариенов Колченогий Принц в сослужении невестки и пары местных жрецов справил поминальный обряд, а после, в сопровождении слуг, стражи и немногочисленных гостей отправился к склепу. С одной стороны адмирала задело, что ни король, ни кто-либо из его братьев не посетил похорон их двоюродной бабки. Отчасти это можно было объяснить старыми женскими обидами: Сейра жила в Красном замке при Визерисе всего ничего, но и за это краткое время успела стать бельмом на глазу у королевы Алисенты – показная святость, что бы под ней не пряталось, не выносит, когда при ней кто-то ведёт себя свободно. С другой стороны, покойная принцесса сама была невысокого мнения о старшей линии королевского дома, считала их недалёкими и лицемерными ханжами, как её собственная матушка, а потому едва ли она захотела бы видеть их на своих похоронах. С тирошийскими Таргариенами вышло проще – с них хватило присутствия на тризне и сожжении тела. Процессия, казалось, брела средь белой пелены уже неделю, если не больше, а вокруг были только снежные хлопья и влажные чёрные камни, поднимавшиеся справа от мощённой плитами тропы, чтобы затеряться в хмари. Яйцевидную урну с прахом несли перед адмиралом на вымокшей подушке два прислужника в промокших насквозь фиолетовых хитонах. Жрецы заунывно пели что-то на высоком валирийском, их прихожане меланхолично им отвечали, и всё это тянулось, тянулось, тянулось… Но вот, когда Эйрион уже начал терять терпение, они вышли на достаточно большую площадку, слишком ровную, чтобы быть естественной, и достаточно большую, чтобы здесь уместился даже большой дракон. Скала отдалилась, и адмирал не сразу увидел, как из неё выступила сама усыпальница – утопленное в камне с одной стороны трёхстенное сооружение с узкими окнами и частоколом шпилей. Драконы, языки пламени, снова драконы, почти кружевная сквозная резьба по камню, и не следа двери. Удивительно похоже на руины, в которых Эйриону довелось побывать в Велосе, в том святилище вход тоже скрывался за потайным механизмом. У передней стены принц Эйгон остановился, окинул взглядом подтянувшихся прихожан и произнёс: — Dārilaros Saera hen Targārio Lentrot, dāri Jaehaeri se dāria Alysannī tala, mōrqitti ilnītsos kesīr rhaenilza. Perzys istan, ñuqir issi. Balerion, Āeksio Morgho, tepilla zijosy emon. Больших трудов стоило адмиралу удержать на лице приличествующее случаю постное выражение и не закатить глаза. Ни в какого Балериона принцесса Сейра из дома Таргариенов не верила, хоть и прожила за Чёрными Стенами Волантиса и Чёрным Рубежом Тироша большую часть своей жизни. Впрочем, Семерых она тоже не чтила, особенно после того, как её попытались отдать в прислужницы Веры. Из всех божков Эссоса её внимания удостаивалась разве что Пантера, да и то скорее из-за того, что она покровительствовала перинным домам. Отцу, несомненно, было о том известно – всё же в Волантисе под крышей дома Сейры он прожил не один месяц, – и оттого бесконечные словеса принца Эйгона о пламени, пепле, последнем пути и суде Повелителя Смерти отдавали ещё большим лицемерием, чем обычно. Но вот принц-первосвященник повернулся к склепу, что-то нажал, и резная стена пришла в движение. Узор сместился, каменные створки раздвинулись, открывая проход, и отец вступил внутрь. Адмирал сдержал хмыканье и вышел из толпы. Урну с прахом передали ему – ему же и исполнять этот последний обряд. Подобрав с подушки ребристое каменное яйцо, Эйрион последовал за принцем внутрь. Переднее помещение оказалось совсем маленьким и, на удивление, сухим: хотя в каждой стене и имелось по три окна, они были столь узки, что и ребёнок руку через них не просунул бы, а внешнее их обрамление собирало на себе всю влагу, не позволяя ей проникнуть внутрь. То немногое, что всё-таки попадало в склеп с редкими горизонтальными порывами ветра быстро высыхало от жара самой горы. В центре этой комнатки над отшлифованными плитами из чёрного вулканического камня возвышался небольшой скальный уступ, на вершине которого ровно горел одинокий язычок пламени. В Велосе такого не было, но, справедливости ради, огнедышащих гор там тоже не имелось. Принц Эйгон подобрал из аккуратно сложенной стопки заготовленный факел, зажёг его от огня и объявил: — Нам нужно спуститься вниз. Лестница прямая и достаточно простая, так что не упадёте. — В отличие от вас, я никогда не переживал о лестницах, мой принц, — съязвил Эйрион и, чтобы пресечь возможное недовольство, задал встречный вопрос: — Ваши люди не составят нам компанию? — Нет. Хелейна займёт их проповедью, пока мы не закончим. Много времени это не займёт. — Проповедь в такую погоду? Как немилосердно. Или вы думаете, что жар святых слов согреет несчастных слуг лучше любого очага? — За всё полагается платить, — сурово обронил принц. — Плата комфортом – меньшая из возможных. К тому же, чем суровей испытание, тем желанней награда. — Если вы о чарке вина на помин души принцессы Сейры, то они её выпьют и без ваших указаний и даже без самого помина. — Всё бы вам опошлить и принизить, адмирал, — с раздражением бросил отец и начал спускаться вниз. Лестница и в самом деле оказалась простой и прямой, но только колченогому калеке пришло бы в голову обращать на это отдельное внимание. Путь вниз они проделали в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием факела, постукиванием трости и каблуков от сапог по ступеням. Вопреки ожиданиям Эйриона, последние были тщательно выметены: он не заметил ни пыли, ни пепла. Жрецы специально расстарались с уборкой к церемонии или здесь всегда поддерживали такой порядок? Если первое, то это было пустым лебезением, если второе, то это оказывалось ни чем иным, как бесцельной тратой сил. Хотя, если смыслом этой деятельности являлось желание занять кого-то делом, то подобная уборка вполне годилась; на кораблях такой подход имел широкое применение – регулярный простой труд отнимал у матросов свободное время, не позволяя им расслабляться и думать вредные мысли. Если принц Эйгон применял этот метод к своим приспешникам и помощникам, то его можно было только похвалить за находчивость. И всё-таки это многое говорило о созданном им культе. Путь вниз окончился в просторной прямоугольной комнате, в дальнем конце которой обнаружился колодец с бортиком по колено. Стены усыпальницы, обильно украшенные привычной драконье-пламенной резьбой, содержали в себе неглубокие ниши – как раз под размер урн. В некоторых из них уже стояли разноцветные каменные яйца, и каждая такая полка была подписана валирийскими иероглифами, некоторые ещё были пусты и только ещё ждали своих вечных постояльцев. Следуя за первосвященником, Эйрион приблизился к колодцу, который оказался заполнен прахом. — Здесь покоятся все Таргариены, скончавшиеся после переселения на Драконий Камень, — объяснил принц. — Здесь мой брат нашёл свой последний приют, воссоединившись с королевой Эйммой, нашими родителями, королём Джейхейрисом, самим Завоевателем, Эйнаром Изгнанником и его детьми. — Как-то это… не слишком почтительно, — протянул адмирал, осматривая насыпанную горку праха. Интересно, насколько глубоко уходит этот колодец? Вряд ли слишком глубоко, возможно, дно здесь вообще в уровень с полом. Тогда оно рано или поздно переполнится, и что тогда? Отец и его преемники будут сыпать сюда прах, пока вся эта камера не заполнится им до потолка? Или они догадаются потеснить предков, утрамбовав то, что от них осталось? — Вы полагаете? – холодно заметил отец. — Полагаю. Прах и пепел свалены в общую кучу – развеять его по ветру было бы гораздо поэтичнее. — Эта традиция была заведена не нами и не нам её прерывать, — с этими словами первосвященник отставил трость и протянул руку к урне. Хмыкнув, адмирал обменял свою ношу на факел. Если отцу так хотелось показать свою важность – пускай, для Эйриона и уж тем более для покойной принцессы это не имело никакого значения. Скрутив острый конец каменного яйца, принц подступил к бортику колодца и, аккуратно перевернув урну, произнёс торжественно-самовлюблённым тоном: — Perzys istan, ñuqir issi. Aōhos ōñoso jis, aōhos rūnir sikiaks perzītsos zālilza. Aōhos morghon Balerion jiōrilza. Прах принцессы Сейры сыпался из каменного яйца тонкой мерной струйкой, пока в кучу, оставшуюся от её предков, не шмякнулось несколько комков. Ну, вот и они, наконец-то! Принц Эйгон, конечно же, заметил их и недовольно цокнул языком: — Вы плохо прикрутили крышку, адмирал: прах промок. — О, нет, крышка была привинчена отменно, — поспешил заверить его Эйрион. Его самого изнутри разбирал смех и немало усилий пришлось потратить, на то, чтобы не заржать самым глупым матросским образом. — Тогда что же это? Принц отложил яйцо на бортик и, отобрав у сына факел, склонился над с ним над горкой праха. — На вашем месте я бы не стал это трогать, мой принц, — предупредил Эйрион с улыбкой. — Почему же? Если это не вода, то, должно быть, масла или вино? — Ни то, ни другое, ни третье. Я заранее прошу вас простить мне мою матросскую вульгарность, мой принц, тем более в этом святом месте, — адмирал отвесил шутовской полупоклон. — Это конча. Лицо отца вытянулось от удивления и непонимания, и он недоумённо перевёл взгляд на Эйриона. — Что? — И это всё, на что он сейчас способен? Хорош же святоша! — Конча, — с готовностью повторил Эйрион. — Как вам наверняка известно, мой принц, бабушка чтила Пантеру, а её вера – это вера сладострастных и изнеженных людей, которые не любят тосковать и грустить, даже на похоронах, особенно на собственных похоронах. Не знаю уж, как они тоскуют в этом случае, но для бабушки было важно, чтобы никто по ней слёз не лил. Согласно её завещанию, после того как тело её предадут огню, надлежало устроить праздничную тризну, настоящую оргию, если угодно. Особо бабушка наказала, чтобы в самый разгар праздника один из работников её перинных домов, самый красивый и выносливый, если вы понимаете о чём я, мой принц, непосредственно вблизи урны с её прахом ублажил верховную жрицу Пантеры в Тироше, но спустил не в её чрево, а в это каменное яйцо. Надеюсь, вы понимаете, что я был слишком занят другой жрицей и не следил за этим процессом, но, как говорят, стрелок он меткий и ни капли не упало мимо. Адмирал отдал бы все свои богатства и кровь всех своих людей, если бы лучший скульптор в известном мире смог бы высечь в мраморе гримасу, которую скорчил его отец. Ну хорошо, возможно он погорячился – не всё из этого, а только половину от каждого, но на цену бы он не поскупился в любом случае. Лицо принца Эйгона скривилось от омерзения, отвращения, презрения, гадливости и гнева, складываясь в такую примечательную мину, что ею не