Мой мир

Когда они подъехали к городским стенам, ночь ещё не успела уступить место рассвету. Высокие башни вздымались над каменными зубьями стен, их окна мерцали огнями, словно редкие звёзды, упрямо застрявшие на земле. Луна висела низко, заливая всё вокруг холодным серебром и вытягивая из предметов длинные, зыбкие тени. Несмотря на поздний час, у ворот кипела жизнь: торговцы громко препирались, предлагая свой товар, гуси гоготали, свиньи визжали, колеса скрипели по булыжникам, а над всем этим звенел звон медных монет, пересчитываемых прямо на ладонях. Воздух был густ от запахов — жареного мяса, пролитого вина, пыли и пота уставших лошадей. Каждого въезжающего стража задерживала — осматривала повозки, перетряхивала мешки, задавала бесконечные вопросы. Но чёрный всадник, укутанный в тяжелый плащ с глубоким капюшоном, даже не притормозил. Его фестрал шагал вперёд неторопливо, но уверенно, словно камень под его копытами сам отступал, не смея преградить путь. Крылья, сложенные под плащом, едва заметно шевелились при каждом движении, а лунный свет скользил по его шее и костяным выступам, придавая зверю нереальное, призрачное величие. Толпа инстинктивно расступалась, словно перед самим воплощением дурного знамения. Кто-то плевал в след, кто-то отшатнулся, роняя корзину. — Тьма его побери… — выдохнул один из возчиков, — чтоб я сдох, если это человек. Но всадник не обратил внимания. Ни один взгляд из-под капюшона не дрогнул, ни одно движение не выдало раздражения. Он просто ехал вперед — холодно, безмолвно, как сама ночь, что за ним тянулась шлейфом. — Эй ты! — крикнул один из стражников, делая шаг вперёд и выставляя алебарду. — Город закрыт до рассвета. Снять капюшон и назвать имя! Голос его прозвучал твёрдо, но пальцы, сжимающие древко, дрожали. Фестрал остановился. Воздух будто застыл — даже крики торговцев за воротами стихли, растворившись в густой ночи. Всадник не сразу ответил. Луна выхватила из тьмы серебристый отблеск на его мантии, тонкую линию на губах — и усмешку, медленную, ленивую, слишком уверенную для того, кто перед лицом вооруженной стражи. —Ты так настойчиво требуешь мое имя, — произнёс он наконец, голосом низким, тягучим, словно прикосновение шелка к лезвию. — Но уверен ли ты, что хочешь его услышать? Стражник сглотнул, но не опустил оружия. — Правила есть правила, господин… кто бы вы ни были. — Ах, да правила, — усмехнулся всадник. Он медленно наклонил голову, так что капюшон слегка сдвинулся, открывая бледную кожу и черные, как сама бездна, глаза. — Их всегда пишут те, кто слишком боится потерять контроль. Фестрал тихо прорычал, переступая копытом. Земля под ним дрогнула. Несколько человек из очереди вскрикнули и поспешили отойти подальше. — Я въеду, — спокойно продолжил он, — и вы все забудете, что видели меня. Не потому что я прикажу. Просто потому, что так будет… безопаснее. В его голосе не было угрозы, но слова будто просочились прямо под кожу, и стражник, не осознавая, как, медленно отступил в сторону, опуская алебарду. — Откройте ворота, — хрипло сказал он, — пропустите его. Рован чуть заметно кивнул, будто вежливо благодарил. Фестрал двинулся вперёд, ступая бесшумно, и ворота, скрипя, распахнулись. Когда они въехали под арку, свет факелов выхватил из-под плаща руку — обтянутую черной кожей перчатки. — Доброй ночи, — бросил он через плечо, и в этих двух словах звучала ледяная насмешка, от которой по спинам стражи пробежал озноб. Улицы города встречали их тишиной, странной для столь оживленного места. Только что здесь гремели крики торговцев, визжали свиньи, бренчали монеты, — и вот теперь все будто вымерло. Лишь редкие шаги патруля, да где-то вдалеке — лай собаки, глухой и усталый. Фонари один за другим меркли — огонь в них оплывал, будто не выдерживая взгляда