Третья голова дракона

Принц Эймонд Таргариен, принц Дымной Башни Горница леди Визерры утопала в цветном полумраке. Вместо свечей миледи зажигала лампады со светильниками из цветного тирошийского стекла, и на стенах с пёстрыми лиссенийскими мозаиками ложились отсветы – красные, фиолетовые, синие, жёлтые, зелёные… В этих пятнах плясал сладкий дым заморских благовоний, тяжёлый, чтобы скрыть запах пота после плотских утех, но не он дурманил принца больше, чем вино. Леди Визерра Илилеон – прекрасная, идеальная, утомившаяся ласками, но всё ещё манящая, абсолютно нагая и абсолютно его. Эта единственная собственническая мысль носилась в голове по кругу, наматывая круги, как Вхагар над Драконьей горой. Эймонд смотрел на неё и не мог наглядеться. Как вообще кто-то мог пресытиться такой красотой? Пусть кто-то и смог, но ему это не под силу. Всё в ней было совершенным: каждый изгиб тела, которому словно неведом был возраст, каждый жест и каждый взгляд. Даже в том, как она сейчас поднимала чашу (как они только умудрились её не опрокинуть со стола?..) и как лениво цедила из неё вино, сквозило такое изящество, которого принц не видел ни в одной из женщин. Несколько капель вина, тёмного, почти чёрного, сорвались с её губ, и скатились по подбородку, упав в ложбинку между полных грудей. Эймонд не удержался, и потянулся, чтобы сцеловать их. — Дракон ещё не насытился? — поинтересовалась Визерра, изящно изогнув бровь. — Разве можно насытиться вами, миледи? — ответил принц, оторвавшись от своего занятия. — Кое-кто вам бы возразил, мой принц. — Кое-кто не имеет вкуса. — А ещё глаз, мозгов, чести, достоинства и мужской гордости. — Они бы не оценили ваших слов. — Мне нет дела ни до них, ни до их оценок. Почему мы вообще о них говорим?! — О ком, мой принц? — Томный голос её звучал спокойно, обманчиво спокойно. — Вы надо мной издеваетесь, миледи. — А вы уже обиделись? — Теперь вы смеётесь надо мной. Разве вы, миледи, ещё не уяснили, что над принцами и драконами не следует смеяться? — Эймонд постарался придать голосу строгость, но ему самому показалось, что тон получился скорее заговорщическим, чем грозным. Он приподнялся на руках, нависнув над Визеррой, и собственные волосы из распустившейся косы свесились по бокам, серебристо-белой занавесью отгородив их от остального мира. — Принц хочет преподать мне урок? Ответить ей, чего он хочет, Эймонд не успел. Леди, протянув руку, невесомо и ласково коснулась его щеки, пальцами поднявшись по шраму к ещё воспалённому веку и чуть его оттянула. Принц сцепил зубы, чтобы не зашипеть при ней от боли. — Вы всё-таки безумец, мой принц, — задумчиво протянула она. — Право слово, если бы я знала, что вы воспримете мои слова так буквально, я бы и не подумала шутить про этого звёздноглазого рыцаря, и всем бы запретила его поминать. Я думала, вы пустите сапфир на что-то более… или менее интересное. — Миледи, мы уже об этом говорили, — возразил ей Эймонд, целуя руку у лица. — Мне хотелось всё время носить ваш подарок с собой. К тому же, разве не показал я таким образом серьёзность своих чувств к вам? Разве кто-то иной пошёл бы на такое ради вас? — Вряд ли, — согласилась Визерра. Она заправила ему за ухо пряди волос и повернула за подбородок лицо к свету, любуясь – наверняка сапфир в глазнице сверкнул в отблесках лампад. В основном Эймонд был чужд самолюбования, но порой, как сейчас, не отказался бы взглянуть на себя со стороны. Ещё до своего отбытия в промёрзший и пропахший пивом Винтерфелл, принц получил в подарок от своей леди сапфир ко дню именин. Визерра как-то походя прошлась по истории о легендарном Симеоне Звёздноглазом, потерявшего зрение и заменившего глаза сапфирами, а Эймонд уловил в этом намёк и вызов. Те несколько недель, что ему пришлось провести на свадьбе кузины Эйммы и лорда Старка, он мучительно долго думал над тем, правильно ли он понял любовницу и действительно ли стоит воплощать безумный замысел в жизнь, но, вернувшись в столицу, решился. Ювелир-квохорец подправил камень, сгладив углы и подогнав размер, а подкупленный мейстер, один из помощников Орвилля, вставил его в глазницу. Подобная операция, разумеется, вызвала скандал при дворе и переполошила всех, кого только можно: мать попеременно ругалась, в голос причитала и молилась за его выздоровление, венценосный брат ржал, как конь, дяди недовольно цокали языками, жена тихо плакала, когда думала, что он этого не слышит и не видит. Даже Эйрион подивился тому, каких дел натворил Эймонд, но важнее всего была реакция Визерры. Когда он после нескольких недель восстановления он впервые явился к ней, леди ахнула и выронила бокал с вином, стоило ей его увидеть, но не отвернулась. Несмотря на то, что они и прежде уже делили постель, тот раз запомнился принцу ярче и лучше всех – столь жарких ночей не было ни до, ни после. Впрочем, у них всё ещё было впереди. — Он вам идёт, мой принц, — довольно заметила Визерра. — Делает вас особенным. И опасным. Теперь я понимаю, почему эта легенда так популярна. — Я рад, что миледи довольна. — А вы сами? — Я счастлив носить его как знак вашего расположения. Правда, к его счастью, радости, любви и страсти примешивалось странное чувство, которое принц за последние месяцы так и не смог определить. Отчего-то время от времени, когда он сам смотрел на себя в зеркало, ему вспоминался череп с глазами из аметистов, которым похвалялся лорд Уллер перед тем, как освободить своего узника. Похож ли он теперь на этот череп? Илилеон сказал, что его пришлось бросить в разрушающемся замке, так что сравнивать было не с чем, и всё же… Странное, неуютное ощущение никуда не девалось. Чтобы отогнать его в этот раз, забыть и забыться, Эймонд хотел было снова поцеловать свою леди, но в этот момент дверь с грохотом распахнулась. — В этот раз вы даже до спальни не дошли – где ваши приличия? — возмутился Эйрион и сам же заржал над своим ханжеством. Эймонд нехотя отстранился и недовольно воззрился на друга и наставника, столь грубо нарушившего их уединение. Леди Визерра тоже была не слишком довольна появлением сына и раздражённо осведомилась: — Тебя не учили стучать? — Кто? Ты что ли? — пуще прежнего развесился адмирал. — Не тебе попрекать меня воспитанием, матушка. Бабушка с дядей, когда и развлекались с кем-то, делали это в дальних покоях, уж на это их хватало. К тому же, тебе не кажется, что это ужасающе пошло: стучаться в собственном доме? — Это простая вежливость, — возразил Эймонд. — В Дымной Башне ты тоже стучишься в каждую дверь, перед тем как войти? Принц открыл рот, чтобы огрызнуться, но леди Визерра его опередила: — Тебе что-то нужно? — Представь себе, да. Мне нужно, чтобы ты перестала терзать своего любовника