то что детей можно было пугать, а поместить на статую андальского Неведомого вместо скрытого капюшоном лица – это было бы ярче, красноречивей и поучительней любого звериного оскала. Принц с очевидным усилием удержался от того, чтобы сплюнуть если не в кучу праха, то себе под ноги, но ругательств в себе не удержал. К некоторому удивлению Эйриона, отец-ханжа не посрамил сына-моряка; должно быть, сказалось общение с Морским Змеем и принцем Деймоном. Глубоко в груди шевельнулось удовлетворение и даже что-то похожее на гордость. — Мне трудно судить о том, что побудило бабушку составить именно такое завещание, — продолжил Эйрион. — Но, как вы понимаете, её воля – святой закон для нас с дядей. Мы не могли его нарушить и выказать неуважение. — И Джейгор позволил этому случится? — процедил Эйгон. — Завещание было очень подробным, мой принц. Дядя махнул рукой на описания и требования к тризне ещё на седьмой странице и велел делать так, как того хотела его матушка. Разумеется, прочти дядя Джейгор всё до конца, он бы избавился от самых вопиющих и оскорбительных для памяти предков ритуалов, но тем самым он лишил бы тризну большей части её веселья. И смысла, коль уж на то пошло. Принц, между тем, вновь обрёл контроль над своим лицом и перевёл взгляд к осквернённому, по его мнению, праху. — Мне следовало предусмотреть это, — глухо произнёс он. — Я уже успел позабыть, сколь сильно принцесса Сейра была обижена на своих родителей. Впрочем, даже в худшем из вариантов я не мог представить, что она решится на подобное святотатство. — Вы слишком серьёзно к этому относитесь, мой принц. Это всего лишь прах, выстывший столь давно, что поверх него пыли успело налететь, — Эйрион демонстративно провёл пальцем по бортику погребального колодца. Пыли на нём, правда, не оказалось, но это не имело значения. — «Всего лишь прах», — горько повторил отец. — Конечно. Всего лишь прах, а это – всего лишь шутка. Неужели вы откажете последней из своих тётушек в такой шутке? Принц, наконец, взъярился. Резко обернувшись к Эйриону, он вплотную подошёл к нему и прошипел прямо в лицо: — Шутка?! По-вашему, надругательство над останками одиннадцати поколений своего дома – это шутка?! Пускай у Сейры были пропиты и вытраханы все мозги, а остаток головы был отравлен ненавистью к родителям, но у всего есть разумные пределы! — Отчего вы так горячитесь, мой принц? – со спокойным удивлением поинтересовался адмирал, несмотря на то что безымянный палец отца с металлическим кольцом-когтем упирался ему прямо в грудь. — Для принцессы Сейры, уверяю, было безразлично, как поступят с её прахом. — Если бы ей это было безразлично, она бы не оставила таких распоряжений и велела бы развеять прах по ветру или утопить в море, или размешать в вине и напоить им какую-нибудь свою шлюху! — Про последнее она, кстати, и не думала, — заметил Эйрион. — Оказывается, вы тоже весьма находчивы, мой принц. Что же до безразличия, то я, вероятно, неправильно выразился. Принцессу Сейру не заботило, что непосредственно будет происходить с её прахом. При жизни этот вопрос её не слишком заботил, а после смерти задаться им она уже не могла. Почему же мы должны переживать из-за этого? Отец издал раздражённый возглас, нечто среднее между фырчанием, рёвом и скрежетом зубов, и отвернулся. На какое-то время в склепе воцарилась тишина. — Видимо, мне придётся скорректировать основы своего учения. — Голос ссутилившегося первосвященника звучал глухо и горько. — Я учу, что нет такой тьмы, которую невозможно было бы рассеять огню или свече, но, очевидно, это не так. — Конечно, это не так, — охотно согласился Эйрион. — Вы просто не были в Асшае, мой принц. Если бы вы видели тамошние тени, то не задавались бы такими вопросами. — Так вот что отравило вашу душу. — Я не верю, что душу можно отравить. Тело – запросто. Кровь – разумеется. Но душу? Нет такого яда, который бы разъел то, что в нашем мире не имеет выражения. За остальные миры ручаться не буду, я там не бывал. — По крайней мере вы не отрицаете существование души, — хмыкнул принц. Видимо, он успел достаточно прийти в себя, потому что отложил на борт колодца факел и поднял урну-яйцо. Брезгливыми, отрывистыми движениями отец вернул крышку на место и осторожными, неловко подойдя к стене с нишами, отыскал ту, что предназначалась бабушке и водворил в ней её последнюю «карету». Наблюдая за его манипуляциями, Эйрион равнодушно пожал плечами: — Я и существование богов не отрицаю, что ж теперь? — В самом деле? — Кажется, ему снова удалось удивить первосвященника. — Да. — И всё равно ведёте себя так, будто их для вас нет? — Скорее, это меня для них нет, — снова пожал плечами Эйрион. — Мы для них с нашим проблемами – грязь на лапках мельчайшей из блох, что скачет по шкуре дракона. Не надо, не поправляйте, я знаю, что у драконов нет блох, это фигура речи. — Я в состоянии её распознать, — огрызнулся отец. — Я рад. — И всё-таки вы обращаетесь к этим сущностям, что подобны слонам. Эйрион хмыкнул. Таиться не было смысла: отец наверняка заподозрил, что его бастард прибегает к тем же уловкам. Если даже сомнения и не поселились с самой первой их встречи, то после спасения Эймонда из Пекла они не могли не возникнуть. Тот разговор в разрушенной башне Копья в бывшей твердыне Мартеллов не мог не навести его на мысли – как бы адмирал не относился к отцу, в чутье и умении соображать ему было не отказать. В конце концов, его дорогие боги сами могли ему дать подсказку. — Обращаюсь, — кивнул он. — Как и вы, мой принц. — И относитесь к ним так пренебрежительно. — Отнюдь, я ими не пренебрегаю, — возразил адмирал. — Невнимательность или неосторожность в таких вопросах весьма опасны, вам ли это не знать. Просто я отношусь к этому… более спокойно, нежели вы. Не делаю из этого объект культа. — И почему же? Принц вернулся к колодцу за прислоненной к его бортику тростью и, подобрав её, скрестил руки на набалдашнике; в свете одинокого факела он походил на одинокую мраморную статую. Увы, лицо уже было не тем, когда адмирал сказал ему про нюанс с прахом бабки. — А почему я должен? — вопросом на вопрос ответил он. — Едва ли богам есть дело до меня и моих занятий, и уж тем более им наплевать на то, как я себя веду. — И всё-таки они помогают вам. — За плату. В этом они не слишком отличаются от купцов и прочих торгашей. Найди подходящую монету, которую они согласны принять, предложи столько, сколько им надо, и получи то, о чём просишь. Сложность лишь в том, чтобы определить цену, но и эта проблема разрешима. — И почему же, на ваш взгляд, боги требуют, чтобы цена была уплачена именно кровью? — Почём мне знать? Есть вопросы, ответы на которые бессмысленно и бесполезно искать – этот один из них. Может, они кровопийцы, может, их это забавляет, может, ещё Пекло знает что. Какая разница? — Вы их слишком очеловечиваете. — А по-моему этим занимаетесь как раз вы. Вы приписываете им интерес к людям, сострадание, любовь, заинтересованность, а ведь это исключительно человеческие качества, впрочем, даже не всеми людьми воспринятые. — Вы ошибаетесь, — спокойно и уверенно ответил первосвященник. — Конечно, я ошибаюсь, — кивнул Эйрион. — Я же неверующий с вашей точки зрения. — Вы снова ошибаетесь. С точки зрения Веры Четырнадцати Огней вы не неверующий – вы были бы им, если бы отрицали их существование, но вы только что признали, что они существуют и вы к ним обращаетесь. Вас скорее можно назвать заблудшей душой, нежели неверующим. — Иными словами, еретиком. — Вы были бы еретиком, если бы распространяли иное учение, но ваши взгляды не распространены даже среди ваших людей. Каждый из ваших капитанов верит во что хочет, что уж говорить про матросов и прочих наёмников. — Почём вам знать, во что верят мои люди? – Неужели он пытался им проповедовать? Едва ли это имело бы успех, его матросы люди простые, в такие бредни они не поверили бы. — Это, знаете ли, не сложно выяснить, — пожал плечами принц, не став развивать тему. Вряд ли у него были собственные шептуны в любом из флотов Вестероса, но вот Веларионы и их ставленники… Возможно, кто-то из тех, кого Эйрион не стал выгонять на сушу, когда стал лордом-адмиралом, всё ещё нашёптывал на ухо Морскому Змею о делах в королевском флоте по старой памяти, а что знает мастер над кораблями знал и его зять. Собственная недоработка подпортила настроение и заставила сжать челюсти. Собственных ошибок адмирал не любил и не прощал, как не прощал их своим подчинённым. Самое гадкое, что её даже исправлять сейчас было бессмысленно. Если Деймон сдержит слово и сделает Эйриона мастером над шептунами, контроль над королевским флотом будет потерян совсем или, в лучшем случае, ограничен его личными назначениями. Но это всё «если»… — Если для вас я – заблудшая душа, то как же боги отвечают на мои просьбы? — бросил Эйрион, сдерживая недовольство от промашки. — Как вы и сказали, вы относитесь к ним, как к купцам. Покупаете то, что вам надо, а они ждут от вас проявления почтительности к ним, поклонения, послушания и соблюдения правил. Не их вина, что вы не исполняете свою часть сделки до конца. — И что же за правила я должен соблюдать? — ядовито спросил адмирал. — Во всём им подчиняться? Может быть, возлюбить этих богов? Именно они и уничтожили собственных почитателей, устроив Рок. Да-да, не удивляйтесь, они мне тоже рассказали эту басенку, только я отнёсся к ней критичней, чем вы, мой принц. Конечно, они заверяют, что сделали это для спасения мира от Великого Зла, но ни вы, ни я, ни кто-либо ещё не может проверить их слова. Чем они могут подтвердить свою войну против этого Зла? Существованием Стены? Если мы верим любезным вашему сердцу хроникам, то она существовала за тысячелетия до основания Града Валирийского и избранного народа этих богов, так что едва ли это достойный аргумент. Теперь вы понимаете, почему ваш культ, ваши молитвы, псалмы, гимны и красивые церемонии не вызывают у меня ничего, кроме смеха? Последние слова были сказаны громче, чем следовало. По каменной палате в толще скалы прокатилось эхо, выбежавшее по лестнице наверх к поверхности. Неужели он потерял самообладание и сорвался из-за одного подозрения, что отец шпионит за ним? Да, плохи дела, если так. — Вы правы, — невозмутимо произнесла белая статуя голосом принца Эйгона. — В самом деле? — не поверил адмирал. Чтобы этот жрец-святоша признал его правоту в вопросе восприятия богов? Нет, сейчас потолок упадёт на них, а Узкое море выйдет из берегов! — В самом деле, — повторил отец. — Вы абсолютно правы: невозможно любить тех, кто своими силами уничтожил самое великое государство из всех, существовавших