зари. Туман тянулся вдоль брусчатки, окутывая улицы белыми клочьями, и казалось, город сам затаил дыхание, когда всадник в чёрном проезжал по его узким переулкам. Под плащом Рована что-то дрогнуло. Он опустил взгляд — лёгкое движение, почти невидимое со стороны. Тёплое дыхание, слабое шевеление. Лиавель. Она приоткрыла глаза, с трудом фокусируя взгляд. Голова покоилась у него на плече, тело было закутано в темную ткань, и лишь краем сознания она понимала — он держит её за талию , не позволяя упасть. — Где… — горло совсем пересохло и её голос прозвучал хрипло, почти беззвучно. — Где мы?.. — В городе, — отозвался Рован тихо, не опуская головы. Его голос звучал ровно, но в нём скользнул легкий оттенок иронии, — Добро пожаловать в Селестарион, можете выдохнуть, милая. Тут безопасно и никто не будет пытаться вас убить. Она слабо попыталась приподняться, чтоб спешится, но он удержал, легким, но уверенным движением руки. — Осторожнее, — произнёс он мягко. — Ваша попытка героизма впечатляюща, но после ночи, проведенной на спине Фестрала, вы вряд ли устоите на ногах. — Спустите меня… — выдохнула она, но слова прозвучали неубедительно даже для неё самой. Рован усмехнулся — тихо, беззлобно. — Как пожелаете... — сказал он, голосом, в котором играла изящная язвительность. — Вот только запомните: если решите упасть, не надейтесь, что я снова подниму вас. Хватит с меня спасений за эту ночь. Он остановил Фестрала резким, повелительным жестом, и он замер, фыркая паром в холодный воздух.С легкостью, граничащей с небрежностью, он спрыгнул на землю, его плащ взметнулся в воздухе, как крылья ночного хищника, прежде чем он расправил его на плечах. Затем, словно это было всего лишь очередным актом в их бесконечной драме, он протянул руки и снял Лиавель с седла — неспешно, но с такой уверенностью, что казалось, мир вокруг них замер в ожидании. Её ноги коснулись земли, и холодная брусчатка обожгла босые ступни. Усталость накатила внезапно, волной — мышцы дрожали, дыхание сбилось, колени предательски ослабли. Еще немного… просто постоять. Всё будет хорошо, — убеждала себя Лиавель, стараясь выпрямиться, будто от этого зависело достоинство. Она подняла взгляд, борясь с поступающими слезами, которые жгли глаза, но сдержала их, сжав кулаки в складках одежды. Небо медленно бледнело — цвета размывались, словно кто-то смыл ночь влажной кистью, оставив за собой тонкий след рассвета. Серый туман таял, уступая место прозрачным лучам, и на крышах домов роса вспыхивала крошечными искрами, как россыпь ускользающих звёзд. Лиавель едва заметно улыбнулась. Губы приоткрылись — не от страха, а от тихого, почти детского изумления. После долгой ночи мир вдруг показался ей не враждебным, а хрупким, живым… и до странного настоящим. Она подняла руку вверх, встречаясь пальцами с первыми лучами рассвета, которые ласково касались её кожи, словно приветствуя старого друга после долгой разлуки. Свет проскальзывал сквозь тонкие пальцы, пронизывая их насквозь, и казалось, что сама кожа загорается изнутри золотистым сиянием — нереальным, божественным, как будто древняя магия пробудилась в её венах, разжигая огонь, который грел душу, но не обжигал. Она стояла, словно зачарованная, позволив солнцу скользить по коже и коснуться лица.