хотя бы ненадолго, чтобы я мог с ним перемолвиться парой слов. — Перемолвься, я не помешаю. — Помешаешь, матушка, — с самой слащавой улыбкой из всех возможных ответил Эйрион и выжидающе уставился на неё. Поединок взглядов длился недолго. Визерра проявила благоразумие и, не став раздувать скандал на пустом месте, медленно поднялась с широкого лиссенийского дивана. — Я буду в купальне, — сказала она и демонстративно увлекла Эймонда в затяжной поцелуй, от которого он совершенно потерял голову, забыв, что они больше не одни. Но, как и всё хорошее, поцелуй закончился, и его леди ушла. Одежду она презрела, позволив мужчинам любоваться собой. Не успела дверь за ней до конца закрыться, как Эйрион, сверлящий её немигающим взглядом, пренебрежительно фыркнул: — Что за спектакль! — Его устроил ты, — напомнил ему Эймонд, свешивая ноги с другой стороны дивана. Светить снова вставшим членом не хотелось. Адмирал, судя по всему, манёвр его разгадал, потому что милосердно остался стоять там, где стоял. — Подумаешь, — снова усмехнулся он, — чего я там не видел? — Она же твоя мать. Это… не почтительно. — Лорд Тиланд тоже напоминает тебе о почтительности, не выходя из спальни вдовствующей королевы? Или ты думаешь, что между вами есть какая-то разница? — Я, по крайней мере, не беспокою мать по пустякам, — огрызнулся Эймонд. — Ну да, конечно. Знаешь, не тому, кто пользует шлюху, изменяя жене, говорить о почтительности. — Как у тебя только язык поворачивается называть леди Визерру… — Шлюхой? Легко, потому что я называю вещи своими именами. Она ведь ею и является. Раздвигает ноги ради собственного благополучия и веселья, потому что ничего больше не умеет. Нет, это невозможно! Сидеть и слушать эти наглые, бессовестные речи было выше его сил; принц вскочил и, обернувшись к адмиралу, гневно выпалил: — Послушай, я не собир… — Нет, это ты послушай, — голос Эйриона стал холоден, как сугробы под стенами Винтерфелла, а взгляд его был столь суров, что ноги Эймонда почти приросли к полу. — Визерра Илилеон – не Дева и уж точно не Матерь Небесная, которым поклоняются андальские рыцари. Её никогда не заботило ничего, кроме собственного комфорта и власти над мужчинами, которая тешила её самолюбие. Чем могущественнее мужчина, тем слаще была власть над ним. Папаша мой стал первым драконьим всадником, посетившим Волантис за двести лет, и уже одно это сделало его более великим, чем все триархи и все старокровные, которых она могла охомутать. Мать полезла к нему в штаны, несмотря на его колченогость, потому что он всадник Вермитора Бронзового Гнева, но стоило ему предложить ей сменить Волантис на Королевскую Гавань, как она послала его в Пекло. Потом, уже оказавшись в Тироше, она из кожи вон вылезла, чтобы заползти в постель к королю Узкого моря и всаднику Караксеса. На твою беду она повстречала тебя, всадника Вхагар, и умудрилась потерять всё, что успела получить. Ты пока что ничего из себя толком не представляешь, но пройти мимо человека, оседлавшего крупнейшего и старейшего дракона наших дней, она не смогла. К тому же, чем старше женщина становится, тем больше ей хочется завести молоденького любовника – это все знают. Думаешь, она любит тебя? Как бы не так. Она никого не любит по-настоящему, ни одного из своих мужчин, ни брата, ни мать, ни меня, единственного своего сына. Ты для неё всего лишь заплатка в её бесконечно пустой жизни. Игрушка, которой она вертит как хочет. Посмотри на себя – одной её глупой шутки хватило, чтобы ты порвал себе швы и вставил камень в глазницу. Если она скажет тебе шагнуть в жерло Драконьей горы, ты тоже шагнёшь без раздумий? И потом, неужели тебе не противно подбирать за собственными дядями? Ладно мой отец, но Деймон? Мне казалось, ты его ненавидишь. — Что за чушь… — Хочешь сказать, что я неправ? Ну, давай, возрази мне. Скажи, что это не так. Слова теснились на языке, слова злые, обидные, абсолютно неправильные и абсолютно неуместные. Не требовалось брать у мейстеров уроки риторики, чтобы раскусить эту безыскусную логическую ловушку. Эйрион как раз хотел бы, чтобы он сорвался, чтобы потом выставить его полным идиотом, незрелым ребёнком, недостойным ничего, кроме материнской опеки, поэтому Эймонд, насупившись, молчал. Молчал и запоминал сказанное. — Что, нечего сказать? — невинно поинтересовался между тем адмирал. Выждав пару мгновений, он усмехнулся, и весь строгий вид его слетел, как листва с дерева по осени. — Впрочем, молодец, что смолчал. Значит, моя мать ещё не все мозги тебе высосала через член. — Мне есть что сказать, — сухо заметил Эймонд. — Раз ты столь низкого мнения о своей матери, отчего ты позволяешь жить в твоём доме? — Я не настолько мелочен, чтобы выставлять дуру за порог из-за её дурости и распутства. Кроме того, дядя Джейгор просил за ней доглядеть, и бабушка тоже нашла в себе силы замолвить за неё пару слов. Мне это одолжение ничего не стоит, а они могут жить в Тироше со спокойной совестью. Если им угодно цепляться за этот мираж, я готов им в этом помочь – эдакое маленькое семейное одолжение. Есть что-то ещё, что ты хотел бы сказать мне в лицо, коль скоро мы так откровенничаем? — Ты хотел со мной поговорить. — А мы уже говорим, правда не о том, что нужно. Садись. С этими словами Эйрион обошёл диван и заглянул в оставленный на низком столике кувшин с вином. Видимо, в нём что-то ещё осталось, потому что следом адмирал удовлетворённо хмыкнул и, подняв его на вытянутых руках, пролил себе в рот тонкую тёмную струйку, казавшуюся теперь кровавой. Вся эта сцена выглядела настолько по-шутовски показушно, что принц не удержался от смешка. — Не смейся – поплавай с моё, ещё не такому научишься, — ответил Эйрион, и, не выпуская кувшина из рук, оглянулся, очевидно, выбирая куда бы присесть. Диван, на котором Эймонд лежал с его матерью не слишком его устраивал, поэтому он выбрал кресло у окна. Отдёрнув плотные занавески, лорд-адмирал распахнул его, пуская в комнату прохладу зимней ночи. От залетевшего в комнату свежего ветра затрепетали язычки пламени в лампадах, несколько даже погасли, и размеренный до того танец цветных пятен сменился бешенной пляской. Принц поёжился холода, но разбросанную по полу одежду подбирать не стал, чтобы не казаться неженкой, и снова сел. Эйрион начал не сразу – ему нравилось терзать собеседников неизвестностью. Какое-то время он разглядывал в окно зимний сад, голый, пустой, с осушенным на зиму фонтаном, и лишь снова отпив вина, всё так же по-позерски, адмирал соизволил спросить: — Что ты знаешь об архимейстере Вейгоне? Неожиданный вопрос сбил Эймонда с толку. Какое, в Пекло, дело Илилеону до давно мёртвого родича?! Разве стоило прерывать их с леди Визеррой, чтобы