Мой мир

День.Проклятый, слепящий, долгий день. Хорошо таверна находится в нашем квартале. Не хотелось бы снова ходить по улицам унизительно прячась в плаще. Рован втолкнул дверь таверны плечом, и тёплый, пряный воздух ударил в лицо почти болезненно. Несколько секунд он просто стоял — глаза привыкали к тусклому свету, слух оглушали десятки биений чужих сердец. День, а все равно народу много. Голод стянул горло тугой петлёй, будто кто-то внутри рвал когтями из груди. Он давно не чувствовал его так остро. Никаких охот. Никаких прогулок под покровом ночи. Времена изменились — охотиться больше не приходилось. Сейчас он мог рассчитывать только на… милость. И это раздражало. Но стоило ему пройти пару шагов к стойке — как головы обернулись. Кто-то коснулся его руки, предлагая вместе выпить. В голосах — лёгкое трепетание и жажда быть выбранным. Люди всегда тянулись к тьме, даже когда делали вид, что боятся. Он выбрал двоих — парня, слишком молодого, пахнущего наивностью и азартом, с улыбкой, полной невинного любопытства, и темноволосую женщину, в глазах которой читалось откровенное желание, горячее и нетерпеливое. Они сели рядом, прижимаясь чуть ближе, чем прилично, их тела излучали тепло, обещающее больше, чем просто укус. Женщина тут же положила руку на бедро Рована, её пальцы скользнули по ткани, намекая на то, что она готова отдать себя полностью, без остатка. Вино согрело губы, кровь — жгла горло сладко, густо, каждый глоток из шеи парня был как первый поцелуй — нежный, но с ноткой дерзости, пока женщина прижималась ближе, её рука дразнила, поднимаясь выше, а её дыхание становилось прерывистым от предвкушения. Смех вокруг стал мягким, туманным, как дым от трубок, и Рован позволил себе насладиться этим — пальцами в своих волосах, шепотом женщины о том, что она мечтала о таком моменте, о его зубах на её коже, о боли, переходящей в экстаз. Вино, кровь, мягкий смех… всё было как раньше. Но стоило прикрыть глаза — перед ним появлялись белые волосы Лиавель, спадающие, как снег, и её губы, тянущиеся к бокалу с его кровью. Та капля, что он стёр с уголка её рта, почему это до сих пор горит на пальцах? Эльфийская натура читалась во всём: изгиб скул, тонкая кожа, холодный ясный взгляд. К чертям. Голод притуплялся, но не исчезал — он лишь таял медленно, как воск свечи под жарким дыханием. Рован склонился к девичьей шее, его губы коснулись кожи мягко, почти ласково, зубы впились нежно, выгрызая удовольствие по капле — сладкую, пульсирующую кровь, которая текла по его горлу, разжигая огонь в венах. Её тело дрогнуло под ним, пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в ткань рубашки, оставляя следы, а дыхание стало прерывистым, полным тихих стонов, которые смешивались с биением её сердца. Он ощущал её тепло, прижимающееся к нему, бедро девушки скользнуло по его ноге, намекая на большее — на то, как её тело извивается в предвкушении, готовое отдаться полностью, без остатка. Её шепот, горячий и умоляющий, коснулся его уха: "Ещё... пожалуйста, сильнее..." — и это лишь усилило жар, но пустота внутри не уходила, лишь затаилась глубже, как тень, которую не развеять. Морвиэль вошёл. И в зале мгновенно стало тише. Как всегда, без спешки, но так, что его появление чувствовалось кожей. Именно сейчас нужно было ему появиться. Чего его вообще занесло в квартал теней. — выругался про себя Рован, но на его лице это никак не отразилось. Высокий. Как всегда безупречный. Сияние кожи отражало свет так, что простые смертные отворачивались от зависти и страха. Его аура скользнула по залу, касаясь каждого, и все — выпрямились. Как по команде. Рован почувствовал, как в груди зашевелилась ненависть. Медленная, холодная, вязкая, как смола. Эльф дошёл неторопливо и сел напротив, не спрашивая. Потому что мог. Потому что власть его держала всех за горло. Рован откинулся в кресле, его пальцы лениво крутили бокал, а на губах расцвела улыбка, острая, как клинок: — Ох, какая честь, великий правитель светлых эльфов заглянул к нам в этот скромный притон. Неужто решил утолить свои... низменные желания? Или просто проверить, не слишком ли мы тут развлекаемся без