Мой мир

Сознания коснулась тонкая, нарастающая тревога. Сначала — смутный шум, будто доносящийся из глубин подводного мира: глухие удары, далёкое эхо, обрывки звуков, лишённые смысла. Постепенно они сплетались в слова. — Вставай… милая, пора… — слова прозвучали тихо, почти шёпотом, и в них было столько тепла, что Лиавель на мгновение позволила себе расслабиться. Казалось, рядом кто-то есть, кто накрыл её пледом и охранял сон, не давая холоду коснуться её. Она чувствовала, будто к её щеке прижалась мягкая шерсть — тёплая, пушистая, живое дыхание рядом. Сладкая, тягучая сонность удерживала её в этом ощущении, и ей не хотелось отпускать его. — Вставайте, — произнёс кто то другой, тихо, но с той самой властностью, которая не допускает возражений. Холодный, затхлый воздух врезался в легкие. Лиавель судорожно вдохнула — и темнота вздрогнула вместе с её дыханием. Она распахнула глаза… но мир вокруг остался чёрным. Тьма была не пустотой, а плотным, живым веществом — вязким, тяжелым, шевелящимся на краю восприятия. Где я… Где отец… Я умерла? Сначала — шаги. Глухие, медленные, уверенные. Каждый звук будто впечатывался в камень, оставляя след. Потом — лёгкое касание воздуха, как движение чьей-то тени рядом. — Очнулись, — раздался голос. Он не давил, не угрожал — он скользнул в её слух, почти ласково, слишком близко, будто кто-то стоял прямо над ней. — Пугливое сердечко. Так глядишь, не выдержит. Кто?.. Кто это?.. — мысли сорвались в панике. Она дёрнулась, но тело будто налилось свинцом, каждое движение отзывалось болью. Сжалась всем телом, прижав руки к груди, словно могла заслониться от этого голоса, но не ответила. — О, молчите? — в его голосе прозвучала улыбка, игривая и едва насмешливая. — Хотя… вам идёт эта тишина. Такая гордая, такая упорная. Но сердце-то выдаёт вас. Тук-тук-тук. — Он легко постучал пальцами по камню рядом, в ритм её бешеного сердца. — Оно шепчет громче любых слов. Её дыхание сбилось, рваное и прерывистое. Горло сжало так, будто петля, и Лиавель почувствовала, как паника расправляет крылья, разрывая её изнутри. Не отвечай. Молчи. Не ведись. Тише, тише… Но тишина сломалась под собственным весом. — Вас… вас прислал мой отец? — прохрипела она, язык лип к нёбу, голос дрожал и хрипел, словно чужой. — Смотря кого вы зовёте отцом, — промурлыкал незнакомец, мягко, почти игриво. Она дёрнулась, словно его слова коснулись кожи. Пальцы вцепились в камень, ногти скребли по шероховатой поверхности, оставляя белые следы. — Владгар Морэллен… я… Лиавель Морэллен, — выдохнула она, чувствуя, как губы сами складываются в признание, будто её имя вырвалось помимо воли, — его дочь. — Лиавель Морэллен, — повторил он, медленно, будто пробуя каждую букву на вкус. В его голосе не было торопливости — напротив, растянутое удовольствие, как у того, кто нашёл давно желанную игрушку. Её имя, произнесённое чужаком, эхом отдалось в груди. Лиавель инстинктивно села, шатко, будто ноги не слушались, и прижала руки к себе — к горлу, к груди, куда угодно, лишь бы спрятать его внутри, удержать, не дать украсть. Зачем сказала?.. А что если он враг… Она сжалась, колени дрогнули, словно готовые снова подломиться. Горло сдавило так, что хотелось закричать, но крик застрял, распухший, комом внутри. И что теперь. Я попалась? Теперь он знает? — А кто… вы? — слова вышли хрипло, словно чужие. Казалось, что даже этот звук разбудит что-то в тьме — не его, а другое, древнее. — Так всё же мы начнём с этого? — в его голосе мягкая насмешка, колючая, будто шелк, в котором прячут иглы. — Обычно сначала благодарят за помощь. Лиавель едва заметно дернулась. Помощь?.. Её пальцы нервно теребили край ткани на подоле, ногти царапали нитки. — Тут слишком темно… я не вижу, кого благодарить, — её голос сорвался на