Тёплый луч скользнул по щеке, зацепился за прядь волос — золотая нить в сером свете утра. Сердце дрогнуло, и на миг ей показалось, что всё зло ночи осталось позади, там под камнями и сгнившими балками, в глубинах, где не прорастает рассвет. — Как же… красиво, — прошептала она едва слышно, будто боялась спугнуть это хрупкое мгновение. Он стоял чуть позади, не делая ни шага ближе. Рассвет скользнул по крышам, по мокрой брусчатке, и, наконец, коснулся края его плаща. Рован мгновенно отпрянул, будто ожог почувствовал даже через ткань. Он сжал пальцы в кулак, отдернул руку и тихо выругался — не громко, но с тем холодным раздражением, в котором звучала боль, тщательно скрытая под презрением. — Вы… — протянул он, сделав шаг ближе, но не решившись выйти из тени. — Вы должны были прятаться, шипеть, бежать к первому подвалу, как все ваши сородичи. А вместо этого стоите и… любуетесь? Она обернулась, луч света задел её глаза, и зрачки на миг сузились. — Я не знаю почему, — призналась она тихо. — Но мне всегда нравилось солнце… Хотя меня пугали им и я боялась, пока не решила выйти к нему на встречу и оказалось, что солнце не жжет. Оно… теплое. Живое. — Поразительно, — произнес он, когда дыхание вернулось, — вы, похоже, единственная из нас, кто считает рассвет не проклятием, а… чудом. Лиавель не ответила. Она стояла, всё еще подставляя лицо солнцу, и на мгновение казалась другой — не дочерью ночи, не беглянкой, а кем-то, кто никогда не знал тьмы. Свет ложился на её кожу мягкими золотыми бликами, и в этом сиянии не было ни боли, ни страха. Рован смотрел на нее с выражением, в котором удивление боролось с непониманием. — Вы... не чувствуете этого? — в его голосе звучала странная хрипотца, будто он не верил собственным глазам. — Ни жара, ни боли? Она опустила взгляд, потом подняла снова, тихо: — Нет. Только тепло. Он усмехнулся тихо — без яда, без игры. В этой усмешке не было ничего живого, только тень давнего, выжженного времени одиночества. — Тепло… — повторил он едва слышно, будто пробуя само слово на вкус. — Забавно. Я уже забыл, что это значит. Он отвёл взгляд, уходя глубже в полумрак, где свет не мог достать его. На миг в его движениях мелькнула осторожность зверя, давно привыкшего к боли. — Свет любит только тех, кто ему принадлежит, — добавил он после короткой паузы. — Остальных он сжигает. Или напоминает, что они давно мертвы. Он чуть повернулся к ней, взгляд его скользнул по её лицу, по сиянию, которое солнце оставляло на коже. И в голосе, когда он заговорил вновь, не было привычной колкости — только усталость и странная, почти нежная ирония: — Смотрите на него, Лиавель. Пока можете наслаждаться его теплыми лучами. Пока оно принимает вас. Рован заметил, как её взгляд смягчился, и губы тронула едва заметная тень сочувствия. Он тихо рассмеялся — коротко, без радости, как человек, давно разучившийся воспринимать жалость иначе, чем как насмешку. Лиавель замерла, все еще стоя в свете. Тёплые лучи скользили по её коже, обнимая, словно зовя остаться, — и всё же что-то внутри потянуло руку вперёд. — Ах, пощадите, только не нужно вашей жалости, Лиавель, — произнёс он лениво, но в голосе слышалось что-то настороженное. — Я прожил достаточно, чтобы понять: сострадание — самый изощренный яд из всех. Им медленно травят, пока ты не начинаешь верить, будто достоин спасения. Он чуть наклонился к ней, не выходя из тени, и даже сквозь утреннюю прохладу она ощутила его дыхание — холодное, как ветер перед грозой. — Осторожнее, Лиавель, — произнёс он тихо, почти ласково, но с той опасной усмешкой, что всегда предвещала укол. — Вы начинаете смотреть на меня так, будто меня ещё можно спасти. Её рука замерла в воздухе. Сделала шаг назад, в рассвет, где всё казалось ясным и живым. Сердце билось часто, тяжело, будто напоминая, что свет вокруг — её единственная защита. Рован стоял всё там же, в тени. Его глаза блеснули, будто он ожидал именно этого. — Умно, — произнес он тихо, чуть склонив голову. — Не тяните руку в бездну, если не готовы упасть. Она отвела взгляд, чувствуя, как щеки вспыхнули жаром. — Я просто… не понимаю вас, — выдохнула она. — Всё, что вы говорите, звучит так, будто вы ненавидите саму жизнь. Рован усмехнулся, опустив капюшон чуть ниже, скрывая глаза. — Возможно, я просто трезвее большинства живых. — Он