под луной. Одна мысль об этом противоестественна для человека, и потому любые заверения о такой любви – ложь, любые требования и заповеди любить таких богов – лицемерны и неисполнимы по своей природе. — И на чём же тогда строится ваша вера? — Вы желаете выслушать проповедь? — Скорее, объяснения. Если они вас не затруднят. — Эйрион, несмотря на обуревавшую его злость, был уверен, что не станет очередной жертвой отцовского красноречия, но неразгаданных загадок он не любил. Раз уж они заговорили о теологии, то надо договаривать до конца. — Что ж, извольте. Поскольку мы выяснили, что требование любить богов заранее и по определению неисполнимо, человек остаётся перед ними один на один, не скрытый и не защищённый ничем и никем. Раз богам было угодно дать вам Откровение, которое они послали и мне, думаю, вы помните, на что походил разговор с ними. — Стена огня во все стороны и во все направления, — кивнул адмирал. — А ещё голоса, несколько пар чёрных огненных очей и понимание собственной ничтожности перед их взором. — Может быть, — не стал вдаваться в подробности Эйрион. — Хорошо, если вы это помните. Наше с вами пребывание в этом огне даёт лишь приблизительное представление об истинном могуществе и истинных масштабах богов. Разве не страшны они в этот миг? Разве можем мы не испытывать трепет даже при таком знакомстве с теми, для кого мы – только грязь на блошиных лапках? Разве не осознаём мы, что всё, что мы знаем, всё, что мы представляем, всё, что у нас есть, включая в первую очередь нашу душу, находится в их абсолютной и неограниченной власти? Нет такого слова, которое бы изъяснило всю глубину безнадёжности, страха и отчаяния, которую испытывает человек, столкнувшись со столь великим, неизвестным и непознаваемым. — Я бы не описал свои впечатления так же, как вы, — заметил адмирал. — Поверьте, мне тоже потребовался не один год, чтобы это понять, осмыслить и сформулировать. Я полуночник, знаете ли, и сколько ночей я потратил на молитвенные бдения у зажжённых свечей, чтобы разобраться в этом, знает только моя леди-жена. Но мы отклонились от темы. Итак, мы остановились на том, что мы – ничто пред взором богов. — Да, кажется, на этом. Только такой вывод означает, что вера ваша держится на самоунижении и вечном страхе. Это более рабское состояние, чем то, в которое вгоняют свою паству септоны. — Вы торопитесь и потому снова ошибаетесь. Четырнадцать Огней могущественней, чем мы можем себе представить, и потому мы абсолютно бессильны перед ними. Когда они вознамерились уничтожить Валирию, то могли никого не спасать. Они могли не предупреждать никого, разрушить всё и погубить всех. И что же они сделали вместо этого? Явили Откровение юной геле, побудив её предупредить семью, близких и архонтов, дабы те могли спастись. Не их вина, что только Таргариены прислушались к ним. Что это, как не свидетельство доброй воли? — Всё, что угодно помимо неё, — возразил Эйрион. — Например, корысть. Кто-то же должен продолжать им прислуживать. — Вы снова приписываете им собственные желания, но ваши сомнения закономерны. Поскольку свидетельство Рока у нас перед глазами, мы не можем считать, что Четырнадцать Огней – абсолютное благо. Однако Откровения Дейнис Пророчицы и спасение Таргариенов, хотя и не может стать полновесным контраргументом уничтожению целой нации, становится единственным свидетельством того, Четырнадцать Огней не являются абсолютным злом. Спасение Таргариенов даёт нам надежду, что боги будут к нам благослоклонны и в величии своём не оставят нас. Вы скажете, что этому нет доказательств, и снова будете абсолютно правы. Эта надежда голая, безосновательная, ничем не подкреплённая, и потому искренняя. Мы взываем к ним со смиренным напоминанием: вы не оставили Дейнис и её семью в суровую годину, так не оставьте и нас сейчас. У нас нет ничего, кроме надежды, что Четырнадцать Огней проявят милость к нам, и именно на этой надежде зиждется наша вера. Когда принц Эйгон окончил свою проповедь, лицо его было уже не злобно-брезгливой гримасой, а воплощением благоговения и святости. От слащавости этой маски хотелось скривиться и сплюнуть, но Эйрион сдержался. Внутри всё ещё клокотал гнев на собственную ошибку, которую отец теперь так запросто швырнул ему в лицо, но теперь к ней примешивалось ещё и брезгливость со стыдом. Седьмое Пекло, и это придумал мужчина? Драконий всадник, его настоящий, хоть и не признанный отец?! Насколько должно отсутствовать чувство собственного достоинства, чтобы додуматься до таких умственных упражнений?! Этот человек учился же в Цитадели, все Семь Королевств и половина Вольных Городов полнятся историями о его уме, смекалке и находчивости, так почему же тот, кого называют самым выдающимся мудрецом из тех, что не носят мейстерскую цепь, предаётся такому ничтожному раболепию? Мало того, что он сам повёлся на манипуляции древних бесплотных духов, жаждущих человеческой крови и невесть чего ещё, так ещё и построил на своих бредовых идеях целый культ, распространяющий своё влияние не только среди потомков валирийской крови, но и среди андалов. Нет ничего постыдного в том, чтобы признать над собой главенство высшей силы – видит Пекло, Эйриону не раз приходилось это делать, взять хотя бы Риндуна или короля Тироша – но даже это не повод вести себя, подобно псу, который принимает удары хозяина, радостно виляя хвостом, а потом виновато выклянчивает кость. В Велосе адмирал выслушал шёпот этих духов, но следовать их указкам не стал. Продавать свою жизнь ради каких-то неясных духов, от которых за лигу тянет лицемерием, для исполнения каких-то эфемерных целей Эйриону не позволяла гордость. Адмирал признал собственную слабость перед ними, но не более. Всё его существо восставало при мысли о возможности стать рабом сомнительных сущностей с неясными целями, способными вопреки всем жертвам и молитвам обратить в прах целую цивилизацию. Куда проще и безопаснее, как для него самого лично, так и для окружающего мира, было избрать стратегию малого торга: покупать не армию лучников, а стрелы для собственного колчана, не стотысячный кхаласар, а лучшего коня с лучшим оружием в подлунном мире. Тогда он думал, что это абсолютно логичный выбор, что никто в здравом уме не попадётся в эту ловушку, но вот перед его глазами живой пример… Эйрион сам был удивлён, как отозвалась в нём эта проповедь и изложение основ отцовой веры. Вероятно, подобную гадливость и презрение и испытал сегодня принц, когда услышал о рабской конче в фамильном прахе. Было одновременно и смешно, и мерзко от того, что кто-то верит в чушь, и ещё смешнее и мерзотней, что этим «кем-то» оказался его родной отец. Пожалуй, в жизни Эйрион Илилеон ещё так сильно не радовался тому, что принц Эйгон отрёкся от него и его матери-дуры, а сам он не имеет к этим бредням ни малейшего отношения. Раньше родство, пусть и не признанное, с хозяином Драконьего Сердца, одним из «новых архонтов», было поводом для гордости, а теперь на поверку могущественный драконий всадник оказался слабым духом рабом. Вдохнув и выдохнув, чтобы усмирить пронёсшуюся бурю эмоций и чувств, адмирал скептично осведомился: — И этой басней вы потчуете своих прихожан? — Если вам угодно называть это такими словами, то да. — Это всё до жути напоминает рабство, — признался адмирал. — Бойтесь нас, иначе мы вас уничтожим. А может и не уничтожим – тут как нам в головы взбредёт. Но вы на всякий случай бойтесь и благоговейте. Это страх раба перед кнутом, опускающимся на его спину, и надежда, что надсмотрщик всего лишь замахнётся им припугнуть. Вы сами надели на себя эти оковы и теперь вешаете их на других. Более бесхребетного, жалкого и трусливого поступка я не могу припомнить. Ни один мужчина в здравом уме не согласится на такое, это даже хуже, чем носить пояс верности и удавку на шее. — Что ж, тогда я сам и очень многие мужи по обе стороны Узкого моря безумны, — холодно заметил отец. — Заметьте: не я это произнёс. С этими словами он повернулся на каблуках и широкими шагами направился к выходу из склепа. Лестница ответвлений не имела, впереди брезжил свет от природного очага и серого дня, так что обратный путь Эйрион проделал легко и без факела. В передней комнате он заметил у расползшихся в стороны каменных створок дверей красный булыжник в стене. Как не оригинально – в святилище Велоса вход закрывался нажатием на такой же камень. Видимо, у валирийских архитекторов или мастеров тайных дел имелись проблемы с воображением. На мгновение адмирала посетила безумная идея: двери закрывались медленно, но принц ещё внизу и нескоро поднялся бы, а открыть такие склепы наверняка можно только снаружи – славная вышла бы шутка! И всё же Эйрион её отмёл. Снаружи своего первосвященника ждала верная паства, и если чернь ещё можно было одурачить, то жрецов и принцеву невестку нет. Такую шутку ему не объяснить и не оправдать, что бы он не придумал. С толпой озлобленных фанатиков, оскорблённых за своего пастыря, в одиночку не совладать даже Эйриону Илилеону, но даже если бы он и порубил бы всех, то что потом? Десница выбрал союз с Белыми – едва ли он одобрил бы такое издевательство над родным братом. Нет, всякой шутке своё место и время, и Эйрион, отказавшись от промелькнувшей идеи, вышел в серо-бело-чёрный внешний мир. Хотя они с принцем пробыли внутри гораздо дольше запланированного, толпа прихожан, к его удивлению, не разошлась. Мокрые и несчастные, они стояли перед входом, а забравшаяся на какой-то булыжник-приступку принцесса Хелейна что-то вещала про души и их перерождение в огне. Что ещё более удивительно, многие её слушали, причём не с безразличием, а с интересом. Молчаливая жена его единокровного братца никогда не казалась Эйриону выдающимся оратором, но, видимо, отцу удалось развить в ней сокрытый до поры талант. Снова слушать богословские бредни адмирал не желал, поэтому, протиснувшись через толпу, зашагал по тропе назад к замку. Надо же, он и подумать не мог, что один разговор всё ещё способен настолько вывести его из себя; хорошо, что он хотя бы совсем не утратил над собой контроль. Надежда, вера, милосердные боги – что за глупость! Глупость, причём несусветная, и всё же в эту глупость играется человек, под чьим седлом один из трёх величайших драконов современности! Человек, чей разум превозносили друзья и уважали противники, человек, которого по могуществу можно сравнить с валирийским архонтом, человек, с которым сам Деймон Таргариен предпочёл не враждовать, а заключить новый союз… И с этим человеком Эйриону теперь придётся сидеть за одним столом в Малом совете, и помнить про то, как он с одухотворённым