шепот, дрогнув, будто она говорила не ему, а самой себе. В ответ — короткое, резкое, почти ленивое слово. На чужом, холодном языке. Оно прорезало мрак, как тонкий клинок. — Аиувахз… гтзрзхаи… У Лиавель дрогнули плечи, будто на голую кожу пролили ледяную воду. Внутри что-то содрогнулось, натянулось, готовое разорваться. Это заклинание?.. Она судорожно вскинула ладони к ушам, пытаясь заглушить глухой звон чужого языка, но вибрация пробиралась глубже — в кости, в сердце, в самую душу. — П-перестаньте… — едва слышно сорвалось с её губ. Голос дрогнул, словно не её, чужой, слабый, разбитый. Она знала: её просьба ничего не изменит. Но слова вырвались сами, как дыхание, как отчаянная надежда, что хоть кто-то услышит. Тьма вокруг ожила. Сначала — движение, медленное, как волна, клубящаяся вокруг неё. Потом — густая завеса, тянущаяся к одной точке впереди, сжимающая пространство, делая его вязким, удушливым. Лиавель невольно прижала колени к груди, как ребенок, затаив дыхание, будто могла спрятаться в собственном теле. Из сгущенной ночи шагнул человек… или то, что только носило его облик. Сначала проступили доспехи — гладкие, чёрные, поглощающие остатки света, словно сотканные из того же мрака, что еще миг назад обволакивал стены. За ними — резкие линии лица, безупречно-бледного, как мраморная маска. Слишком идеальное… слишком нереальное. Это не человек. Её руки дрогнули, пальцы, вцепившиеся в собственные плечи, соскользнули, выдавая дрожь. Волосы его, тёмные и чуть взъерошенные, падали на виски и лоб, бросая тонкие тени. Но глаза… Когда она встретила его взгляд, сердце ударилось о ребра и на миг остановилось. Темные, с черными зрачками — не глаза, а провалы, капли бездонной ночи. Они не сверкали. Они поглощали. Он видит… всё. Он остановился, и в тишине едва слышно звякнули звенья ремня на доспехах. Губы изогнулись в тонкую, почти невидимую улыбку — без тепла, без радости, но с какой-то хищной, ленивой уверенностью. — Теперь видите? — произнес он почти шёпотом. И в этом шепоте было ощущение, что он видит её насквозь, до самого дрожащего сердца. Она вздрогнула, прижимая ладонь к губам, чтобы не вырвался всхлип. Он слегка склонил голову, и в движении этом было что-то издевательское, словно он разглядывал забавную игрушку. Уголки губ изогнулись сильнее, и на бледном лице обозначилась холодная тень улыбки. Медленно, с наслаждением, он обнажил зубы. Два клыка блеснули в тусклом свете. Лиавель уперлась спиной в камень, грудь сжалась так, что дыхание перехватило. Её глаза расширились, и мир превратился в одну-единственную мысль: вампир. Даже теперь, даже в этой ловушке, благодарить его не хотелось. Слова застряли, горькие и пустые. Она боялась отвести взгляд, словно малейшее движение глаз разрушит тонкую нить между ними — и тогда тьма сомкнется, поглотив её без остатка. Тишина давила, густая и липкая, и в этой тишине можно было расслышать, как трепещет крыло мотылька, попавшего в паутину. Иногда её нарушали капли воды, падающие с потолка, и каждая из них звучала, как удар в сердца. Одна капля сорвалась и угодила ей прямо на макушку — и её нервы не выдержали, тело вздрогнуло, будто от удара хлыста. — Вижу… — выдохнула она. Голос дрогнул, едва пробился сквозь сжатое горло, и каждое слово прозвучало как просьба о пощаде. Сердце сжалось в холодный комок, а руки сами собой сомкнулись на груди — жалкий, детский жест защиты. — Хорошо, — он чуть заметно кивнул. В этом кивке не было ни одобрения, ни участия — лишь безразличная отметка хищника, что добыча ещё под рукой. В его глазах блеснул стальной, хищный свет, а губы изогнулись в тени улыбки — насмешливой, ленивой, как у того, кто знает, что его власть безгранична. Лиавель опустила взгляд, и только теперь ощутила во всей полноте тяжесть каменных