твоего благословения? Ну-ну, не стесняйся, присоединяйся. У нас тут кровь льётся рекой — и не только из шеи. Морвиэль, не моргнув глазом, наклонился вперед, его дыхание ровное и спокойное, как будто этот грязный притон был его тронным залом. — Рован, мальчик мой, твоя язвительность всегда была твоим главным талантом. Или скорее недостатком? — произнёс он тихо, с легкой усмешкой, полной ледяного презрения, его взгляд скользнул по донорам — презрительно, как по вещам. И остановился на вампире,— но давай не будем тратить время на пустые слова. Ты знаешь, зачем я здесь. И я ожидаю, что ты не станешь усложнять... наши дела. Рован откинулся еще глубже, так что кожа кресла шуршала под его спиной, и улыбка не сходила с губ — та самая, тонкая и ядовитая, что умеет одновременно очаровывать и ранить. Он сделал медленный глоток из бокала, держал паузу и позволял каждому слову Морвиэля падать на него, как холодному дождю. — Ах, — протянул он наконец, позволяя голосу литься мягко, — На сколько я понимаю,ты пришел за чем-то… личным. И, смею надеяться, не ради чаши вина. Рован чуть наклонил голову, взгляд лениво скользнул по залу. — Признаться, было бы крайне неприятно, если бы ты задержался надолго и продолжил портить нам веселье. С этими словами он обвил рукой плечи белокурого юноши. Пальцы скользнули по гладкой коже шеи, задержались чуть дольше, чем прилично. Донор вздрогнул — и это дрожание отдалось сладким, едва слышным током в теле вампира. Рован провёл большим пальцем по щеке, ощущая, как под кожей учащается пульс — смесь страха и томления, чьё послевкусие он знал лучше любого вина. Морвиэль шагнул ближе, бесшумно, плавно — как будто пол сам постелился под его ноги и навис над Рованом. В воздухе ощутимо похолодало. Гул голосов сошел на нет. Музыкант перестал играть на лютне посреди аккорда. Звериная интуиция посетителей отозвалась молчанием: они инстинктивно пригнулись — как зверьки под крылом ястреба. Никто в вампирской таверне не ожидал увидеть его — аватара эльфийской аристократии, завернутого в ледяное презрение. Он ненавидел подобные места. Всегда называл их рассадником грязи, слабости и похоти. Но всё же — пришёл. Рован лениво поднял взгляд, позволяя себе наглую улыбку. Он знал, как далеко может зайти. Знал каждую линию дозволенного. И знал, как болезненно ударить — не нарушив правил. — Как видишь, — продолжил он, — мы тут прекрасно проводим время. Без парадов. Без титулов. Без твоих… унылых взглядов и нравоучений. Он обвел пальцем ключицу донора, наблюдая, как тот дрожит и едва заметно подаётся к нему ближе. Показатель. Пример. Укол. — Мой титул иногда требует посещать даже грязные притоны, — холодно отрезал Морвиэль,— подобный этим. В его голосе не было ярости. Только ледяная снисходительность — и именно она обжигала сильнее пламени. — Ах, — улыбнулся Рован, — меня больше привлекают грязные углы, чем красивые тронные залы. Посетители честнее. Знаешь, кто кого хочет убить, а кто кого хочет… выпить. Донор тихо выдохнул, словно от его слов что-то вспыхнуло внутри. Рован поднял бокал, касаясь губами стекла — медленно, демонстративно, почти развратно. Публика смотрела на них раскрыв рты. Рован обращался к аватару без должного уважения держась на равных и позволял себе то ,что никто из них не мог себе позволить. Каждая фраза была иглой. Морвиэль не шелохнулся. Ни жеста, ни вздоха — только холодная маска аристократа, трещащая под давлением внутренней ярости. Его пальцы медленно сжались в кулак, костяшки побелели. — Я здесь, — произнес он, и голос бархатом скользнул по залу… но в этом бархате прятались лезвия. Пауза — на миг слишком длинная. — Мне доложили, — продолжил он, каждое слово тяжело, проваливалось, — что сегодня утром ты появился в городе с эльфийкой. В таверне что-то чиркнуло — кто-то уронил кружку. Все головы дернулись. Гул стих, смех сорвался, как оборванная нота. Морвиэль медленно повернул голову, окинув присутствующих взглядом. Он не повышал голоса — ему это было не нужно. Его раздражение ощущалось так явно, что кожа на затылке у людей начинала покалывать. — Чего рты разинули? — холодная, безэмоциональная насмешка. — Занимайтесь