помянуть прошлое? Не сильно скрывая своё удивление, принц ответил: — Только то, что про него рассказывали дяди и мейстеры – я его не застал. Говорят, что он был очень умён и очень нелюдим. При Старом Короле успел побыть десницей и провести Великий Совет. Любил плеваться ядом и насмешничать, и привил это дяде Эйгону. Мать как-то сказала, что он терпеть не мог женщин – считал их тупыми. — Принцесса Сейра тоже про это говорит, — кивнул Эйрион. — Она даже сомневается, что он женщину голой видел. Я с ней не согласен – наверняка видел, раз умел врачевать. — Только она наверняка была мёртвой, — усмехнулся принц. — Вероятно. Септон Юстас выяснил, что ни один из его учеников в Цитадели Староместа, не может припомнить за ним никакого интереса к женщинам. Все эти держатели обета безбрачия порой бегают в бордели, делая вид, что не узнают по пути своих собратьев, спешащих туда же. А вот о принце-архимейстере таких слухов не ходило. Все столь яро убеждены в его отвращении к женщинам, что впору заподозрить его в мужеложестве, но и это его не интересовало – такие скандалы всегда на слуху. — Он был мейстером. Среди них встречаются такие, которым никто не нужен и все одинаково противны. — Справедливости ради, такие встречаются не только среди мейстеров, — заметил адмирал, качнув кувшином. — Я видал мужчин, не связанных никакими обетами и никак не изувеченными, но всё равно брезговавших плотскими утехами. Странные люди, и всё же они есть. Но я не о них. — Тогда о чём? — А ты ещё не понял? — удивился Эйрион. — Если нет, подумай. Как мы выяснили, мозги у тебя ещё остались. Принц хотел было бросить в ответ что-то резкое, но задумался и сам. О последнем из выживших сыновей Старого Короля Джейхейриса больше всего говорил дядя Эйгон, фактически выросший у него в Староместе. Колченогий Принц любил вворачивать архимейстеровы остроты и хлёсткие фразочки, ссылаться на него в вопросах экономики, в которой сам мало что понимал – для него Вейгон был непререкаемым авторитетом, почти отцом, насколько Эймонд мог понять своего тестя. О безразличии своего наставника к зову плоти принц вспоминал мало, то ли стыдясь этого, то ли считая это само собой разумеющимся, то ли Пекло знает почему ещё. Но сейчас Эйрион ни слова не сказал про принца Эйгона – только про свою бабку и мастера над шептунами. — Юстас, — осенило принца. — Что «Юстас»? — Почему септон копается в грязном белье мёртвого архимейстера? — Правильный вопрос, — удовлетворённо кивнул Эйрион. — И почему же? — Грязные истории? — Мёртвым они не повредят, а живым… Это вызовет неудовольствие моего папеньки, но не более того. Юстас хотя и шлёт письма о Таргариенах в Звёздную септу, должен понимать, что эти старые сплетни, если они вообще найдутся, никак не заинтересуют Его Святейшество. А вот новые, да ещё и про вдовствующую королеву… — Постой, он что?.. – Эймонд не поверил своим ушам. Мастер над шептунами шпионит за собственным королём ради Веры? Седьмое Пекло, и Эйгон это терпит?! — Ты не ослышался, но сейчас двурушничество нашего милого септона не имеет значения. Важнее то, почему его интересует архимейстер Вейгон. Адмирал выглядел довольным, как кот с кухонь Красного замка, дорвавшийся до свежих сливок. Наверняка он уже знал ответ и проверял Эймонда. Принц почувствовал себя глупым, и это снова его разозлило. — И почему же? — резко бросил он, и только потом понял, что повторил недавний вопрос самого Эйриона. — Не знаешь? Ну, ладно. Он ищет наших безымянных родичей. Таких, каким были я и дядя Джейгор, пока не выгрызли себе своё место. Таких, как наша леди Крапива. Бастардов драконьей крови. — Но… зачем? — Хотел бы я знать… — задумчиво ответил Эйрион. Поболтав кувшином, он допил остатки вина и поставил его на подоконник. — В любом случае, то, что кто-то решил перетряхнуть старые перины и простыни нет ничего хорошего. Особенно в том, что это делает такой человек, как Юстас. — Ты же сам говоришь, что, если у архимейстера Вейгона и обнаружатся бастарды, это ничего не изменит. — Пусть архимейстер Вейгон спокойно греется в своём Пекле. Зато простыни некоторых других Таргариенов лучше оставить в покое. — Если у дядей найдётся пара ублюдков, это же наоборот хорошо. Скандал пошатнёт позиции Белых и Чёрных. Дядя Деймон так рьяно ищет себе новых родственников – будет неловко, если он найдёт их не там, где ему бы хотелось. — Нет, всё-таки из-за моей матери ты отупел, — вздохнул адмирал. — Деймону наплевать на бастардов и уж тем более наплевать на тех, кто пытается его ими попрекнуть. Сильно ли ему помешала Кларисса Сэнд? О всяких дочерях прачек и сыновьях горничных и вспоминать бессмысленно. А знаешь, кому на это не должно быть наплевать? Твоему брату. Он-то служанками в последнее время не ограничивается. Король заткнул рот лорду Футли, лорду Кью, лорду Хайтауэру и боги знают скольким ещё рогатым мужам и обесчещенным отцам. Но на каждую дырку пробку не запасёшь. — Баратеоны, — догадался Эймонд. Лорд Штормового Предела почти в открытую подкладывал свою старшую дочь под Эйгона и, вроде бы, добился успеха в этом грязном деле. Все выглядели довольными: брат – грудастой и весёлой любовницей, леди Кассандра – королевским членом и местом при дворе, её отец – подарками короля и растущим влиянием. Но если вдруг королевская любовница понесёт, как поведёт себя лорд Боррос? Поднимет скандал? Заставит взять в жёны вопреки всем законам богов и людей? Запустит руку в казну ради компенсаций поруганной чести? Эйрион удовлетворённо улыбнулся и изрёк: — Ладно, может быть, ты ещё не безнадёжен. — Послушай, хватит этих намёков! — не выдержал Эймонд. — В конце концов, я принц дома Таргариенов, и твои слова – оскорбление! — А ещё мои слова – шутка, — фыркнул адмирал, — и если она оскорбляет дом Таргариенов, то я рад, что к нему не принадлежу. Тот, кого задевают пустые слова, не вправе претендовать на величие. «Пустые слова»! Как же! Пустые слова не говорят тем же тоном, каким дядя Эйгон расточает свои язвительные афоризмы, и не смотрят при этом так, будто собеседник – грязь под ногтями, как это делает Деймон. В Эйрионе все худшие и лучшие черты Таргариенов смешались в гремучую смесь, а он завёл привычку вести такие похабные речи! «Не принадлежу»! Конечно, а Эймонд в таком случае – верховный септон. — Давай остановимся на том, что Юстас лезет туда, куда его не просят, и делает то, чего ему делать не стоит, — заключил Илилеон, поднимаясь с кресла. — И что теперь? — Не знаю, это не мои проблемы. Я же не член Малого совета, чтобы решать такое сложное государственное дело. Если тебя это беспокоит, можешь порадовать братца «хорошими» новостями. Возможно, он даже согласится на время придержать своего дружка в