стен, давящих со всех сторон, холод под ладонями, проникающий в кости. Она сидела внутри каменного саркофага,именно там где бросил ее отец, вжавшись спиной в шершавую стенку, и обхватив себя руками так крепко, что пальцы вонзились в плечи. Казалось, только так можно было удержать дрожь, рвавшуюся наружу. Её движение вызвало осыпь мелкой пыли — сухой, мёртвой, как дыхание гроба. И только тогда она заметила: всё её тело было покрыто ею, от головы до ног, словно она и сама стала частью этого каменного склепа. Паутина липла к коже и волосам, обвивала шею и щеки тонкими нитями. Девушка резко тряхнула головой, пытаясь избавиться от липких касаний, и с плеч сыпались сухие хлопья вековой грязи. Взгляд упал на сорочку — тонкую, полупрозрачную, когда-то принадлежавшую её матери. Здесь, среди тлена и пыли, она казалась особенно чужой — как осколок из утраченной жизни, не имеющий права на существование в этом мраке. Ткань напиталась серой грязью, расползлась влажными разводами, и теперь уже сама напоминала саван. Слова застряли, горло сжало, и она выдавила их с трудом: — Где… мой отец? Он тихо усмехнулся, беззвучно, одними уголками губ. — Ваш отец? — он произнес и поморщился так, словно попробовал глоток горького вина. Её сердце болезненно сжалось: — Что вы знаете о нём? — Не так много, но уверен, что больше чем вы, — он приблизился, и теперь она чувствовала исходящий от него ледяной холод. — Отец… — повторил он тише будто размышляя, и каменные стены приняли этот звук и вернули его глухим, зловещим эхом. — Хотите правду? Она не знала, стоит ли отвечать. Горло пересохло, и каждое слово, казалось, будет звучать громче, чем хотелось бы. Её пальцы нащупали края каменного ложа — шероховатый, ледяной камень с вкраплениями крошечных трещин, в которых застрял запах старины и чего-то гнилого. Каждый звук отзывался в ней, будто пространство само прислушивалось. Где-то в глубине капала вода — редкие, холодные капли, падающие в бездну с равномерной точностью, как удары сердца. — Где он?.. — слова сорвались с её губ тихо, почти беззвучно, и всё же эхом разошлись по каменным стенам. Голос звучал чужим, изломанным, будто принадлежал не ей. Он стоял у изножья саркофага. Всего несколько шагов — и она ощущала его присутствие, как жар костра, к которому страшно подойти, но невозможно отступить. Даже не видя лица, Лиавель чувствовала на себе этот взгляд — холодный, оценивающий, слишком проницательный. В нём не было жалости, но и злобы тоже не было — только интерес, от которого хотелось отпрянуть. — Он мертв, — произнес он просто. Рован присел на край саркофага, лениво опершись локтем о колено. Камень под ним заскрипел, и звук этот будто впитался в тишину. Он смотрел на неё сверху — не как палач на жертву, а как коллекционер, рассматривающий редкий, странный трофей. В этот миг она почувствовала себя ничтожной — комком пыли в этом бескрайнем мраке, сорванной куклой, забытой в склепе вместе с мёртвыми. Изорванная сорочка липла к телу, волосы спутались, на плечах — паутина, тянущаяся как клейкие нити сна, из которого не вырваться. Но где-то под всем этим — под страхом, под стыдом, под оцепенением — шевельнулось что-то маленькое и упрямое. Искра. — Вы лжете, — слова сорвались тихо, но звенели отчаянным вызовом. Она подняла глаза, встретив его взгляд — холодный, глубокий, почти безжизненный. В её зрачках отражалось упрямство, в его — хищное, терпеливое любопытство. — Ложь? — угол его губ чуть дрогнул, будто от усмешки, но в ней не было веселья. Он медленно протянул руку — плавно, как будто не к живому существу, а к чему-то странному, требующему осторожности. Подушечка пальца коснулась её щеки. От холода его кожи у неё внутри всё сжалось. — Кожа тёплая, — пробормотал он задумчиво, больше себе, чем ей. — Не