видом нёс эту чушь! Конечно, если десница исполнит обещанное и отдаст адмиралу юстасово кресло. От раздражения из-за отца, мысли Эйриона обратились к партии и плану принца Деймона, как возвращались уже не раз за последние дни. Десница вовлёк его в свою игру, причём то, как он это делал, заслуживало всяческой похвалы. Так аккуратно разгадать чужое честолюбие и играть на нём нужно было суметь. С одной стороны, ему позволяли шагнуть выше, получить доступ к новым рычагам влияния – едва ли нашлись бы сейчас лорды, которые могли бы сравниться с членом Малого совета короля по степени могущества. Впрочем, даже если и были – все они сидели в том же Совете. О том, что кресло мастера над шептунами после Юстаса будет ославлено едва ли не столь же сильно, как после мейгоровой Тианны из Башни, Деймон благополучно умалчивал, и это был скрытый кинжал, приставленный к шее его сторонника. Теперь Эйриону не будет веры, каждый его шаг будут проверять и перепроверять, чтобы не повторить ошибки с септоном-двурушником. С другой стороны, Чёрные лишали его той опоры, что адмирал старательно выстраивал все эти годы. Флот без адмирала расползётся, один адмирал без флота ничего не значит, а уж о посте гонфалоньера Вольного Лиса, который Эйрион формально продолжал удерживать за собой и вовсе придётся забыть. Новая должность не то чтобы совсем помешает ему руководить своими людьми в Летнем море, но определённо заставит их расслабится. Рогаре в такой ситуации вообще могут возомнить, что способны пересмотреть условия договора, заключённого в храме Триоса. Что бы там не думал о своём родственном долге Эймонд, зятьям полагалось проявлять почтительность о своих тестях и заботиться о них; лучшей заботой, на которую был способен Эйрион в отношении Лисандро Рогаре, это не дать опасной мысли о самостоятельности пробраться в его голову, поэтому следовало напомнить ему о верности их союзу и вызвать из Лиса его дочь. В конце концов, зря он, что ли, на ней женился? И всё же Деймон поступил умно: одной рукой он жаловал, показывая доверие, другой отнимал, приковывая к себе и лишая независимости, и с этим ничего нельзя было поделать. Эйрион привык быть честным с самим собой, и, делая выводы из сложившегося положения, тоже следовало проявить честность: ни пиратский флот, ни наёмничьи кампании, ни даже Вольный Город на коротком поводке не могли поставить его на одну ступень с драконьими владыками дома Таргариен. Разумеется, не каждого всадника можно было отнести к числу владык, но король и его дяди определённо могли сравниться с архонтами Старого Фригольда, и здесь не имело значения, во что они верили или какими глупостями предпочитали обманываться или развлекаться. Для них он навсегда останется всего лишь кровожадным наёмником, чуть менее безумным, чем Ракаллио Риндун, но оттого не менее опасным. Для того, чтобы его считали за своего, как дядю Джейгора, ему пришлось бы долгие, долгие годы прислуживать им и быть послушным псом, не смеющим помочиться без приказа, и то – никаких гарантий, что ему, как дяде, достанется внезапно освободившийся дракон, никто бы и не подумал давать. Сейчас Деймон пытался выстроить с Белыми новый альянс, объединив усилия двух «новых архонтов» против племянника; если король Тироша решит, что адмирал Илилеон ему не удобен и полезнее избавиться от него, задобрив младшего брата, то у Эйриона будет не так много способов остаться в живых. Игра, в которую играл Тирош и его Чёрный двор, была хороша, продумана и надёжна, и Эйрион как стратег не мог не испытывать уважение к тем, кто её разработал. Но его собственное место в ней, место фигуры стоящей, но которой всё-таки можно при случае пожертвовать, ему не нравилось. В небе раздался клёкот, донельзя противный, как будто бы разноголосый, сразу и скрежещущий, и визгливый. Неужели кто-то из драконов решил полетать в такую-то мерзкую погоду? Адмирал поднял взгляд в небо и сквозь прореху в белой пелене увидел крылатый силуэт, с первого взгляда почти не уступавший в размерах отцовому Вермитору. Черты ящера едва виднелись сквозь снегопад, но красавцем он явно не был: шипы и гребни торчали во все стороны, спина как будто бы имела горб, а шею словно переломили в двух местах. Кто знает, возможно, тварь подралась с кем-то из сородичей и каким-то чудом выжила? Дракон что-то держал в лапах, но что именно было не рассмотреть. Впрочем, что ещё он мог нести в лапах, кроме своего ужина? Вспомнив про ужин, Эйрион почувствовал, что проголодался. Следовало вернуться до того, как нагрянет отец со своими жрецами: видеть его сегодня адмирал больше не хотел, лучше поесть в одиночку в своих комнатах. Запахнув растрепавшиеся полы кожаного плаща, он фыркнул и поспешил к замку.

***

Король Эйгон Таргариен, третий своего имени Королю хотелось вина и отодрать девку, но приходилось разбираться с тем, как разобрался с бумагами его мастер над законами. Дед не слишком утруждал себя отчётами перед ним, но слепо доверять ему, как это делала мать, Эйгон не желал. Уж слишком лорд Отто походил на дядю Деймона: только отвернись, а к рукам уже ниточки привязаны, и вот ты не король, а марионетка. Вина хотелось красного, непременно дорнийского, но не сухого и кислого, как большинство вин у этих пустынников, а сладкого. Раньше Мартеллы выращивали особую лозу и делали из неё сладкое «Южное солнце», но Мартеллы своих владений лишились, а у Айронвудов хватало других забот, чтобы думать о винодельнях за пределами своих основных земель; в итоге одно из лучших дорнийских вин стало ещё большей редкостью, чем было прежде. А девка… С этим своим желанием Эйгон ещё не мог определиться. Кассандра Баратеон ему нравилась, с ней было хорошо, как ни с одной из всех предыдущих его любовниц, но в последние месяцы хотела она слишком многого, причём отнюдь не в постели. За последний год она выклянчила у него целый табун лошадей: для путешествий, для прогулок верхом, для нового вызолоченного экипажа (его ей тоже пришлось подарить), для охоты, для подарков младшим сёстрам, для подарка кузену из Каронов на свадьбу. Разнообразных бус, брошей, подвесок, браслетов, ожерелий, серьг, заколок, шпилек из золота самых разнообразных видов и происхождений (серебра и бронзы Кассандра не признавала) и драгоценных камней набралось уже ларца два, и третий уже жадно поглощал подарки. Леди выпросила личную свору гончих, трёх ястребов, искусно выделанный охотничий лук для женской руки для охоты, а сверх него ещё летнийский лук и лук из драконьей кости – для коллекции. Полгода назад она посетовала, что лучший из гостевых домиков в охотничьих угодьях отца слишком обветшал и не достоин того, чтобы принять короля, а ей бы очень хотелось пригласить его к себе; пришлось подарить ей тысячу золотых драконов, чтобы обновить убранство этой хибары. И это всё ей, а ведь был ещё её отец: лорд Боррос тоже не забывал напомнить о себе и своих желаниях. Пиявка из него выходила как бы не хлеще, чем из его дочери, но в отличие от неё лорд Штормового Предела сосал только золотых драконов из казны да привилегии у Железного Трона. Ему пришлось даровать право охоты в Королевском лесу, сперва один раз в год, а потом и все семь. Затем эту же привилегию пришлось предоставить и лорду Карону, лорду-камергеру двора и тестю Борроса, но он обошёлся однократным лимитом. Ещё Баратеоны получили семилетнее право взыскивать штрафы по недоимкам с королевских налогов в Штормовых землях в свой карман. И всё же самым большим подарком для лорда Борроса со стороны Эйгона стало обещание заключить брак между Таргариенами и Баратеонами в следующем поколении. Жених у Борроса уже имелся: многострадальная жена его в прошлом году, наконец, подарила ему сына-наследника; а вот невесты для него у короля пока что не было. Алисса не стремилась рожать Эйнису сестру ни для брака с ним самим, ни для какого-либо другого союза. Отсутствие подходящей невесты было трудностью временной и незначительной; в конце концов, Эйгон был достаточно предусмотрителен и осторожен, чтобы не обещать Баратеонам прямо собственную ещё даже не зачатую дочь – если кто-то из братьев успеет с этим первым, можно будет переложить это обязательство на них. Куда больше молодого короля беспокоили растущие аппетиты его любовницы и её отца. Лорд Тиланд уже озабоченно хмурился, а дед прямо заявлял своим излюбленным брюзгливым тоном, что расходы на королевскую фаворитку превысили все допустимые пределы. Эйгон прекрасно это знал, равно как и то, что его год с Кассандрой в постели обошёлся казне дороже всех irūdi nūmoti , традиционных подарков таргариеновским бастардам, за всё царствование его отца. Стоила ли она того? Пекло, да, стоила! Кассандра Баратеон была страстной, громкой, ненасытной и воистину не знала стыда. Он научил дочь великого лорда вести себя, как самая разбитная шлюха из Блошиного Конца и как самая дорогая куртизанка с Шёлковой улицы. Даже с Крапивой не было так просто, как с ней: любой его каприз любовница понимала с полуслова и безропотно удовлетворяла, отдаваясь ему с готовностью и всем возможным желанием в любое время. А груди, какие у неё были груди! Пожелай она, ими можно было раздавить зажатую между ними голову. И всё-таки… И всё-таки она начинала зарываться. Её отец уже давно не видел пределов и пёр вперёд, словно он олень с собственного герба, но лишь недавно она зашла слишком далеко. Месяца полтора назад она в шутку спросила: отказался бы он на месте Завоевателя от брака с Аргеллой Дюррандон? Эйгон тогда ответил, что он той Аргеллы в глаза не видел, чтобы давать какие-либо ответы. Не требовалось быть мейстером, чтобы понять подтекст этого вопроса: взял бы он, Эйгон Третий, в жёны её, Кассандру Баратеон, будь у него такая возможность? Пусть для самого Эйгона этот вопрос и не стал ведром холодной воды за шиворот, но он в изрядной степени его отрезвил. Такие вопросы не задаются просто так, и любой ответ на них не остаётся без последствий. Одно дело держаться всеми силами за место королевской фаворитки, и совсем другое засматриваться на место его королевы. Как бы не были сложны отношения между Эйгоном и его женой, Алисса оставалась урождённой принцессой и драконьей всадницей, а одно это делало её на много голов выше любой леди, какое бы вымя у неё не было и как бы она не подмахивала ему задницей. Любовнице светила отставка, это было делом решённым, осталось только устроить всё так, чтобы никто не остался в смертельной обиде. Совсем без обид, конечно, не вышло бы – Эйгон не прятался в иллюзиях, чтобы это отрицать, – но удар от разрыва несложно компенсировать. Баратеоны так охотно лопали королевское золото, что мысль