штанах, чтобы не иметь проблем разом и с тестем, и с Верой. — Пожав плечами, адмирал двинулся к выходу из покоев. Уже у дверей, он бросил через плечо: — Это может показаться странным и лицемерным, но я правда жалею, что ты ввязался в эту историю. — Какую ещё историю? Ту, в которой я трахаю твою мать? — Какой детский аргумент. Не обольщайся – я был в ней глубже, чем кто-либо из вас, её любовников, сможет попасть. Но да, я про неё. Она не стоит ни твоих усилий, ни твоих… эмоций. Прости, но говорить о чувствах в отношении неё я не могу. Мой отец понял, какова она на самом деле – сложно сказать, рано это случилось или поздно. Деймон тоже понял, что даже как грелка в постели она весьма сомнительна. В данном случае не грех последовать примеру твоих дядей. С этими словами он вышел вон, оставив Эймонда в выстывающей горнице одного. Едва адмирал скрылся, принц встал с дивана, закрыл окно и только тогда понял, что он дрожжит. Холод тому был причиной или странный и неприятный разговор с другом и наставником? Скорее, всё вместе. От последнего пожелания адмирала на душе стало противно. Как будто Эйрион не знал, какого мнения принц о своих дядях! Знал, знал, всё он знал! И намеренно колол этим Эймонда. Зачем? Чего он хотел этим добиться? Видимо, как не хорохорился бравый пират, его всё же уязвляло, что леди Визерра нашла себе любовника моложе, чем он сам. Все эти насмешки – от потревоженного самолюбия, только и всего, а значит на них можно не обращать внимания. А вот слова Эйриона про Юстаса следовало запомнить. Дед сумел бы найти способ распорядиться этим знанием, причём наверняка не только против самого септона. Что же до брата… Едва ли Эйгон к нему прислушается – скорее всего высмеет и пошлёт в Пекло, – но предупредить его следовало: таков был долг брата и верного вассала. Если он не примет его слов во внимание, то Отец Небесный ему судья, а совесть и руки Эймонда останутся чисты. Приняв решение, довольный собой принц хмыкнул, а после растёр озябшие плечи и поспешил согреться в купальнях леди Илилеон.

***

Лорд-адмирал Эйрион Илилеон Дождавшись окончания очередной не то заунывной песни, не то декламации с подвываниями, Эйрион выскользнул из Овального зала Архонтского дворца на балкон. Тяжёлый полог занавесей из чёрного бархата отрезал его от творения отца-музыканта, переложившего «Прощание с Валирией» на музыку собственного сочинения. Поэма Эйнара Изганника была занимательна, музыка Эйгона Колченогого довольно приятна и гармонична, но вот исполнение… Его можно было бы поручить профессиональным певцам – в Тироше их было довольно, – в конце концов, отец мог поучаствовать в этом сам – что ни говори, а голос у него был неплох. Однако вместо этого он предпочёл пойти на поводу у королевы Алиссы, устроив семейное представление, где семья короля Тироша, их родичи из Белых и узкий круг приближённых развлекали сами себя. В итоге роль Дейнис Пророчицы досталась королеве, а братец Эймон стал Геймоном Великолепным. Наследник Драконьего Сердца справлялся ещё сравнительно неплохо, когда не пытался играть, а просто пел, но вот Её Милости в юности явно перехваливали, раз она сочла себя способной петь и выступать перед публикой. Там, где партии полагалось быть возвышенной, тревожной и трагичной, у Алиссы получалось натянуто и потому смешно. Внимать такому с почтительным и внимательным видом было откровенно тяжело. Насколько мог судить адмирал, за продолжительным проигрышем-отдыхом должна была последовать Песнь Геймона, в которой тот гневался на слепую судьбу, поразившую его родину и навек разлучившую его с любимой. Эйриону даже было немного интересно, как брат справится с нею, но, чтобы перенести посредственную игру, ему требовалось немного подышать и много выпить. Просторный балкон выходил во внутренний сад дворца за Чёрным Рубежом. Несмотря на то, что ночь уже давно опустилась на Тирош, в саду было светло – с наступлением темноты здесь было принято зажигать светильники не только в домах, но и снаружи. В особняке Илилеонов, соединённым с дворцом мраморным мостом, тоже имелся свой сад, и он почему-то даже сейчас нравился Эйриону гораздо больше дворцового. Возможно, дело было в том, что в далёком детстве, казавшимся теперь совершенно другой жизнью совершенно другого человека, дядя Джейгор или бабка изыскивали время, чтобы погулять с маленьким Эйрионом под кронами апельсиновых деревьев, а дядя там же впервые дал ему в руки меч. Пусть деревянный, пусть игрушечный, но меч, и сам показал первые приёмы. Что ещё нужно мальчишке, чтобы ощутить внеземное счастье? Всеохватывающий восторг от детского ощущения собственного могущества – с таким-то грозным оружием! – не забылся со временем, пусть и потускнел, но ради этого лёгкого чувства ностальгии порой можно было вернуться под не совсем свою и всё же не совсем чужую крышу. То, что не он один вышел проветриться, Эйрион понял сразу, но демонстративно не стал смотреть в тот угол – приличия требовали, чтобы его невольный собрат по побегу от музыки мог сохранить лицо и удалиться. Однако этим собратом оказался Деймон Таргариен, а он всегда плевал на приличия и правила. — Тоже решил освежиться? — хмыкнул король Тироша. — Да, — с готовностью ответил адмирал. — Говоря откровенно, я не большой поклонник такой музыки. Песни попроще как-то душевней. — Проблема не в музыке и не в песнях, а в том, кто их поёт. — Её Милость… — Не умеет петь и ещё хуже умеет притворяться, — отрезал Деймон. — Не смотри на меня так укоризненно, адмирал. Достоинство отца – знать недостатки своих детей. Моя старшая дочь не актриса, что бы она себе не навоображала. — А что насчёт достоинств детей? — Достоинства и недостатки – две стороны одной монеты. Можно смотреть только на профиль короля, но знать о том, что на обороте изображён дракон тоже надо. — То же можно сказать и про сторону с драконом, — поддержал аналогию Эйрион. С Деймоном было интересно общаться: разговоры с ним каждый раз казались адмиралу тайным, замаскированным поединком. Редкие беседы с отцом более откровенно напоминали пикировки и были по-своему интересны, но вот король Тироша – совсем другое дело. — Несомненно, — согласился тот. — Но ты, кажется, удивлён моей честностью? — Немного. — На самом деле не слишком, но принцу-деснице об этом знать не обязательно. — Идеализация детей – удел добросердечных матерей. — В таком случае у меня матери всё равно что и нет. Деймон рассмеялся. — Не припомню и раза, чтобы леди Визерра сама вспомнила о тебе. — Ей и не за чем, — пожал плечами Эйрион, — я же не Эймонд. — И хвала всем богам – хватит дому Таргариенов и одного такого идиота. До сих пор не могу поверить, что этот придурок вставил себе камень в глазницу. — Представьте, как я удивился. А ведь я его спасал из Пекла… — Зря, на самом деле. — ...