мертвая. И сердце… — он наклонился ближе, так, что его дыхание скользнуло по её коже, — живое. — И вы хотите убедить меня, что дочь вампира может быть такой? Её дыхание сбилось. От близости, от слов, от взгляда, который будто прожигал насквозь. Она попыталась отстраниться, но спина уперлась в каменную стену гроба. Пыль осыпалась с волос, и это движение, бесполезное и слабое, показалось ей почти унизительным. Рован перехватил её подбородок — без грубости, но с силой, от которой не было смысла сопротивляться. Его пальцы были как холодные кольца. Он чуть надавил, и она послушно, будто подчиняясь воле, приоткрыла рот. Два крошечных клыка блеснули в полумраке. Он на миг застыл, потом медленно выпрямился. Взгляд стал острым, как лезвие, но в нём появилась тень чего-то другого — изумления, почти… интереса. — И всё же клыки, — произнёс он тихо, с легкой усмешкой. — Милая… вы — невозможность. Сердце Лиавель болезненно сжалось, будто хотело исчезнуть. Невозможность. Она опустила глаза и хотела освободить подбородок, но пальцы Рована всё ещё держали его — легко, но достаточно крепко, чтобы не позволить отвернуться. — Понимаете, — произнёс он медленно, не отводя взгляда, словно смакуя собственные слова, — по природе своей мы — существа мёртвые. Прах, которому подарили волю. Тьма, надетая на облик живого. — Он чуть склонил голову, и на миг в его голосе промелькнула насмешка. — А мёртвые, как правило, не оставляют потомства. Он провёл большим пальцем по линии её подбородка — не ласково, но задумчиво, будто изучая диковинный предмет. — Да ещё и такое теплое, румяное... — тихо добавил он, всматриваясь в её лицо. — Сердце бьётся, кровь течёт, щёки пылают. — Он выдохнул короткий смешок. — Нет, яблоко от вишни не рождается. Лиавель чувствовала, как её дыхание сбилось, будто воздух стал гуще. Её кожа горела под его холодными пальцами, но внутри, под всей этой тревогой, нарастало что-то иное — глухая, неосознанная обида. — Тогда кто я, по-вашему? — прошептала она. — Если не его дочь... Рован замер. Его глаза, до этого спокойные, как лёд, вспыхнули тенью интереса. Он отпустил её, словно не желая, чтобы она заметила, как долго держал. — Вот это, милая, — произнёс он наконец, — вопрос, на который мне и самому любопытно найти ответ. — Вы не ответили к-кто вы? — более требовательно спросила она. Он не ответил сразу. Просто смотрел изучая, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только хищное, медленно нарастающее любопытство. — Тот, кого вам следовало бы избегать, — произнёс он наконец, и каждое слово было как капля ледяной воды на разгоряченную кожу. — Но, уже поздно,— это не был жест угрозы, скорее, насмешка, тихое напоминание о том, кем он был… и с кем она имела несчастье оказаться рядом. — Рован, — представился он, тихо, почти шёпотом, словно рассказывая секрет, — порождение воли вашего отца. Он наклонился к её уху, и прохладное дыхание коснулось ее кожи. — И теперь, Лиавель Морэллен, — голос стал тягучим, обволакивающим, — ваше очаровательное сердцебиение продолжается ровно потому, что я ещё не решил его остановить. — Вы убьете меня ? Она видела перед собой лицо, слишком живое для мертвеца и слишком холодное для человека. В его глазах что-то вспыхнуло — не гнев, не насмешка… скорее, усталость, древняя, как сама ночь. — Убить? Пока вы мне слишком интересны, чтоб я мог так поступить с вами. Он наклонил голову чуть вбок, как кошка, играющая с пойманной добычей. Черные волосы скользнули вперед, отбрасывая тень на мраморно-бледное лицо.