о том, чтобы предложить им внушительное отступное, родилась сама собой. Возможно, Борросу всё-таки придётся пообещать королевскую дочь в невестки, если только Эймонд или Дейрон не расстараются раньше. Кассандре придётся подыскать мужа, который бы не стал задавать вопросов о её утерянном девичестве и позабытой чести. Старшей дочери великого лорда требовалась подходящая партия, а это накладывало ещё большие ограничения: нужен был если не молодой лорд, то хотя бы его бездетный и столь же молодой наследник. Первым на ум приходил Мартин Рейн; с одной стороны, наследник Кастамере разве что с рук у короля не ел, проглотил бы и это, но с другой, фаворитка не шлюха, чтобы её вот так делить и передаривать. Кроме того, Кассандру нужно было кем-то заменить, но кем? Вот вопрос, на который у короля не было ответа. После неё любая придворная леди будет казаться какой-то… пресной, блёклой и бесформенной. Наверное, имело смысл потерпеть капризы Баратеонов ещё немного, пока он не найдёт Кассандре сменщицу. Или, может быть, у них с Алиссой всё как-нибудь наладится – на это Эйгон никогда не терял надежды. Мучимый сомнениями, он хотел было кликнуть слугу, чтобы позвать Мартина и потолковать с ним о планах, но тут в дверь королевского кабинета постучались. — Кого там принесло? — раздражённо крикнул Эйгон. Принести могло только сира Кристона, нёсшего караул у его покоев, но король спрашивал не об этом. Дверь открылась и лакей, которого не успели послать искать Рейна, с порога объявил: — Лорд Эйрион Илилеон просит аудиенции, Ваша Милость. — Я занят. — Лорд Илилеон просит передать, что у вас, возможно, остались к нему вопросы, и он пришёл, чтобы на них ответить. Вопросы? Разве они не выяснили всё ещё вчера на заседании Малого совета? Дядюшка Деймон столь любезно взял на себя заботу подыскать замену мастеру над шептунами после безвременной кончины септона Юстаса и предложил отдать кресло бастарду дядюшки Эйгона. К немалому удивлению короля, дед не стал возражать и рвать на себе бороду от возмущения, а столь же любезно и вполне миролюбиво поддержал кандидатуру Эйриона Илилеона. Даже мастер над драконами сохранил спокойствие, хотя уж как только Деймон не провоцировал его своими остротами: да, принц Драконьего Камня не высказался определённо за это назначение, но и возражать он не стал. Такое единодушие просто не могло не настораживать. Чтобы Отто Хайтауэр не только не возражал принцу Деймону, но и открыто с ним соглашался? Да ещё чтобы принц Эйгон не противоречил им обоим? Дело явно было нечисто, и, что ещё больше не нравилось королю, он не понимал почему ему это не нравилось. Юстас помер, да и Пекло с ним, кто бы из партий его не прикончил – в то, что шептун Веры, строчивший на него доносы в Звёздную септу, умер собственной смертью Эйгон не верил. Жаль, что королевское правосудие не добрался него раньше, иначе бы «простым» отравлением старый кляузник бы не отделался. Куда больше государя смущало, что все его советники так просто и легко согласились с тем, что его место займёт Эйрион Илилеон. Если верить заверениям Деймона, то выходило, что лорд-адмирал королевского флота (теперь уже бывший лорд-адмирал) оказался настоящим кладезем талантов: выдающийся мечник, отважный моряк, исходивший едва ли не больше морей, чем сам Корлис Веларион, способный организатор, умный политик и настоящий мастер тайных дел – одним словом, идеальный кандидат на место хозяина шептунов. Каждая из этих ипостасей бастарда имела подтверждение своих заслуг, и всё же… Всё же Эйгону он не нравился. Точнее, даже не столько сам Эйрион Илилеон, сколько то, как ему выкрутили руки с его назначением. У короля не было ни единого веского повода отклонить его кандидатуру, кроме как принципиального несогласия с подозрительным единодушием советников, а его как раз выражать явно не стоило – не было ничего хорошего в том, чтобы выставить себя капризным юнцом, ничего не понимающим в государственных делах. Интересно, с чем всё-таки пожаловал мастер над шептунами? Возможно, всё же следовало его принять. — Пусть войдёт, — сказал Эйгон. Лакей с поклоном удалился, и вскоре на пороге кабинета его сменил лорд Эйрион. Выглядел он отнюдь не как человек, который пришёл, чтобы отвечать на вопросы и оправдываться. Впрочем, на обычного придворного Илилеон тоже походил мало: шелка и бархат он носил редко, отдавая предпочтение моряцкой одежде из шерсти, кожи и парусины, и даже сейчас, явившись к королю, он не сподобился сменить наряд на нечто более придворное. Намеренно или нет, но сейчас мастер над шептунами умудрился совместить в своём облике цвета всех трёх партий: завязанная под горлом рубаха у него была белой, жилет из выдубленной кожи чёрным, а вот широкий кушак, которым он подпоясался, зелёным с золотым узором. Эйгон привык, что при дворе всё делалось с каким-то умыслом и расчётом, но от бывшего пирата можно было ожидать, что всё это он напялил на себя только чтобы позлить разом всех вокруг и посмеяться над враждой фракций. Новый мастер над шептунами отвесил изящный поклон, не вязавшийся ни с его обликом, ни с прошлым, а затем, когда дверь за ним закрылась, неожиданно преклонил колени. — Что с вами, милорд? — удивлённо спросил Эйгон. — К чему все эти церемонии? Присягу советника вы мне уже принесли. — Я сожалею, что вызвал неудовольствие Вашей Милости, — проговорил тот, повесив голову. — Я говорю не только о своей просьбе об аудиенции, но и о том, что Ваша Милость испытывал неудовольствие, назначая меня мастером над шептунами. — Оно было так заметно? — Король поднял брови в удивлении. — Имеющий глаза да увидит. — Встаньте, милорд, и подойдите сюда, я не хочу кричать вам через весь кабинет. Эйрион Илилеон покорно поднялся и подошёл к самому столу. Прикрывать или прятать бумаги Эйгон не стал – приговоры и проекты указов секретами не были. Дядин бастард замер, скрестив руки за спиной; выглядел он скорее воином и пиратом, чем загадочным интриганом и мастером тайных дел. Впрочем, Юстас тоже выглядел, как обычный септон, а на деле – змея змеёй. — Что же привело вас ко мне? — Я бы хотел оправдаться перед Вашей Милостью. — Оправдаться? За что? — За свои дела. — А вы разве в чём-то уже успели провиниться, милорд? Вас же назначили мастером над шептунами только вчера. Что вы уже успели наворотить? — Со вчерашнего дня – ничего. Но до этого я убил своего предшественника на этом посту. Полагаю, убийство члена Малого совета – серьёзное преступление, но у меня есть оправдание моим действиям. — Так это вам нужно сказать спасибо? — Что ж, Эйгон не слишком сильно удивился. Он, конечно, полагал, что Юстас умер отнюдь не своей смертью (строго говоря, все вели себя так, будто это было само собой разумеющимся, но язык все прикусывали), но думать об этом и говорить с убийцей лицом к лицу – разные вещи. — Разве Ваша Милость не хочет меня наказать? Закон есть закон, на нём и держится Железный Трон. — Железный Трон держится на крыльях и пламени драконов, а вовсе не на каких-то законах. Что же до наказания, то после вашего признания я бы хотел вас наградить. Вы же знаете, Юстас был изобличён в измене королю. Жаль только, что вы выбрали столь беззубый способ убийства и такой милосердный яд, эта змея заслуживала всех мучений Пекла за своё предательство. Причём мучений показательных, чтобы никто не вздумал последовать его путём. Лорд Эйрион расстался со своей скорбной миной и позволил себе лёгкую улыбку. — Смерть септона Юстаса была отнюдь не милосердной, — сказал он. — Я использовал один из итийских ядов, они куда изощрённее лиссенийских и знают их в Вестеросе не так хорошо. «Сотня прощальных огненных поцелуев» – вот как он зовётся. — Поэтично, — признал Эйгон. — Смерть у итийцев всегда поэтична, даже у самых жестоких казней многословные и многозначительные названия. — Илилеон пожал плечами. — Этот яд сперва парализует жертву – она остаётся в сознании, но не может ни закричать, ни пошевелиться. Мышцы горят огнём, а отрава убивает человека орган за органом. Ощущения обжигающие и довольно продолжительные. Юстас умирал часа четыре, и могу уверить Вашу Милость, почти всё это время он про себя молил Неведомого о смерти. Я был рядом, старался его развлечь. — Не думаю, что вы преуспели в этом. Но яд занятный. У вас есть ещё? — Да, — без колебаний ответил Эйрион. — А противоядие? — Есть, но эффект от него снижается со временем. Если принять его через час, велик шанс того, что человек вообще не встанет с кровати, хоть и останется жив. — Тем лучше. — Хотите, чтобы я дал его кому-то? — Вопрос прозвучал до приятного равнодушно, как будто речь шла не о яде, а о чаше «Южного солнца». — Пока нет, — покачал головой Эйгон. — Но вам ещё представится такая возможность. Я принимаю ваши оправдания, милорд. Пусть вас не терзает вина за эту смерть. — Это ещё не всё, Ваша Милость. — Вы убили кого-то ещё? — Я ещё не закончил с Юстасом. Я убил его по приказу принца-десницы. — Это я тоже понял, не дурак, — буркнул Эйгон. — Дядя заливался соловьём, расписывая ваши достоинства. Смерть мастера над шептунами ему выгодна, так что ничего удивительного в этом нет. За это я вас тоже прощаю, так и быть. Но не забывайте, милорд, что это я – король Семи Королевств, а не мой дядя. — Я всегда помню это, Ваша Милость, — Илилеон снова поклонился. — И всё же я ещё не закончил. Известно ли вам, почему принц Деймон приказал мне убить септона Юстаса? — Я не люблю загадок, милорд, меня ими вдоволь напичкал ваш отец. Говорите прямо. — Как пожелает Ваша Милость. Принц Деймон пожелал смерти Юстаса, не только для того, чтобы отдать его должность мне, своему ставленнику, и не потому что Юстас доносил на Таргариенов Звёздной септе. Истинная причина, по которой он был приговорён, заключается в том, что септону стали известны некоторые сведения, порочащие королеву. Ничего конкретного – никаких доказательств, только слухи и домыслы, но нашему деснице хватило и этого, чтобы отдать приказ. Неизвестно, кто узнал бы о них первым: вы или Верховный септон, но для принца Деймона это было безразлично. Он желает прикрыть позор своей дочери, а потому любой, кто знает о нём, должен либо присягнуть ему, либо умереть. Эйгону показалось, что он ослышался. — Если «позор королевы» заключается в том, что я ей изменяю, то это не тот секрет, который имеет смысл утаивать, — поспешил объявить король. Усмешка, с которой он это говорил, самому ему показалась жалкой и вымученной, отнюдь не такой искусной и безупречно-лживой, какой она получалась у дядей. — Боюсь, Ваша Милость, речь не о ваших изменах, а о её. В голове от этих слов стало пусто, в груди что-то упало