после наших тренировок он казался мне почти нормальным. Конечно, ни один освобождённый из плена после пыток никогда по-настоящему не станет нормальным, но этот его поступок меня удивил. — Вот он – разочарованный учитель, — хмыкнул Деймон. — Как хорошо, что мне это чувство незнакомо. Оруженосец из него был так себе, так что слишком глубоко он в моих глазах не пал – некуда. Хотя, можно ли считать за глубину падения бесконечное спотыкание в луже дерьма? — Вероятно. Позвольте спросить: вас удивляет только его сапфир? — Или то, что он подобрал мою бывшую любовницу? Нет, это-то как раз меня не удивляет. Подобное тянется к подобному. — Тогда неудивительно, что мать не смогла прилепиться к отцу, а потом и к вам. — Ещё бы. Разговоры о непутёвой матери вызывали нечто подозрительно напоминавшее раздражение. Вечер и без того выдался посредственным – честно слово, лучше бы с моряками в трактире выпил! – поэтому Эйрион решил пренебречь интересами Деймона, которому явно нравилось ругать бывшего оруженосца и бывшую любовницу, и заговорил с ним о делах. — Я выполнил ваше пожелание относительно делишек септона Юстаса, — сообщил адмирал. — Теперь Эймонд о них знает. Думаю, лорду Отто он уже о них поведал, да и двору растрепал. — В Пекло Отто, и двор туда же, — с наслаждением отозвался десница. — Важнее, что наш полу-Звёздноглазый принц теперь будет считать всех септонов лжецами, притворщиками и двурушниками. — Неуравновешенный придурок верхом на крупнейшем драконе, не доверяющий союзникам своего брата, — кивнул Эйрион. — Если бы я не знал, что он вырос таким сам по себе, я бы решил, что это всё часть вашего плана. — Иногда частью плана становится безучастие. Проклятье, поверить не могу, что я говорю как мой брат. — Нет ничего плохого в том, чтобы говорить философские банальности. Главное не слишком в них верить. Не требовалось читать старинных трактатов, чтобы понять простую истину: нет более действенного способа победить врага, чем посеять раздор в его стане. Конечно, древние давно записали эту банальность красиво сформулированной стратагемой, но познать её самому и, что важнее, лично реализовывать её было гораздо приятнее. Главное преимущество Зелёных заключалось в обладании Вхагар, но вот её всадник… Мнительный, нервный, вспыльчивый, непримиримый принц Эймонд, пренебрегающий собственной женой ради возрастной леди-куртизанки, был острым мечом с добела раскалённой рукоятью. Да, головы такой мог рубить исправно, но его ещё нужно было удержать в руках. До сих пор партия Зелёных позиционировала себя как последовательных сторонников и защитников Веры в Семерых, что на контрасте с переизобретённым валирийским язычеством принца Драконьего Сердца закономерно добавляло привлекательности королю Эйгону Третьему в глазах лордов и черни. Поддерживать репутацию благочестивого государя ему приходилось в основном щедрыми подарками септонам, ибо воздержанием, умеренностью и смирением он не отличался (впрочем, как и его якобы набожная матушка), но этого хватало, чтобы проповедники восхваляли его с братьями и науськивали тёмных прихожан против его дядей. Пропаганда работала: верующие верили в то, что им говорили, Зелёный Король и его люди этим пользовались, полагаясь на ресурсы Звёздной Септы, но тут очень уж удачно подвернулся септон Юстас с его двурушничеством и доносами Верховному септону. Теперь дни мастера над шептунами в Малом совете, да и на этом свете тоже, были сочтены – даже Отто Хайтауэр не станет защищать того, кто пытался быть слугой двух господ, а уж Деймон и подавно. Но не так была важна уже предрешённая гибель Юстаса, как её последствия. Хайтауэры в Королевской Гавани и Данстонберри – Отто, его дети и их прихлебатели, – теперь поневоле будут осторожничать с остальными септонами, а при учёте традиционного покровительства, которое оказывают Хайтауэры в Староместе Вере, это грозило как минимум недопониманиями между ветвями одной семьи. Чтобы понять, чем грозят такие «недопонимания», достаточно было взглянуть на королевский дом. Конечно, Хайтауэры догадаются держаться вместе, коль скоро они уже крепко повязаны с одним и тем же Таргариеном, но затаённые обиды и уверенность в собственной правоте рождают ошибки, цена которым – победа в битве, а то и в войне. С Эймондом всё было ещё любопытней. Если его мать и дед ещё и будут хранить внешние приличия в отношениях с Верой, то от принца Дымной Башни ожидать такой деликатности не приходилось. Если принц «правильной» ветви Таргариенов начнёт препираться с септонами и вытирать ноги об их мнение, то как здесь не поселиться сомнениям о том, действительно ли Зелёные так уж отличаются от Чёрных и Белых? С Эймонда станется в каждом святоше видеть очередного Юстаса, что-то вынюхивающего и непременно доносящего в Звёздную септу лично на него. Кто знает, что ему после этого взбредёт в голову? Эйрион не слишком бы удивился, если бы тот вздумал повторить триумф Мейгора Узурпатора с септой Поминовения и направить Вхагар на Старомест, чтобы решить все вопросы с Верховным септоном раз и навсегда. Наверняка Эймонда удержали бы от такого шага и отговорили, но не одному адмиралу придёт такая мысль в голову, а драконий всадник, которому нельзя доверять, на которого нельзя безоговорочно положиться, которого нужно всё время держать на коротком поводке, утрачивает свою ценность для союзников. Конечно, взаимной подозрительности Зелёных и Веры, равно как и сумасбродности принца Эймонда было недостаточно, чтобы рассчитывать на победу в грядущей войне, и Деймон не мог этого не понимать. Пусть это всего лишь два отдельных камня на его чаше весов, но они были далеко единственными. Кажется, в Семиконечной Звезде что-то сказано, про разбрасывание и собирание камней; в таком случае, Деймон и Чёрные вместе с ним давно и старательно их собирали, чтобы затем забросать, забить ими тех, кто много лет назад обставил их в придворной борьбе, и всё это делалось с улыбками и заверениями в верности, почтительности и родственной любви. Воистину, такая игра вдолгую достойна восхищения, в ней нестыдно и самому прикинуться подобранным камнем. — Кстати, про Юстаса, — вспомнил принц-десница. — Ты выяснил, почему его так интересовал архимейстер Вейгон? — Очевидно, его интересовали возможные бастарды архимейстера, — фыркнул Эйрион. — Только вот незадача – архимейстер Вейгон был святее многих собратьев нашего септона-шептуна. — Если бы это и правда было так, то он бы не стал так остервенело перетряхивать грязное бельё. — Конечно. Но все совершают ошибки, и ваш дядя не исключение. Бастард у него всё-таки был. — В самом деле? — Король Тироша