своими делами. Вас это не касается. Слова не были громкими, но в них скрипел лёд. Несколько доноров вздрогнули, торопливо опуская глаза в пол — будто прямой взгляд мог обжечь. Морвиэль снова обратился к Ровану, и в этом взгляде плескалась такая ярость, тщательно запертая в рамки этикета, что воздух показался гуще. Раздражение исходило от него почти ощутимо — как жар от раскаленного металла, скрытый под бархатом. Рован оставался совершенно спокоен, откинулся, скрещивая ноги и облокотившись на спинку кресла. Как на трон — пародируя. Он наслаждался каждым мгновением. — Эльфийка? Не припоминаю — протянул он в притворном удивлении. Он коснулся губами шеи донора — очень медленно — и тот застонал едва слышно. — Хм…Нет не видел. Ложь блеснула в глазах, как лезвие. Морвиэль опустил взгляд на это демонстративное прикосновение — и угол его рта дрогнул так, что выражение стало почти безжалостным. — Ты играешь. Опять. — А что мне ещё делать? — Рован наклонился, шепча донору что-то тихое; тот задрожал, пальцы сжались на его руке. Он повернулся к Морвиэлю, улыбаясь так, словно скука — смертельная болезнь. — Когда мои гости намного приятнее твоей компании. Несколько посетителей нервно рассмеялись — быстро, тонко, будто боялись задыхаться. Морвиэль сделал полшага вперед. Тень от его фигуры скользнула по столу Рована, касаясь пальцев вампира. — Скажи мне, — произнес он тихо, опасно-мягким голосом, — где она. Белые волосы, синие глаза. Или я сам переверну этот город. Юноша снова вздрогнул — но уже от страха. Вампир почувствовал, как кровь внезапно горько отозвалась под кожей. Наконец Рован наклонил голову — едва-едва. — Та девушка утром, не твоя подданная, она… Она… в безопасности, — произнёс он мягко. Это была не ложь. Но и не ответ. Морвиэль медленно выпрямился. Сквозь ледяную маску — что-то опасное, спрятанное глубоко. — Я вернусь, — сказал он. — И в следующий раз твои шутки могут обойтись тебе дороже. — Ах, — хищно улыбнулся Рован, — надеюсь, дороже… кому-то имеющему вкус к угрозам. Морвиэль исчез в проходе— громко хлопнув дверью. Воздух в таверне наконец вышел из лёгких всех присутствующих. Донор выдохнул сквозь дрожащие губы, его грудь поднялась и опустилась резко, его наивный взгляд — большие, невинные глаза, полные свежей зелени: — Господин… вы отпустите меня? — голос юноши дрогнул, но не от страха — от какого-то смутного, стыдливого трепета. Его дыхание сбивалось, глаза блестели влажно. Рован не ответил сразу. Его пальцы всё ещё сжимали бедро парня — крепко, чуть сильнее, чем нужно. Кожа под ногтями была горячей, пульсирующей. Когда он наконец разжал руку, на ткани остались алые следы — крошечные, но яркие, как метки собственничества. Юноша не шевельнулся, будто боялся, что любое движение лишь ухудшит положение. Рован медленно поднял взгляд, рассматривая кровь на кончиках своих пальцев. Капля скатилась по ногтю, и он задержал её взглядом, не торопясь стереть. Слишком мягкий. Слишком послушный. Удобный сосуд, не более. И всё же, когда тёплый запах крови ударил в нос, он ощутил ту же самую искру, что всегда вызывала она. Только с Лиавель было иначе — её кровь он мог лишь представить. Свежую, с привкусом стали и луны. Не покорную, не просящую — зовущую и отталкивающую одновременно. Его волосы — светлые, почти детские, мягкие, как выгоревшая трава на солнце. Под пальцами — хрупкость и тепло живого тела, кожа, мгновенно отзывающаяся на прикосновение, послушная, нежная. Рован провёл по ней ладонью, чувствуя, как под кожей бьётся пульс — частый, предвкушающий. Всё было привычно: доноры приходили сами, продавали кровь, улыбались с надеждой, что он запомнит их лица. Но в этом — не было вкуса. Он смотрел на юношу, а видел её. Белые волосы, как свет луны на воде. Светлая кожа, не поддающаяся, будто вырезанная из утреннего инея. И тот взгляд — неумолимый, трезвый, полный внутренней силы, что не даёт ни приблизиться, ни забыть. Этот юноша дрожал под его пальцами, а она бы стояла неподвижно. Он знал это. И именно поэтому кровь Лиавель казалась ему запретной — тем самым вкусом, что не утоляет, а разжигает голод. Рован медленно улыбнулся — уголком губ, где улыбка превращалась в предчувствие греха. — Конечно, малыш, — произнёс он, мягко, почти устало. — Но сперва… глоточек. Он склонился ближе — запах живой крови ударил в виски, остро, как лезвие. Горячий поток под кожей парнишки бился в его ладони, пульсируя в унисон с его собственным голодом. Он вонзил зубы в шею, глубоко, жадно, чувствуя, как тело под ним выгибается, будто в сладкой агонии. Кровь хлынула тёплой волной — насыщенной, пьянящей, но всё равно не той. Не её. Каждый глоток — как подмена, как тень на месте света. В каждом биении чужого сердца ему слышалось дыхание Лиавель — свежее, далёкое, как память о снеге. Её взгляд, застывший между страхом и вызовом, не отпускал даже теперь, когда он пил, пока не ощутил дрожь под пальцами и с трудом не отстранился. — Господин, — прощебетала темноволосая женщина по другую сторону, наблюдая, как он медленно слизывает с губ остатки крови. — Так кто эта девушка, о которой спрашивал аватар? Слова упали тихо, почти лениво, но в них была приманка — слишком аккуратная, слишком выверенная. Рован поднял взгляд. В улыбке, которой он одарил её, не было тепла. Только тень. — Любопытство — плохая привычка, — произнёс он тихо, облизав клык. Голос звучал мягко, но в нём уже чувствовалось предупреждение. — Особенно у тех, кто за мою милость получает больше, чем заслуживает. Женщина поежилась, но попыталась сохранить игривость в глазах. — Я просто… слышала разговор. Все говорят, будто эта девчонка не простая… Он резко подался вперёд, так что между ними не осталось воздуха. Его пальцы сомкнулись на её подбородке, крепкой хваткой лишая воздуха и заставляя смотреть прямо в глаза. — «Все говорят», — повторил он, и в каждом слове зазвенела угроза. — И кто же это говорит? Знаешь, что бывает с теми, кто слишком много слушает? Рано или поздно они начинают захлебываться собственной кровью. Она замерла. Несколько долгих секунд он держал её, изучая. Потом резко отпустил и откинулся на спинку кресла. — Передай своим знакомым, что разговаривать с пустыми пешками я не стану, — холодно бросил он, наливая вино. — И если кто-то хочет узнать, где она, пусть придёт и спросит лично. Он отпил медленно, глядя в бокал. Вино казалось слишком светлым, почти прозрачным, будто растворенная ложь. На вкус — приторно, с металлической нотой, как плохая кровь. Он задержал дыхание и выдохнул с усталостью, похожей на раздражение. Что за странный интерес к этой девчонке… Рован поставил бокал, звук стекла о дерево прозвучал глухо, как предупреждение. Он не был дураком — знал, когда совпадения перестают быть случайностью. Сначала сам Морвиэль, величественный, надменный, вечно брезгующий даже взглядом в сторону квартала теней — и вдруг является лично. Потом эта темноволосая шлюха с глазами, в которых сквозила не только похоть, но и жадное любопытство. Вопрос задан слишком осторожно, слишком выверенно. Не для праздного слуха. Он перевёл взгляд на неё — та опустила глаза, но было поздно. Он уже видел дрожь на кончиках пальцев, то, как она судорожно сжала подол юбки. Продавалась телом, но явно не за собственную волю. Так кто же ты такой, присылаешь мне своих в платьях и с улыбками. Брезгуешь говорить прямо? Или боишься, что я узнаю больше, чем должен? Он встал, откинув платок, на котором темнели свежие следы крови. Достал из-за пояса кошель — тот самый, что утром снял с торговки на рынке, и бросил на стол. Монеты загремели сухо, будто кости в чаше гадалки. — Похоже, мне пора откланяться, — произнес он. Голос его был спокоен, но в каждом движении чувствовалось скрытое напряжение. На секунду он задержался у выхода, глядя в мутное окно, где отражался его силуэт — и в нём, будто призрак, мерцали белые волосы Лиавель. Так что же в тебе такого, Лиавель Морэллен? — подумал он, глотая раздражение, что слишком походило на интерес. Что заставило самого аватара спуститься в грязь ради тебя? Что в твоих венах — кровь эльфов, запретная, или что-то древнее, чего боятся даже они? Он усмехнулся — коротко, без радости. В любом случае, теперь ты не просто девчонка, оказавшаяся не в том месте. Ты — ключ. И я найду, к чему он подходит.