вниз, а шею окатило жаркой волной стыда. Нужно было что-то сказать, что-то сделать, как-то распорядиться, но все мысли как будто пропали. Как же… — Это тяжёлые новости, Ваша Милость, — к счастью, Илилеон не стал дожидаться приказов, и, выждав паузу, заговорил сам. — Я вновь вынужден просить у вас прощения, на этот раз за горькие вести. — С чего вы взяли, милорд, что это правда? — сухо спросил Эйгон. Внутри клокотал гнев: как он вообще посмел такое говорить?! Обвинять в измене королеву?! И кто бросался этими словами? Бастард, которого привечали в силу каких-то сомнительных заслуг! — С чего вы взяли, что этот изменник не чернит имя благодетельной королевы и верной супруги? Юстасова верность Железному Трону стоила меньше дерьма в канаве в Блошином Конце – его хотя бы золотари могут подобрать. — Ваши сомнения закономерны, Ваша Милость. Любые обвинения, кляузы, слухи и доказательства, собранные Юстасом, теперь не более, чем лай дохлой собаки. Однако, согласитесь, как всё аккуратно совпало: Юстас проведал о тёмных секретах королевы, и вот уже принц Деймон приказывает мне его убить. — Он так и назвал вам эту… тайну в качестве причины? — Нет, разумеется. Принц Деймон не идиот, чтобы выдавать постельные секреты своей дочери, разумеется, если они есть. Но всё-таки, пусть меня простит Ваша Милость за эти слова… — Говори уже! — Если отбросить эмоции и отнестись к этим событиям с подлинной беспристрастностью и холодным, критичным умом, то логическую связь между ними усмотреть можно. Уже одно это можно считать косвенным доказательством истинности подозрений покойного септона. Пусть и совершенно недостаточным. Логика… Дядя Эйгон в своё время немало времени потратил на то, чтобы вдолбить её основы в голову племянника. Воспоминание о «Четырнадцати редукциях» Бейнара Велейниса, каждый тезис которых Колченогий Принц заставил выучить Эйгона на зубок, заставило его поморщиться от призрака прошлых страданий. И всё-таки даром они не прошли. Эйкс Бейнар писал, что каждый поступок обусловлен своей причиной, за каждым действием человека стоит стремление к выгоде. Если Деймон желал получить для своего сторонника кресло мастера над шептунами, то почему он решил избавиться от Юстаса именно сейчас, а не три года назад, когда только умер отец, или в будущем, с приходом пока что далёкой весны? Почему обязательно нужно было убивать септона, а не добиваться его отставки? Почему было обязательно убивать его тайно, а не передать в руки королевскому правосудию? Наличие какой-то тайны, раскрытия которой не желал Деймон, могло быть ответом на эти вопросы. Нет такой тайны, ради которой бы дядя стал так спешить, если только… Если только она действительно не связана с Алиссой. Последовав совету лорда Эйриона, король затолкал свой гнев оскорблённого поглубже и, снова всё взвесив, был вынужден с ним согласиться: совпадение получалось уж слишком примечательным. — Вы сами говорите, что этого недостаточно для обвинений, — нехотя сказал Эйгон после длительного молчания. — Абсолютно верно. Однако, как мастер над шептунами, даже такими сомнениями я не могу не поделиться с Вашей Милостью. Я могу предать это дело забвению, как основанное на изменнической лжи, или провести полноценное расследование, чтобы оправдать королеву Алиссу как минимум в глазах Вашей Милости. Вспомнив о своих подозрениях в адрес кузена, король постарался изобразить на лице усмешку: — И с чего же мне, милорд, верить расследованию, проведённому человеку принца Деймона? — Ваши сомнения вновь закономерны, но и я вновь могу оправдаться перед Вашей Милостью, — улыбнулся Илилеон. — Посудите сами: если бы я в действительности был человеком принца Деймона, стал бы я докладывать вам о подозрениях в адрес его дочери? Разве стал бы я предлагать вам расследовать тайну, которую он всеми силами пытается скрыть? Это было бы глупо и с моей стороны, и со стороны доверившегося мне принца Деймона, а мы оба, если позволите, отнюдь не глупцы. И снова логика его была безупречна. Интересно, в отрочестве его тоже мучили «Редукциями» Велейниса? Если да, то немудрено, что кузен сбежал из дому и подался в пираты – Эйгон пусть и не был таким сорвиголовой, но прекрасно понимал это желание. — Что ж, это действительно звучит разумно. Кому ещё известно об этом… об этих ваших подозрениях? — Помимо принца Деймона? Полагаю, знает ещё ваша сестра, принцесса Рейнира, насколько я могу судить по своим наблюдениям, у них с мужем нет друг от друга тайн. Зато вряд ли они стали вовлекать в это других своих детей. Сомневаюсь, что кто-то из Тирошийского совета осведомлён об этом, принц-десница крайне осторожен. Возможно, об этом известно ещё принцу Эйгону, но в этом у меня нет уверенности. Мой папаша обладает избирательной слепотой и ещё более избирательной логикой. — А он-то как сюда нос свой сунул? Хотя нет, постойте, с этим всё понятно – если дядя и не прознал сам, то Деймон с ним поделился, они же теперь снова живут душа в душу… — Увы, эти два вопроса связаны крепче, чем полагает Ваша Милость. В позоре королевы и ваших рогах повинен ваш кузен, принц Эймон. Это стало последней каплей, переполнившей чашу сдерживаемого гнева. Гнев застил ему глаза и заложил уши, но несмотря на это Эйгон отчетливо запомнил и собственный вопль, который ему самому показался рыком раненного зверя, и то, как медленно летела через комнату и разбилась на множество мелких осколков изящная резная чернильница, одно из многих изделий отца. В следующий раз он осознал себя запыхавшимся и стоящим перед опрокинутым рабочим столом. Массивный, с множеством ящичков и богато украшенный затейливой резьбой, тот был неприподъёмно тяжёлым, и всё равно Эйгону удалось не просто оттолкнуть его от себя, но и уронить на пол. Повсюду валялись залитые чернилами бумаги, отчёты и письма. На шум прибежал Коль, но, едва он сунул нос за порог, Эйгон рявкнул: — Пшёл вон! — Ваша М… — начал было лорд-командующий. — Вон или скормлю дракону! После этой угрозы дверь тут же захлопнулась. Руки ощущались странно, почти неприятно пустыми, и Эйгон выхватил висевший на поясе кинжал. Рукоять из драконьей кости удобно легла в ладонь, став продолжением его тела, но король успел сделать всего полшага, как неожиданно путь ему заступил Илилеон. Надо же, он почти успел про него забыть. — Что Ваша Милость намерены делать? — спокойно поинтересовался бастард. Пекло, он ещё спрашивает?! — Убью этого сукиного сына! И эту шлюху вместе с ним! Зарежу… — Боюсь, это не самое разумное решение, — возразил лорд Эйрион. — Прежде, чем Ваша Милость что-то возразит мне, позвольте объяснить. — Какое ещё объ… — но договорить взбешённому королю не дали. Напротив, мастер над шептунами перехватил его занесённую руку с кинжалом. — Подумайте о своих словах ещё раз и содрогнитесь от последствий своих желаний. Вы хотите зарезать свою жену за измену? — Я в своём праве! — отрезал Эйгон и попытался высвободиться. Не тут-то было: хватка была крепка, будто его держала статуя, а не человек. — По кодексу Джейхейриса муж может наказать жену-прелюбодейку лишь шестью ударами палки, толщиной не более его большого пальца. Насколько я могу судить, это, — бывший пират выразительно кивнул на кинжал, — не слишком походит на палку. — Срал я на этот закон и на Джейхейриса тоже срал! — Отлично, мне они тоже не нравятся. Готов поспорить, про этот закон не часто вспоминают где-нибудь в глуши, но знаете в чём разница между изменой крестьянки и изменой королевы? На первую можно только пальцем показать, и муж тут же покажет ей её место, а вот измену королевы нужно ещё доказать, ибо её измена – это государственная измена. Без доказательств и без надлежащим образом показанного процесса это будет убийством невинной женщины, которой все начнут сочувствовать. Но пусть Ваша Милость подумает ещё вот о чём: вы собираетесь убить не просто свою неверную жену, но и дочь принца Деймона Таргариена. Как вы думаете, много ли ему потребуется времени, чтобы добежать из Башни десницы до покоев королевы? — Достаточно, чтобы я успел! — А что потом? — С вежливым участием спросил Илилеон, заглядывая ему в глаза. — Думаете, вас спасут ваши гвардейцы? Или вся стража Красного замка? Даже если дядя не прибежит к вам немедленно с Тёмной Сестрой наперевес, то жить вы будете ровно столько, сколько ему потребуется, чтобы добраться до Караксеса, перелететь с холма Рейнис на холм Эйгона и обрушить пламя и своды замка вам на голову. Вы об этом подумали? Готов поспорить, что нет. Теперь вернёмся к моему непутёвому братцу – вы ведь собирались прирезать и его тоже? Вы хоть знаете, где он сейчас? — Под юбкой моей жены! — Руку отдам на отсечение, что они оба не настолько безмозглы, чтобы устраивать свидания, пока вы в Красном замке. Принц Эймон с утра только прилетел с Драконьего Камня, сейчас он инспектирует казармы Драконьей Стражи, а завтра улетает в Дымную долину вместе с отцом. Его не схватить с поличным, а если вы прикажите его арестовать или казните на месте собственноручно, то из жертвы ситуации станете тираном-мучителем, убившим невинного. Думаете, принц Эйгон не поступит после этого также, как десница? Уверяю, поступит. Правда, лично зарубить вас он вряд ли сможет, но не стоит забывать, что мой отец – полумейстер. Кто знает, может, у него тоже имеется «Сотня прощальных огненных поцелуев»? Сердце у Эйгона колотилось где-то в горле, в ушах стучала кровь, хотелось возразить, но слова опять куда-то подевались. Король прикрыл глаза и, заставив себя сосчитать про себя до семи, с силой выпустил сквозь зубы. — Я понял, — процедил он. — Отпусти меня. Отпусти меня, говорю! Илилеон послушно разжал руку и отступил на шаг назад. Под его выжидающим, внимательным взглядом, Эйгон медленно вернул кинжал в ножны на поясе. — Подумать только, — с ненавистью прошипел он, потирая затёкшее запястье. — Этот гадёныш… Змея на груди! Года не прошло, как я отдал ему Драконью Стражу, и вот его благодарность! Наставить рога своему королю! Нет, клянусь Пеклом, ему не жить! И отец ваш – воспитать такого неблагодарного говнюка! Так-то Драконье Сердце служит Железному Трону? — Я вновь прощу прощения у Вашей Милости, — повторил мастер над шептунами. — Хватит извиняться! — рявкнул на него Эйгон. — Ещё никто в моём совете не извинялся за свою работу, и теперь я понимаю почему! — Почему же? — Потому что это выглядит жалко! — Возможно, — согласился Эйрион, — но это не может быть более жалким, чем крики Вашей Милости «убью!» и «зарежу!». Такие смелые слова надо бросать только в том случае, если имеешь не только желание, но и возможность осуществить задуманное, и тут же приниматься за дело. У