Береги душу смолоду

      Далеко-далеко, почти на самом краю земли, было царство тёмное. Небо там чёрное, солнце ясного не бывает, трава зелёная не растёт, реки не текут — все во тьме живут, лишь одинокая луна сияет и освещает мертвую землю ту. Царствовала там царица, красна девица, краше всех девиц на Руси, но одолела её кручина страшная, и никогда она не улыбалась, никогда не смеялась, словно сердце её ничему не радуется. Голубушка несчастная! Тщетно снадобье от её избавления она искала: святое слово не помогает — свеча внутри погасла, уж более ничем не зажечь её! Пустота внутри сгустилась, и победу одержала сластолюбия страсть.       Царица везде усладу искала и не находила. Горькая печаль въедалась в сердце: как червь съедает яблоко, так и сердце её — огрызок. Всё более царица становилась холодна и мрачна, так и земля её опустошалась. Всё более былая доброта жестокостью сменялась, и любовь народная страху уступила. Реки красными сделались, вороны кружились и карканьем своим смерть приглашали.       Долго мучилась царица — ничего не помогало. Везде её скука одолевала, и даже зло ей надоедало, а меж тем чернело серебро. И вот не выдержала она и послала гонца своего по всей земле Русской с таковыми словами:       — Кто сможет развеселить меня и кручину из сердца моего прогнать, того обогачу, на том женюсь и царство своё отдам!       Дала красна девица, чёрная царица, гонцу коня волшебного, сильного и могучего. И поскакал гонец весть ту разносить по всем уголкам. Конь несётся, словно сокол летит; скачет через моря и океаны, выше дерева стоячего, выше облака ходячего. Спешит добрый молодец помочь царице своей, из царства тьму прогнать.       Скачет месяц, скачет два, скачет три. Объявляет везде гонец волю царицы люду крестьянскому, городскому и царскому. Возвратился гонец в тёмное царство своё спустя годы и лета, низко поклонился и сказал:       — Исполнил волю твою святую, царица моя. Себя и коня не жалел. Побывал я во всех землях русских: и на севере, и на юге, и на западе, и на востоке — весь мир объехал. Нет такого клочка земли, где бы ни ступала моя нога да копыто коня. Все дремучие леса исходил, все речки глубокие, моря да океаны синие переплыл, горы высокие покорил, к лешему ходил — указ твой разносил. Каждая душа живая и неживая услышала его.       — Благодарю за службу твою верную. Кто явится ко мне?       Испугался гонец, светловолосый молодец, слов тех, но виду не подал.       — Не вели казнить, царица моя, но немного тех, кто храбр. Все боятся прямой дорогой к тебе идти, а окольной — нет такой, — и поклонился он до самой земли.       — Сколько будет их всего? — рассердилась чёрная царица, нетерпеливая девица.       — От роду царского они идут: все десять царевичей.       Понравился таков ответ царице. Сменила она гнев на милость и отпустила гонца, и всем гостей ждать велела.       Прямая дорога к царству тёмному шла через лес нечистый, где души заблудшие живут, выходят они под покровом ночным и воют оттого, что путь домой не могут найти; страшный плач разносится оттуда. Руки их, как ветки острые: цепляют того, кто потерялся, и уводят навсегда. Заходишь в тот лес со светлой стороны, идёшь, идёшь тропинками разными, заросшими, и не замечаешь, как во тьму погружаешься, вглубь опасную углубляешься. На небе звёздочек не видать. Лишь черепа с горящими очами путь освещают и за тобой наблюдают. Ежели выйдешь из леса того, то увидишь терем черноверхий. Глянешь в окошко — там свеча одна горит, а рядом тень с кокошником стоит.       Ждала царица гостей званных три зимы — из живых пришли лишь трое. Первый пришёл из Киева, матери городов русских, и принёс с собой красное золото да скатный жемчуг. Богатством чаровал, обширные земли и царский трон обещал. Была бы с ним царица самой главной из цариц.       Второй царевич пришёл из Новгорода Великого и принёс с собой ткани заморские да яства сластные. Те ткани были шёлка редкого, с узорами разноцветными и золотыми нитями. Была бы с ним царица самой красной из цариц.       Третий же пришёл — самого себя принёс. То был царевич из Мурома. Там воины славные живут, оттуда родом и Илья Муромец, богатырь великий, защитник земли Русской. Была бы с ним царица самой славной из цариц. Но никто не приглянулся душе её.       — Всё это есть у меня! — сказала она. — Кручину из сердца моего не смогут прогнать ваши дары — все они пусты! Мне нужна неземная услада, та, которую я никогда не испытывала!       И прогнала их чёрная царица, грозная девица, из терема своего. И уж злиться начала она, земля затряслась, но тут пришёл четвёртый гость, нежданный. То была старуха с косыми, жёлтыми глазами и тонкими ногами, из-под рубахи её хвостик маленький торчал.       