удивлённо вскинул брови и воззрился на Эйриона. Что, правда не знал? — Да. — Вот уж не ожидал… Ну, дядя! — Десница усмехнулся и снова облокотился на каменные перила балкона. — И Эйгону-то ничего не сказал, а ведь он с ним общался больше всех! Брат бы не утаил этого скандала, если бы докопался до него. — Вполне вероятно, архимейстер сам этого не знал. Возможно, он даже не допускал возможности, что у этой связи были последствия. — Ну, и что же? Бастард нашёлся? — Да. На Драконьем Камне. — Неудивительно. — Леди Крапива… Прошу прощения, мой принц… — Меня это не оскорбляет, — отмахнулся Деймон. — Всё лучшее в ней стекло по бёдрам её матери, а оставшееся… Одно слово – крапива. — Как пожелаете. Леди Крапива сумела получить доступ к информации, добытой Юстасом – на Драконьем Камне ему помогал назначенный по велению вдовствующей королевы септон. Как, может быть, известно принцу, кастеляны замка всегда вели учёт денег, которые Таргариены выделяли на подарки женщинам, которые грели им постель. — От меня там тоже есть пара строк, — кивнул принц-десница. Строк была отнюдь не пара, но речь сейчас шла не о бастардах Порочного Принца. — Юстаса заинтересовала одна старая запись, сделанная на высоком валирийском в одной из предыдущих учётных книг. Она оказалась задвинута другими книгами и про неё забыли, пока Юстас не начал копать. Обычно в таких записях прежде имени бастарда указывалось имя его матери, которой причитался подарок. Иногда имени ребёнка не указывалось, но в этот раз всё было наоборот: в той строке было указано, что в четвёртый день десятого месяца 90 года от Завоевания родился мальчик по имени Ульф, отданный на воспитание в семью моряка из Драконьей Гавани. И тут начинаются странности. — Имя матери не указано? — Нет. Зато рядом с именем мальчика есть пометка: «простыни измараны чернилами». Видимо, тогдашний кастелян был самоуверенным остряком, раз не упустил случая поглумиться над пролитым Таргариенами семенем. Надо полагать, что именно она натолкнула Юстаса на мысль о том, что этот Ульф – бастард архимейстера Вейгона. Но это ещё не всё. — Не всё? Я уже не знаю, что представить дальше. — Помимо выплат семье моряка, которому отдали младенца, есть также пометка о щедром, чрезвычайно щедром пожертвовании обители Матери. Угадаете, какому именно? — Можешь ещё раз меня удивить. — Это одна из обителей Староместа. Вы можете сказать «и что с того, ведь их там десятки», и будете правы. Вот только это обитель, в которой была настоятельницей септа Мейгелла. — И что с того? — повторил Деймон. — Деньги выписали ей, потому что она была Таргариен и могла помолиться за грехи брата. — Если позволите, за других она не молилась. — К чему вы клоните? — Это всего лишь предположение… Проверить его у меня пока не представилось возможности. Но я напомню вам, Ваша Милость, что и архимейстер Вейгон, и септа Мейгелла в том году были в Староместе, как и годы до этого, и им обоим не было и тридцати лет. — Хотите сказать… — Принц аж выпрямился от неожиданной догадки. — Согрешил не только дядя Вейгон, но и наша святая тётка? — Я могу это допустить. У Юстаса наверняка есть возможность это узнать определённо – если септа Мейгелла согрешила и родила в тайне, то должна была удалиться куда-нибудь, сказаться больной, чтобы избежать большого скандала, а о таком затворничестве или бегстве могли остаться сведения. — Вот оно как… — задумчиво протянул Деймон. Фиалковые глаза его прищурились, а лицо приобрело хитрое выражение. — И где сейчас этот Ульф? — Там же, где и все годы до этого, — пожал плечами адмирал, — в Драконьей Гавани. Насколько можно судить из донесений септона, ничего толкового из него не вышло: так, пьянь подзаборная. — Как низко пала драконья кровь. Зато он точно сын Вейгона – тот тоже любил выпить. Правда, архимейстер был привередливым ценителем, но где сын простого моряка, а где лучшие из арборских вин? — Всё гораздо проще, мой принц. Когда ты сам ни на что не годен, всё, что тебе остаётся – пить. Это трусость, лень и низость, но для многих это выход. Но даже из таких людей, как Ульф, можно извлечь пользу. Говорить об этом вслух не было нужды. К мысли о том, что бастардов Таргариенов можно использовать к собственной выгоде, Деймон пришёл первым – дядя Джейгор, да и сам Эйрион были тому ходячими примерами. — И всё-таки, если твоя догадка про отца и мать этого Ульфа правдива, то это чистая драконья кровь, — заключил он. — Даже если он пропащий пьяница, оставлять это без внимания – расточительство. И много ли Юстас нашёл таких… проросших семян? — У него есть список с несколькими именами, но я знаю не все, — признался Эйрион. — Он держит его при себе, и Крапиве не удаётся в него подсмотреть. Септон хочет купить этим списком себе помилование за доносы в Звёздную септу. Считает, что король сделает из этих людей своих верных драконьих всадников. — Наивный старик. — Говоря откровенно, будь я на месте вашего племянника, то выслушал бы его, забрал список, убедился в том, что он не врёт, а после казнил бы за измену. Без права на ссылку на Стену. — Говоря откровенно, я не понимаю, что мешает нам поступить также, — в тон адмиралу ответил Деймон. А вот и оно – настоящая цель этого разговора. — Я не буду спрашивать тебя сможешь ты это сделать или нет – сможешь. Я хочу, чтобы ты избавили нас от этого святоши и добыл мне даже не этот его список, а людей, что в нём названы. Чем скорее, тем лучше. В награду получишь кресло мастера над шептунами в Малом совете, но, предупреждаю, от адмиральства тебе придётся отказаться. По крайней мере на время. — Это щедрое предложение, — честно ответил Эйрион после тщательно выверенной паузы. — Почему я? — Потому что ты справляешься с этими тайными делами лучше Юстаса и лучше многих моих соглядатаев. И ещё потому, что моему брату придётся сидеть напротив тебя в Малом совете. Не могу дождаться, чтобы увидеть, какую кислую рожу он скорчит. — Принц Эйгон будет возражать. — Не будет, — отрезал десница. — Особенно, когда Отто согласится – он-то считает, что ты ему полезен. Не будем его пока в этом разочаровывать, хорошо? — Как пожелает мой принц, — Эйрион почтительно склонил голову. — Но кто тогда станет лордом-адмиралом? — Малентин Веларион. Думаю, старое братское соперничество немного расшевелит нашего Морского Змея, а то он совсем захирел. — Захочет ли лорд Малентин менять Ступени на залив Черноводной? — А кто его спросит? — удивился Деймон. — Эта рыба пузыри пускает только по моему приказу. Разлука с женой сделает его исполнительнее. — Я вижу, что вы всё предусмотрели. — Иначе никак. — В таком случае мне ничего не остаётся, кроме как исполнить ваш приказ. Я выйду в море завтра же утром. Если