Вашей Милости есть желание, но нет возможности исполнить это желание, поэтому всё это выглядит смешно. Если же вспомнить о том, что Ваша Милость сами не пропустили ни единой юбки при дворе, то это становится ещё и лицемерным. — Ты в своих морях совсем мозгов лишился? — опешил Эйгон. Этот пират вообще понимает, что несёт?! — Я говорю то, о чём Ваша Милость уже упомянули чуть ранее: горькую правду. Позвольте я дам вам совет, мой государь: вам следует научиться принимать её, а не просто говорить о ней философские банальности с печальной миной. Король не удержался и фыркнул. — Лучше дай мне совет, что теперь делать с... со всем этим? — Раз уж отбросил приличия, нечего к ним возвращаться. — Вы можете воспользоваться этой историей, чтобы избавиться разом от обоих своих дядей. Эти слова лорд Эйрион произнёс уж слишком спокойно, даже для бастарда. Им молва всегда любила приписывать кровожадные устремления, склонность к брато- и отцеубийству, воровству наследства, самому коварному вероломству, но сейчас голос мастера над шептунами прозвучал так обыденно, словно он предложил Эйгону сходить в бордель, чтобы снять шлюху. — Повтори, — приказал он, не слишком веря в то, что только что услышал. — Вы можете избавиться разом и от принца Деймона, и от принца Эйгона. Разве вам не хочется избавиться от их опеки? — Я не под опекой! — Они явно считают иначе. А ведь он снова прав. Принц-десница вёл заседания Малого совета так, будто мнение короля на нём ничего не значило, или заранее всё подстраивал так, что у Эйгона не оставалось возможности возразить ему или перечить. Назначение нового мастера над шептунами здесь было самым последним и потому самым ярким примером. Конечно, дядя не вёл себя слишком прямолинейно и не опускался до откровенного и неприкрытого хамства с игнорированием особы короля, порой он делал символические уступки, с чем-то соглашался, от чего отказывался, но Эйгона это не обманывало: все эти дядины показательные отступления не значили ровным счётом ничего, потому что в главном он проявлял исключительное упорство и непреклонность. Дядя Эйгон был из того же теста, разве что действовал ещё тоньше. Пользуясь тем, что идиот Эймонд засел в столице и почти совсем забыл про свои владения, мастер над драконами шаг за шагом добился того, что вновь стал фактическим хозяином Дымной долины. Дела второго гнездовья якобы вынудили его увеличить количество драконоблюстителей, подчинявшихся не принцу Дымной Башни, а лорду-командующему Драконьей Стражей, которым Эйгон так неосмотрительно назначил кузена Эймона. Дядя Эйгон знал владения своего зятя лучше, чем он сам, и, бывая там значительно чаще него, приучил всех к тому, что по любому вопросу в Дымной долине лучше сразу обратиться к нему. Братец, совсем потерявший рассудок от своей возрастной пассии, кичился титулом, не замечая, что от него осталось одни слова. Вот так, шаг за шагом дяди всё ближе подбирались к Железному Трону, кусок за куском откусывали всё больше власти (подавились бы они этими кусками, так нет же – по чуть-чуть откусывали и тщательно прожёвывали!), а Эйгон смотрел за это, ярился, спорил с ними, но сделать толком ничего не мог. Даже опереться было не на кого. Бестолковые братья погрязли в личной жизни: Эймонд не мог надышаться на свою любовницу, Дейрон облетал со своей молодой женой Запад и Простор, посещая всех родственников с обеих сторон. Мать не могла слезть с члена лорда Тиланда, и оставалось только благодарить богов, что тот этим не слишком активно пользовался. Дед вообще в развернувшейся борьбе только мешал, потому что лез под руку со своими советами и мнениями тогда, когда это было не нужно, а ещё чаще делал всё сам и без него. Дяди это видели и делали логичный вывод, что и им так можно. Собственное бессилие стало верным спутником Эйгона и потому ужасно бесило. Чтобы не начать откусывать людям головы, он предпочитал отвлекаться, и та же Кассандра с этим неплохо справлялась… До недавнего времени. А сейчас и вовсе стало не до неё. Эйгон горько усмехнулся и, отвернувшись, бросил через плечо: — Больше всего на свете я хочу от них избавиться. — Это вполне достижимо, — тут же заверил его Илилеон. — Правда, придётся набраться терпения. Если действовать быстро и сгоряча, последствия будут плачевны: и Чёрным, и Белым на руку скорая расправа, потому что она делает из их детей мучеников, а из Вашей Милости – нового Мейгора, убийцу родичей. Но время играет вам на руку: если собрать доказательства измены и провести показательный процесс, это вынудит ваших дядей торопиться, чтобы спасти своих чад. Поспешность означает непродуманные действия, а те, в свою очередь, означают ошибки. Как только ваши дяди начнут спешить, они начнут ошибаться, а их ошибками легко воспользоваться. Всё получится. Если Ваша Милость отдаст такой приказ, я немедленно займусь этим. — С чего бы вдруг тебе так торопиться? — Потому что важно начать действовать первыми. Ловушка сработает только если мы первые начнём её ставить. К тому же, подготовка потребует времени. С учётом того, что сведения об измене королевы добыты покойным септоном Юстасом, веры им нет никакой. К тому же, он не успел собрать ничего, кроме слухов. Любой законник опровергнет обвинение, возведённое на основании показаний мертвеца, тем более если он признан изменником. Мой отец скажет, что всё это ложь шептуна и доносчика, врага Железного Трона, которого не успели арестовать и казнить только по недосмотру мастера над законами. Ваша Милость легко сможет вынести приговор и вопреки любым возражениям и апелляциям, но молва тут же заклеймит его несправедливым. Да, да, он прав, тысячу раз прав, причём в который уже раз за сегодняшний день. Юстас мог это просто выдумать, чтобы очернить Таргариенов перед Звёздной септой, чтобы показать их развращённость, чтобы показать, что… Да Пекло знает что он там себе напридумывал, этот сумасшедший старик! Может быть такое, что Алисса и правда невиновна в этом? Может, конечно, может! Они женаты уже шесть лет, у них есть сын, она его королева, он же никогда не отказывал ей в близости, наоборот, это ему приходилось осаждать её спальню, и ни одна женщина не упрекнула его в том, что не получила удовольствия с ним в постели. Чего же ей ещё желать?! — Есть ещё одно обстоятельство, весьма существенное для Вашей Милости, и именно оно должно торопить не только меня, но и вас, — неумолимо продолжал Илилеон. — Если допустить, что сведения Юстаса об измене королевы Алиссы – правда, то следующий шаг принца Деймона абсолютно очевиден. Он пожелает устранить не только меня, как убийцу септона и хранителя его тайны, но и вас. Посудите сами: на Железном Троне окажется малолетний принц Эйнис, его дочь станет регентшей при нём, во вдовстве её будет утешать наследник Драконьего Сердца, а сам принц Деймон получит верховную власть на Семью Королевствами. Конечно, чем-нибудь ему придётся поступиться, чтобы бросить кость моему отцу, но тот не слишком привередлив и обойдётся скромной долей младшего брата. Понимаете, Ваша Милость? Если закрыть глаза на эту тайну, реальную или выдуманную, одним утром можно их вовсе не открыть. — Да, надо во всём разобраться, — глухо сказал Эйгон. — Во всём разобраться… Этот старый гадёныш мог солгать. — Я не исключаю этого, Ваша Милость, — согласился лорд Эйрион. — Поэтому я и предостерегал вас от поспешных действий. — Да, ты был прав. — Пусть радуется, что король признал его правоту, такое случалось не слишком часто. — Если позволите, Ваша Милость, есть ещё один вопрос, на который я бы хотел обратить ваше внимание. — Чего ещё? Может, ещё и леди Кассандра мне изменила? — О нет, леди Кассандра предана Вашей Милости с головы до пят. Этот вопрос тоже касается розысков септона Юстаса… Опять этот хрыч! Нет, это невозможно, какое-то сплошное наказание – старик вроде бы умер, а жизнь ему портит до сих пор. — Ну? — Если верить его бумагам, последние пару лет он активно искал бастардов драконьей крови. Таких как я и леди Кларисса Сэнд. — За каким Пеклом вы ему сдались? — Эйгон обошёл перевёрнутый стол и плюхнулся в кресло, чудом устоявшее после взрыва его гнева. — Сложно судить о его соображениях. Самое очевидное, что приходит мне на ум, это поиск новых драконьих всадников для грядущей войны. Похоже, покойный септон был убеждён, что обострение конфликта между Вашей Милостью и вашими дядями неизбежен, и готовился к нему, чтобы выступить на чьей-нибудь стороне. Если предположить, что его подозрения в адрес королевы обоснованы, то эти поиски обретают дополнительный смысл. Возможно, Юстас предложил бы этих бастардов Вашей Милости, чтобы купить себе помилование за свои прошлые деяния. — Я бы казнил его, как только он бы собрал этих ублюдков вместе, — хмыкнул король. Верить этому двурушнику и дальше было невозможно. — Очень разумная мысль, Ваша Милость, — похвалил его Илилеон. — Я допускаю, что септон Юстас поддержал бы Чёрных – без их помощи эти бастарды оседлали бы только коня, и то в этом есть сомнения. Я также допускаю, что он бы придерживал этих людей до начала войны, а потом выступил с ними в качестве третьей стороны. Этакое новое Святое воинство, но верхом на драконах. «Правильные», праведные валирийцы, покорные Звёздной септе. Последний вариант пусть и кажется невероятным, представляется мне вполне реалистичным, учитывая то, как часто Юстас вспоминал о том, что он больше септон, чем слуга Вашей Милости. — Чтоб его в Пекле… Однако мастер над шептунами прервал поток королевских ругательств. — Хорошая новость заключается в том, что септон Юстас был человеком скрупулёзным и оставил список этих вероятных кандидатов в драконьи всадники. Он теперь в моём распоряжении. В начале этого списка, если позволите, иду я и леди Кларисса, но есть и другие бастарды. Есть вдова из Королевской Гавани, её ваш отец прижил от одной купеческой дочери перед тем, как жениться на вашей матери. Есть кузнец в Драконьем Камне, бастард принца Деймона от какой-то служанки. Есть пьяница в Драконьей Гавани, как полагал септон Юстас, бастард архимейстера Вейгона. Всего в списке с дюжину человек. — Даже не знаю, много это или мало. И хватит ли на всех драконов? — Я бы ставил вопрос иначе: хватит ли на всех драконов всадников? В молодых драконах недостатка нет, и за это следует благодарить моего папашу, а вот сможет ли горький пьяница влезть на дракона? На этот вопрос у меня пока нет ответа. Эйгон тоже решил пока не загадывать. Пьяница на драконе – это смешно. А Крапива? Влезла бы она на дракона, если бы ей предложили? Влезла бы, конечно, она и руку по локоть откусила бы, если бы ей предложили, но её никто в здравом