Придворные стали шептаться, в страхе отстраняться, гонец собой прикрыть хотел, но не испугалась её царица, а к себе подозвала; спрашивала, откуда она и что с собой привезла.       — Из леса я тёмного, на окраине его живу, с Лешим и самодивами дружу. Увидала, как гонец твой мимо на коне статном стрелою пролетел и меня не заметил! Но услыхала я его слова, их мне ветер передал. Позже и Леший ко мне заходил, сказал то же. Жалко мне стало тебя, голубушка-царица! Пришла помощь оказать и желание заветное исполнить.       Поразмышляла царица и сказала:       — Ежели исполнишь то, что обещаешь, проси что хочешь у меня!       Поклонилась старуха и ответила:       — Ох, царица, слыхала я о щедрости великой твоей, но ничего мне не нужно, лишь помни о старухе той, что однажды помогла тебе.       Стали придворные отговаривать царицу:       — Не слушайте ведунью ту — накликает она беду!       — Ворожба — грех страшный, наказание ей — гнев Божий!       Но не послушала царица их и велела замолчать, иначе языки прикажет отрезать. У гостьи же спросила, что делать надобно ей, и старуха рассказала:       — Как только луна на небе появится, и наполнится она, к тебе придёт мой слуга. Но помни, что открыта должна быть печи заслонка. Сиди и жди у окна — комету увидеть должна.       Сидит царица в тереме своём, в окно волнительно глядит и ждёт, когда луна на небе чёрном засияет. Но вот уж полночь наступила, все легли ко сну, а обещанное не исполняется. Снова злиться начала царица, что ведунья солгала.       — Не прощу и отомщу! — воскликнула она.       Но как только крикнула это, всё вокруг зашумело, а за окном вспыхнуло светило; плывёт огненный змей по тёмному океану, рассыпался искрами он над крышей терема, и искры эти в печную трубу упали; вспыхнул в печи огонь сильный, да такой, что языки пламенные до потолка достали. Испугалась царица, что в огне сгорит, но вдруг из огненного шара человек возник — прелестник пред ней стоит.       Молодой, он в чёрной рясе на стройном теле, с волнистыми угольными волосами и порочными, тёмными глазами. Лицом он бледен, как снег, губы его алы, как маки, а вместе всё как рябина спелая на покрове белоснежном. Он любовник идеальный; в нём и власть могучая, и покорность нежная — он зла очарование; он её предел мечтаний. Он весь грехом дышит — так сладко пахнет. И сам он есть четвёртый грех, и сам он есть средоточие сладострастия. Вот он — Асмодей!       Взглянула на него царица, и мигом страсть великая в ней разожглась. Пленилась она дерзким, гордым взглядом и его величественным станом и прильнуть к нему возжелала, сойтись с ним воедино. Он смотрел очами вожделенно, готовый отдаться ей всецело; он пред ней кружился, забавляясь, как дикий зверь играясь, в ловушку жертву загоняя, красотою зла увлекая. Дрожит царица, дитятко бедное, мучается, бросает в жар её, щеки вспыхнули, горят: ведь в сердце девичьем, некрепком прелюбодействовала она уже.       В объятия его царица кинуться готова, а он всё медлит, ухмыляется, улыбкой хитрою улыбается. Лишь чарует он её, очами пожирает, взглядом жадным испепеляет — зовёт любовь с ним сотворить. Стоят они, томимые, напротив: он, готовый искушать, и она, готовая искушаться.       — Дай же согласие своё, поцелуем его со мной скрепив, — молвил демон, голосом лаская.       Пламенеет царица пред ним, и уж более нет у неё сил:       — В омут грешный упаду и в нём я утону! Даю согласие на погибель свою!       И прильнула несчастная голубушка к его сахарным губам, и в этот миг свою душу погубила, на съедение отдала — ей гореть в аду дотла. Но прежде чем царица умерла, усладу неземную испытать смогла. Коротко длилась отрада та, но какая! Исполнила злая ведунья обещание своё, дорого заплатила царица за дар проклятый — душу за усладу продала.       Полакомился прелестник сытным ужином; окрасились глаза его в алый цвет, выросли из рук когти длинные, изо рта — зубы острые, расправились за спиной крылья чёрные, ноги копытами стали, а лицо же сморщилось, как яблочко, — из красного молодца превратился в старика; ушёл чёрт к своей хозяйке ужин разделять — души кусочки объедать.       В царстве же тёмном солнышко проснулось, и оживилось всё вокруг: земля прогрелась, задрожала и с себя смахнула белоснежное одеяло, выросла везде трава-мурава, на лугу-лужочке выросли цветочки, зажурчали радостно ручейки и запели птички. Всё живое расцветает!       Вышел и народ из тени порадоваться долгожданной весне; устроили пир горой, хороводы водили да песни пели до утра. И я там был, мёд-пиво пил. Лишь гонец один горько плакал над телом царицы, и волосы его от горя почернели.