повезёт, обгоним завтрашний шторм на полдня. — Дерзай, — хмыкнул Деймон и хлопнул пока ещё адмирала по плечу. — Впереди тебя ждёт ещё большая награда. А я пока что вернусь назад к этой музыке, иначе меня не простят. — Уверен, Её Милость будет великодушна, — улыбнулся Эйрион. — О, в этом нет сомнений. А вот её мачеха – едва ли. Алисса простит и забудет, а Рейнира… Король Тироша не договорил – только многозначительно ухмыльнулся и скрылся за тяжёлой занавесью. Улыбка сползла с лица адмирала только когда бархатный полог перестал колыхаться. Забрать у него море – жестоко, и этой жестокости нельзя забыть. Но с точки зрения Чёрных этот шаг абсолютно логичен, в этом их упрекнуть нельзя. В сложной игре на повышение они сделали ставку на него, позволяя ему продвинуться всё дальше и выше. Пусть вступая в войну с Волантисом, Деймон не знал о нём, но благодаря этому конфликту Эйрион Илилеон получил возможность избавиться от безумца Риндуна и захватить власть не только над его флотом, но и подчинить себе Лис. Затем Деймон устроил его возвращение в Вестерос, сделал его лордом драконьей крови и лордом-адмиралом королевского флота. Теперь он вознамерился посадить Илилеона в Малый совет, суля при этом ещё большую награду, мотивируя его оставаться верным Чёрной партии. Обернувшись ещё раз на сад, будто бы и не тронутый начавшейся в Вестеросе зимой, адмирал последовал за принцем-десницей. В полутёмном Овальном зале царила полутьма, лишь у импровизированной сцены горели расставленные полукругом чаши светильников, придавая всему происходящему должный трагичный эффект. На многочисленных диванах расположились жадно внимающие музыке и песням Таргариены во главе с королём и королевой Тироша, их многочисленный выводок, дядя Джейгор с женой (их разделяли трое собственных детей и несколько подушек), лорд Лунной Гавани Малентин Веларион с женой леди Джоханной (знаменитая красота Чёрного Лебедя уже начала увядать, но бывшая куртизанка принимала это с достоинством), его брат Рогар, леди Лейна Веларион с младшим сыном. Полностью растворившийся в своём творении, принц Эйгон расположился в стороне вместе с музыкантами, то и дело меняя арфу на скрипку или лютню, чтобы самому сыграть главную партию. «Прощание с Валирией» – плач Эйнара Таргариена по сгинувшей родине, недурно сложенная поэма, в нескольких песнях которой лорд Изгнанник изложил свою интерпретацию событий и то, как по-разному на неё реагировали члены его дома. Песнь Дейнис состояла из заунывнейших пророчеств, довольно туманно предрекающих гибель Валирии. Юная гела, сама до усрачки напуганная собственными снами, упрашивала отца бежать как можно дальше и тот, в конечном итоге сдавался под её неожиданным напором, хоть так и не поверил дочери до конца. Песнь самого Эйнара описывала прощание с Градом Валирийским, оставляемым, как предполагалось, на время. Её пронизывала безысходная тоска от расставания, которую сменяли ужас и отчаяние от того, что всё напророченное Дейнис сбылось, и злость на архонтов Валирии, не внявших их предупреждениям, когда ужасное и непоправимое всё-таки случилось. Песнь Геймона, завершавшая большую триаду поэмы, состояла их трагичных романтических бредней молодого драконьего всадника, считавшего себя всесильным. Сорок архонтских домов практиковали многожёнство, выдавая своих наследников за их сестёр, ради чистоты крови и сохранения наследства, и вместе с тем подыскивая им невест из других великих семей. Обручённый с Дейнис из семейного долга, Геймон вытребовал у отца разрешение жениться на давней своей возлюбленной геле Элейне, которая, естественно, не захотела отправиться с ним в добровольное изгнание. Молодой эйкс оставил уговоры, полагая, что тревога была ложной и он в скором времени к ней вернётся, но на самом деле расстался со своей «настоящей» невестой навсегда Узнав о трагедии Града Валирийского, молодой эйкс рвался к возлюбленной, чтобы найти её или воссоединиться с ней в смерти, и его семье стоило больших трудов отговорить его, когда он уже едва ли не в седле сидел. Геймон смирился, но проклял и Рок, и жестокость всех богов известного мира, допустивших гибель Валирии и его милой Элейны, и даже Дейнис, свою будущую жену, за то, что стала горевестницей. За тремя песнями большой триады следовало одиннадцать куда менее масштабных песен, сложенных Эйнаром от лица нескольких его жён, братьев и бастардов, ничего особенного к общей истории не добавлявшие. На взгляд самого Эйриона какими-либо литературными достоинствами обладала разве что Песнь Геймона: песни его сестры и отца тонули в бессильном унынии и тоске, в то время как сам он хотя бы пытался бороться. Пусть он и проиграл Року, но горевший в эйксе драконий гнев за то, что его лишили причитавшейся ему судьбы, хотя бы как-то отзывался в душе адмирала. Не со всем он мог согласиться, но его строфы хотя бы можно было слушать и читать. Илилеон опустился на своё прежнее место рядом с бабкой. Принцесса Сейра заметно сдала за последнее время, но ум её оставался всё также остёр, а неуёмная энергия позволяла ей по-прежнему добывать золотых драконов для тирошийской казны. С экономикой и политикой она справлялась куда лучше, чем с воспитанием детей; впрочем, бабушка из неё вышла не самая худшая. Эйрион не был дураком и, узнав в отрочестве о судьбе своего погибшего дяди Мейриса, быстро смекнул, что для старой принцессы он оказался всего лишь заменой безвременно погибшего и недолюбленного сына, но даже такая лицемерная любовь была лучше слепого безразличия матери. — Ну, как? — шёпотом уточнил Эйрион, склонившись к плечу бабки. — Ничего не упустил, — тихо усмехнулась она, и длинные, тяжёлые серьги в её ушах звякнули цепочками. — Но играет твой отец славно, я всегда это говорила. Принцесса Сейра много о чём так говорила, и далеко не всегда это было правдой, но её снисходительный внук прощал ей такую малость, как желание быть правой в чём-то совершенно несущественном, пусть даже это являлось чистой воды лицемерием. У всех правил должны быть исключения. Братец Эймон вышел в освещённое чашами светильников пятно, печально понурившись, но вот отец резко оборвал аккорд, остановив дребезжание струн арфы, и юный принц, вскинув голову, обвёл гневным взглядом зал и запел. Высокий валирийский у него был хороший, настолько правильный, что становилось то ли завидно, то ли тошно, то ли и то, и другое разом. Адмирал привык слышать безмерное множество самых разных языков, наречий, диалектов, говоров и акцентом, и классическая речь Валирии, на которой говорили промеж себя Таргариены, ему не давалась. Тирошийским, равно как и общим языком андалов, Эйрион владел в совершенстве, волантийскому ему научила бабушка и её старая