уме не станет считать сторонницей Чёрных – уж слишком многое её связывало с Зелёными. — А всё-таки Юстас по-своему умён, — нехотя был вынужден признать Эйгон. — По крайней мере, отчасти. Что терять кузнецу и пьянице, если им предложат подняться в небо? Свои никчёмные жизни? А вот если их повязать с Железным Троном, вознести их выше всех лордов в Семи Королевствах, то в преданности их не придётся сомневаться. Железный Трон умеет быть щедрым. — Здесь следует помнить не только о прянике, но и о кнуте, — напомнил Илилеон. – Даже хорошая награда не всегда является гарантией верности. Любой подкуп идёт рука об руку с шантажом. У вашей обретённой сестры, этой купчихи, есть родня – любой намёк на угрозу в их отношении, и она будет плясать ту пляску, которую захочет Ваша Милость. Разумеется, к нам с леди Клариссой такие меры применять нет нужды, мы и так преданы Железному Трону и всем обязаны вам, вашей матушке и вашему покойному отцу. Всё мешалось в кучу – измены, драконы, бастарды, дяди с их марионетками, шантаж всех всеми… На душе было горько от подозрений и противно от того, что они моги оказаться правдой. Если Деймон намеренно выдал за него свою дочь, чтобы потом избавиться от зятя, то он ещё беспринципнее Мейгора. А матушка, получается, была права, когда предупреждала его об этом браке, что он ещё может хлебнуть лиха. Когда по отцовой указке заключались все эти круговые помолвки Зелёных, Чёрных и Белых, сговориться друг с другом дяди не могли – уж слишком сильно они тогда разругались, это даже Эйгон тогда понял. Или они только сделали вид? Что, если их ссора – всего лишь прикрытие, морочили голову даже не отцу, а всей Зелёной партии? На людях они пересобачились, пускали всем пыль в глаза, а в тени сговорились избавиться от Эйгона и теперь только сбрасывали маски. Внезапно короля как ошпарило осознанным противоречием. — Раз уж ты заговорил про награды и верность… Я вот чего не могу взять в толк, — обратился он к Илилеону. — Почему ты вдруг решил выложить мне всё это? Про… измену, про Юстаса, про бастардов? С чего вдруг такая откровенность? Тебе же покровительство оказывает сам принц-десница, король Тироша, Ступеней и Узкого моря. До этого ты послушно служил ему, а он щедро тебя награждал. С чего бы тебе вдруг предавать его? Лорд Эйрион улыбнулся, умудрившись сделать это сразу хищно и снисходительно. Иной бы опустил взгляд и начал лепетать что-то невразумительное, но бывший пират смотрел прямо в глаза Эйгона. — Вы правы, Ваша Милость, принц Деймон был очень любезен, оказывая мне покровительство, — сказал он. — До поры до времени это было весьма полезно, однако, чем дольше я пребывал при вашем дворе, тем яснее видел то, с чем боролся у себя на флоте. Квартирмейстер не должен решать, что делать адмиралу, а деснице не следует править вместо короля. Это подмена сути вещей, которая ведёт к нестабильности и перевороту. В бытность капитаном я предотвратил пару таких мятежей, так что можете считать, что здесь я проявляю принципиальность. Редкое для меня качество, но тут я последователен. Это, если угодно, первая причина. — Но ты ведь, кажется, сверг своего адмирала, не так ли? — Верно, Ваша Милость. Только вот Ракаллио Риндун к тому времени выжил из ума и вредил своему делу больше, чем все его враги вместе взятые. — И чем же я отличаюсь от Ракаллио Риндуна? Я не настолько безумен? — Ваша Милость вовсе не безумны. Нет ничего безумного в том, чтобы охранять то, что принадлежит тебе по праву. Безумны скорее ваши дяди, которые покушаются на вашу верховную власть. — А какова же вторая причина? — напомнил Эйгон. — Вторая причина куда прозаичнее, — ответил лорд Эйрион. – Принц Деймон намекает мне на серьёзную награду в конце моих трудов – якобы, я смогу повторить путь моего дяди Джейгора и оседлать дракона. На его месте я бы тоже давал щедрые обещания, которые бы не спешил выполнять. Я отдаю себе отчёт, что принц-десница использует меня в своих интересах и избавится от меня, когда я стану слишком опасен для него или его людей, а это случится куда раньше, чем я получу от него обещанную награду. Я же хочу остаться в живых и получить то, что принадлежит мне по праву крови. Как видите, всё сводится к вопросам собственной безопасности и происхождения. Есть ещё третья причина, тесно связанная с предыдущей. — Продолжай. — Я, знаете ли, немного азартен. Буду откровенен, сейчас партия Зелёных, партия Вашей Милости, находится в уязвимом положении: если ваши дяди договорятся друг с другом, то они обыграют вас в этой игре престолов. У вас есть союзники, но Ланнистеры и Баратеоны быстро вспомнят о собственных шкурах, когда увидят на горизонте крылья Каркаксеса или Вермитора, про прочую шушеру и говорить не стоит. Вашей Милости нужны люди, которые помогут вам победить, и я, полагаю, являюсь одним из таких людей. Может быть даже единственным. Мне интересно обыграть и собственного отца, и Деймона, который начал было играть мною, словно я ополченец в кайвассе. — А ты считаешь себя драконом? — Да, если угодно, — качнул головой бывший пират. — Игра за вашу партию опасна, несёт в себе больше рисков, чем игра за Чёрных или Белых, но и удовольствие от неё больше, а уж выигрыш и подавно. — Честный ответ, — с уважением кивнул король. Такой откровенный подход подкупал куда больше, чем многочисленные витиеватости и разглагольствования о благе державы или дома Таргариенов. — Стало быть, ты хочешь себе дракона? — Да, Ваша Милость. Хочу. — Если я дам тебе дракона, то что тогда остановит тебя от двурушничества? — Вы знаете принца Деймона, Ваша Милость, — улыбнулся Илилеон. — Если я получу дракона не по его воле, то мгновенно стану предателем и его личным врагом. — И почему же это не может быть его планом? — Потому что он в своей мудрости считает, что вы не настолько дальновидны, чтобы переманивать у него сторонников, а лорд Отто слишком осторожен, чтобы вести со мной дела. К тому же, принц Деймон полагает, что обещание награды – достаточная мотивация, чтобы хранить ему верность. — Вот только он не учитывает, что эту ставку легко перебить, не просто пообещав, но исполнив обещание. — Именно. Такой союзник ему нужен – решительный, в меру беспринципный и в меру принципиальный, понимающий природу людей, понимающий, ради чего идёт вся эта борьба, не сомневающийся в том, что правильно или неправильно. Этот человек без лишних вопросов способен исполнить любой приказ и в то же время он не станет зарываться, ему известно, кто король и где его собственное место. — Ты получишь своего дракона, — решил Эйгон. — Если сейчас ты присягнёшь мне. Лорд Эйрион Илилеон сделал пару шагов, отделявших его от королевского кресла, и снова преклонил колени. Взяв протянутую руку, он проговорил: — Я клянусь служить только и исключительно Вашей Милости. Я не приму решений, которые пойдут вам во вред, и не сделаю ничего, что было бы противно воле и интересам Вашей Милости. Ваш бой – мой бой, ваши враги – мои враги. Отныне и впредь я только ваш слуга и больше ничей. — Помни об этой клятве, — наказал ему Эйгон, пока мастер над шептунами целовал золотой перстень с розовым кварцем на его руке. Ему уже довелось принять сотни и тысячи, если не больше, клятв и заверений в верности, но от этой присяги веяло чем-то особенным. Может, это и есть искренняя присяга преданного вассала? — Я никогда не забываю обещанного, — пообещал меж тем Илилеон. — Тогда встань. Можешь идти. — Ваша Милость желает, чтобы я сперва занялся бастардами или делом… королевы? — Сперва бастарды. Надо понять, может, это очередная байка от Юстаса. — Скорее всего, это правда, однако я понимаю обеспокоенность Вашей Милости. Я лично проверю этих людей и прослежу за тем, чтобы они были преданны Железному Трону и вам так же, как и я сам. — Правильно. А что до… дела королевы… — Я прослежу за этим, Ваша Милость, — заверил лорд Эйрион. — Тайно, разумеется. — Да, ни к чему поднимать шумиху из-за слухов. Всё, ступай. Илилеон поднялся и, отвесив очередной галантный поклон, удалился, оставив короля в разгромленном им самим кабинете. Эйгон оглядел беспорядок: подумать только, каких только дел не наворотишь в гневе. Какое-то время он боролся с желанием навести порядок самому, и, в конце концов, одержал над ним верх. Настроение было безнадёжно испорчено, о делах думать не получалось, а значит не получится и впредь. Пекло с дедом и его делами, его поступки сейчас стали меньшей из всех головных болей, от которых страдал король. — Эй, кто-нибудь! — крикнул Эйгон. Лакей, к его собственному счастью, явился быстро. — Приберись здесь, я не могу работать в таком бардаке. Где сир Мартин Рейн? — Н-не знаю, Ваша Милость, — проблеял слуга. — А леди Кассандра Баратеон? — Н-не могу сказать, Ваша Милость… — Ну и катись отсюда в Пекло, раз не знаешь ничего! — огрызнулся король. — Понаберут всякого отребья! Лакей хотел было уже выскользнуть за дверь, подальше от королевского гнева, но Эйгон снова рявкнул: — Стой! Куда?! — В-ва-а… — Я же велел здесь прибраться! Наведи порядок и после этого можешь катиться в своё Пекло! Когда я вернусь, здесь всё должно быть сверкать! И не смей жечь бумаги! Поднявшись с кресла, он быстрым шагом вышел из кабинета в горницу, отвесив по пути слуге заслуженную затрещину. Лорд Карон совсем забыл о своих обязанностях камергера – пока слугами, двором и королевским имуществом занимался дед, такого бардака не было, все по струнке ходили. В горнице Эйгон кликнул пажа и велел принести ему «Южное солнце». После всех этих разговор вино – меньшее из того, что он заслужил. Плюхнувшись на диван и забросив ноги на его спинку, король уставился в расписанный мастерами Мейгора потолок. В его спальне оно довольно бездарно пыталось подражать звёздному небу, но здесь и в кабинете щедро разлили яркую дневную лазурь, по которой скользили пошленькие облачка и драконы, похожие на каракатиц. Вскоре в отставленную руку молча ткнулась поднесённая чаша с вином, и Эйгон, слегка приподнявшись, отпил из неё. Умеренная сладость, несущая в себе тепло южного моря и заходящего светила, постепенно помогла ему успокоиться и снова собраться с мыслями. Когда этот недотёпа закончит с кабинетом, следовало написать письмо кастеляну Драконьего Камня. Пусть Илилеон выберет себе кого захочет: хоть яйцо, хоть только вылупившегося юнца, хоть взрослого дракона. Хотя, он не идиот – зачем ему молодняк? Сразу пойдёт искать себе кого-нибудь постарше да посильнее? Заодно поищет те самые nūmoti , которые так активно сеяли их предки, пусть отделит «зёрна» от «плевел». А вот мастеру над драконами и деснице о миссии лорда Эйриона знать совсем не обязательно.