Он позволил себе еще шаг, сокращая расстояние до того, что стало уже почти невыносимым. Холод исходил от него, как от могильной плиты, и казалось, что если он снова коснётся её, вены обратят свой бег и застынут. — Встаньте, — произнёс он тихо, и в этой тихости была сталь, которой невозможно противиться. — Я хочу видеть вас полностью. — Отвернитесь! Кто вы такой, чтобы рассматривать меня?! — взвизгнула она, и голос её, острый, как хлыст, разлетелся эхом по пустым, гулким коридорам, возвращаясь странно искаженным, словно чужим. Рован чуть склонил голову набок, в его взгляде мелькнуло насмешливое, почти ленивое любопытство. Он произнёс это тихо, с тягучей, ядовитой мягкостью: — Поверьте, миледи, я видел куда более… впечатляющие зрелища, чем грязная и промокшая до нитки девушка в ночнушке. Но злитесь вы весьма изящно. Его взгляд скользнул по ней откровенно, с долей недоброй оценки, словно он решал, стоит ли тратить на неё своё время. Легкая улыбка тронула губы. Он ещё на мгновение оставил её в её уязвимости — мокрая ткань ночнушки, взъерошенные волосы, глаза, полные ужаса и испуганной гордости — и только потом, без спешки, подвинулся ближе. Свет от факела ложился на его профиль, обнажая резкость черт и холодный блеск глаз. — Встаньте, — повторил он тише, и в этом тоне не было приказа, а была неизбежность: ты либо поднимаешься, либо я подниму тебя сам. Лиавель почувствовала, как подступает то знакомое, старое оцепенение — реакция, выработанная годами покорности и страха. Каждая мышца тянулась к бегству, и в голове ревела паника: Не двигайся резко, не спровоцируй… не привлекай еще больше внимания. Но где-то глубже проскальзывала и другая мысль, тихая, как искорка: Если сейчас не встанешь, он решит всё за тебя. Она с трудом удержалась на ногах, всё ещё чувствуя отпечаток его холодных пальцев на коже — будто ожог, только ледяной. Воздух в склепе стал гуще, тяжелее. Каждый вдох отзывался болью под ребрами, но Лиавель стояла, не позволяя себе снова осесть на колени. Он говорил с той ленивой уверенностью, что бывает у хищников, играющих с жертвой не из злобы, а из скуки. — Возможно, я просто ещё недостаточно вас изучил, — его голос прозвучал тихо, обманчиво мягко, и прежде чем она успела отступить, его рука сомкнулась на её талии. Легко, почти небрежно, он приподнял её и поставил на влажный каменный пол, словно переставляя фигуру на доске. Лиавель резко отпрянула, дыхание вырвалось рывком: — Уберите от меня свои руки! Он лишь слегка усмехнулся, и тень этой усмешки показалась ей опаснее любого удара. — Здесь кишмя кишат твари, — произнёс он, перехватив её за подбородок. Его пальцы сжали кожу, и она невольно вздрогнула, встречаясь с ним взглядом. — Они быстрее, чем вы способны представить. И когда доберутся до вас, миледи, поверьте… любезничать, как я, они не станут. Он говорил спокойно, почти безэмоционально, но от этой спокойной жестокости внутри всё похолодело. Глаза — чёрные, как омут, — будто тянули её внутрь, пока мир вокруг растворялся. В них не было ни злобы, ни жалости. Только хищное, равнодушное знание. Она почувствовала, как горло предательски сжимается, и лишь с трудом выдавила: — Тогда зачем вы… помогли? — Хотите — оставайтесь, — бросил он, уже отворачиваясь. Голос стал ледяным, почти ленивым. — Ваш труп будет куда менее капризным собеседником. Пальцы разжались. Свобода пришла так же резко, как и хватка. Он развернулся, и его силуэт растворился в коридоре, где тьма дышала, будто живая. Звук его шагов — тихий, размеренный — постепенно стих, оставив после себя давящую тишину. Лиавель осталась стоять, сжимая ладонями плечи, чувствуя, как холод пробирается под кожу. В горле стоял ком, сердце всё ещё билось в беспорядке. Она смотрела туда, где исчез Рован, и в каждой капле, падающей с потолка, слышала отголосок того голоса. Он убил её отца. Он был чудовищем. И всё же — без него у неё не было ни шанса, ни выхода. Мир вокруг казался чужим, гулким, и впервые она поняла: выбор между чудовищем и смертью — всё, что у неё осталось.