служанка, нянчившая её внука, но говорить на высоком валирийском так же чисто, как это делал отец и единокровные братья с сёстрами, у него не получалось. Это не создавало для него никакого неудобства, и адмирал не раз говорил самому себе, что утончённое знание языка – пустое книжничество, которым преисполнялся Колченогий Принц, не имело никакого смысла, цели и удовольствия, но… Но следовало избегать самообмана: уже то, что ему приходилось повторять это внутреннее заклинание несколько раз, говорило о многом. Меж тем брат пел о том, как корил себя эйкс Геймон за то, что оставил свою возлюбленную, как ярился и швырял проклятья в глухое небо, затянутое тяжёлыми чёрными тучами, озаряемыми далёкими красными сполохами безжалостной катастрофы, поглощавшей и Элейну, и её семью, и весь Фригольд. Получалось у Эймона неплохо, гораздо лучше, чем у королевы, его даже можно было слушать без внутренних кривляний и насмешек. Но вдруг кое-что непонятное на сцене бросилось Эйриону в глаза. Скосив глаза на бабку, адмирал увидел, что для неё ничего не изменилось: принцесса Сейра продолжала внимательно следить за сценой, тихонько в такт постукивая пальцем по широкому серебряному браслету на тощем запястье другой руки. Старуха ничего не замечала, но едва ли из-за в том следовало винить её упавшее зрение. Мельком оглядев зал, Эйрион убедился лишь в том, что никто ничего не замечал. Или делал вид, что ничего не замечал. Моргнув, Эйрион снова уставился на поющего братца, на сей раз недовольный сам собой. Что же… В этот момент королева Алисса, до того стоявшая в углу импровизированной сцены, снова шевельнулась, сделав несколько шагов вперёд. Нет, она и не думала выходить вперёд, только чуть сменила позу, но этого хватило, чтобы привлечь внимание Илилеона. И не только его. Геймон, точнее, Эймон в его роли, пел о разбитом сердце и невозможности быть вместе, даже ради того, чтобы разделить последнее мгновение, но пел он, смотря в глаза Дейнис, точнее Алиссы. Всё было абсолютно неправильно: Геймон из «Прощания с Валирией», особенно из этой её части, терпеть не мог сестру и винил её в самом Роке и в том, что он оставил по её вине возлюбленную. И всё же сейчас Эймон смотрел на Алиссу, словно она была не Дейнис, а той самой гелой Элейной. Несовпадение этой домашней постановки и текста, знакомого Эйриону – вот что было не так, вот что вызывало у него столь острое чувство противоречия, что он сначала его почувствовал, и лишь затем осознал. Что ж, видимо, он всё-таки даже про себя умудрился перехвалить братца, и тот всё запорол. С матросами на палубе в море или во время битвы такое порой случалось – стоило только адмиралу для поддержания боевого духа кого-то похвалить, он обязательно тут же совершал ошибку, и хорошо, если расплачивался за неё только он один. Вдруг всё стало на свои места, словно невидимая рука сложила россыпь цветных камешков в единую мозаику. Его единокровный брат-бестолочь был просто влюблён в королеву, поэтому ему и Эйнар Изгнанник с его поэмой, и отец с его постановкой были не по чём. Тут же вспомнились тихие шепотки, которые собирала для адмирала в Красном замке Крапива. Мол-де, во время поездки на Север на свадьбу сестры королева Алисса слишком уж близко общалась со своим кузеном. Никто не мог сказать ничего определённого (здесь, вероятно, поработали уже шептуны Деймона, старавшиеся не допустить скандала), тем более не было никаких доказательств, но слухи не брались на пустом месте. Во время выездов они держались рядом, во время бесконечных пиров принц Эймон в какой-то момент неизменно оказывался подле королевы, и она сразу становилась добрее и веселее. Самым главным обвинением были совместные полёты на драконах, но, на взгляд Эйриона, это было редкостной чушью: драконам, как и лошадям нужна была разминка, к тому же далеко не всегда принц и королева летали одни и не всегда вместе. Крапива пошла дальше, и на основании этих совместных полётов сделала вывод, что раз Красная Плясунья и Орбарис летают вместе, значит, они составили пару, а значит парой являются и их всадники. В пользу своего предположения она приводила примеры Вермитора и Среброкрылой, Караксеса и Сиракс, но стройная теория посыпалась после одного-единственного уточнения, сделанного Илилеоном: и Плясунья, и Орбарис являлись самками, и потомства сами по себе завести не могли, а значит и танцы их не могли быть брачными. Говоря откровенно, эти сплетни занимали адмирала куда меньше, чем новости о розысках Юстаса. Ни для кого не было тайной, что Алисента Хайтауэр недолюбливала невестку, и эта нелюбовь была взаимной. С учётом того, что в отправившейся на Север с Алиссой свите имелись несколько человек, служивших именно вдовствующей королеве, а не королеве действующей, вероятность оговора и намеренного очернения репутации последней и заодно наследника Драконьего Сердца была немалой. Предпринимать что-то в этом отношении Эйрион не собирался – самовольно и безвозмездно решать мнимые или реальные проблемы дяди и отца он не желал. И всё-таки бездарные и озлобленные завистники чужой молодости не врали или, по крайней мере, врали не до конца. Чтобы смотреть на женщину с таким обожанием и петь при толпе зрителей только для неё, причём так, чтобы это было заметно со стороны, требовалось либо быть очень хорошим актёром, либо действительно её любить. Лицедей из братца Эймона был, если и не самый плохой, то определённо не лучший в Тироше, а значит, приняв во внимание все слухи, сплетни, инсинуации и собственные сегодняшние наблюдения, оставалось лишь признать, что он действительно влюблён в королеву. Вероятно, даже взаимно. Стало быть, король уже рогат. Интересно, как давно? Вряд ли раньше этой свадьбы в Винтерфелле. Эйрион всё ещё не до конца уверовавший в то, чему стал свидетелем, покачал головой и не удержался от смешка, который пришлось маскировать кашлем. Что за сыновья были у короля Визериса? Один не пропускал ни единой юбки и дошёл до того, что ему начала изменять собственная жена, второй утешался в объятиях возрастной шлюхи, годящейся ему в матери, а третий? Интересно, насколько порочным в этом отношении вырос принц Дейрон. Хотя, может быть, он-то как раз благочестиво и уныло верен своей леди Ланнистер? В некотором роде это тоже порок. Что же до королевы и её принца… Во-первых, надлежало всё хорошенько проверить и убедиться, что слухи действительно не врали; в конце концов, то, что видел сегодня Эйрион, ему могло и привидеться, как мираж на горизонте, а разумный человек никогда не станет строить суждения, основываясь на ложных выводах. Во-вторых, над этой ситуацией следовало подумать и понять, как далеко всё зашло. И как это можно обернуть к своей пользе.