помолчал, потом добавил, почти шёпотом: — Ненавидеть жизнь куда проще, чем однажды вновь захотеть её. Лиавель не знала, что ответить. В словах его была пустота, но не холодная — скорее, наполненная воспоминаниями, которых лучше не касаться. Рассвет продолжал разгораться, превращая серый город в медный, почти живой. По улицам начали пробегать первые тени — торговцы, нищие, ранние путники. Где-то за углом послышался звон ведер, лай собак, смех детей. Она посмотрела туда, где просыпалась жизнь, и тихо сказала: — Тогда вы, должны ненавидеть меня? Он вскинул взгляд, и на миг в его глазах мелькнуло что-то неестественно живое — крошечный отблеск забытого света, мгновение, когда ночь будто уступила место воспоминанию о свете. — Ненавидеть? — повторил он тихо, почти устало. — Скорее… завидовать. Он выпрямился, движение — выверенное, плавное, будто выученное за века. Ткань плаща зашуршала, когда он шагнул прочь, уходя туда, где узкие улицы постепенно наполнялись светом. Золотые лучи касались стен, крыш и разбитых мостовых — но, словно по какому-то неведомому закону, не трогали его самого. Лиавель задержалась, ещё раз взглянув на небо — там, где солнце осторожно поднималось из-за крыш. Свет был мягким, теплым, живым. И всё же взгляд её вернулся к нему — к тому, кто шел в тени, будто сама тьма не отпускала его из своих холодных рук. И впервые она поняла: тьма, из которой он соткан, не была бездушной пустотой. В ней жил холод, боль… и, может быть, крошечный, упрямый осколок того, что когда-то называлось душой. — Пойдёмте, милая, — произнес он, не оглядываясь. — Пока солнце не решило, что тень занимает слишком много места. Они шли по узкой мостовой, вымытой ночным туманом. Прохожих становилось больше. Из лавок тянуло дымом и свежей выпечкой. Город оживал. Мимо прошел гном с мешком инструментов за спиной, ворча себе под нос и недовольно косясь на чужаков. Чуть дальше стайка пикси спорила над прилавком, их крылышки вспыхивали всеми цветами, как стеклянные осколки света. Лиавель невольно замедлила шаг, оглядываясь. Мир, что она помнила, был тише, строже — замкнутый в четырех стенах. А теперь вокруг кипела жизнь: торговцы выкладывали свои товары на прилавки, полурослики спорили о вкусе вина из нового сорта винограда, а важные эльфы в богато расшитых плащах проходили, не удостаивая никого взглядом. Рован шагал рядом, по-прежнему в тени, и выглядел среди них чужим. Его бледное лицо казалось вырезанным из лунного камня, а глаза — слишком спокойными, чтобы быть живыми. — Город, — произнёс он, чуть усмехнувшись. — Театр бесконечного притворства. Все делают вид, что живут. Даже те, кто уже давно умер внутри. Лиавель посмотрела на него с упреком: — Вы видите только плохое. Может быть, потому, что ищете его? Он скосил на неё взгляд, и на губах мелькнула хищная, почти лениво-забавная улыбка — та, что никогда не предвещала ничего хорошего. — Милочка, — протянул он с мягкой насмешкой, — я не ищу плохое. Оно само бежит ко мне, как мотылёк на огонь. Просто я очень давно знаком с миром и знаю, что остальные предпочитают не видеть. Он наклонился чуть ближе, голос стал тише, почти доверительным: — А знаете, что самое забавное? Когда я указываю на гниль — все начинают злиться. Потому что гораздо приятнее верить в маски, чем смотреть на то, что под ними. Он выпрямился, бросив взгляд на толпу, которая бурлила вокруг рынка, словно река из лиц и голосов, и добавил вполголоса, с едва уловимым сарказмом, который скользнул по воздуху как лезвие: — Вы еще научитесь, Лиавель. Пройдёт время, и вы увидите, что неизменна лишь гниль. Рован говорил спокойно, но в каждом его движении сквозила хищная грация — лёгкая, изящная, пугающе уверенная. Он приблизился к торговке, наклонился чуть ниже, и в его жестах было столько обаяния, что женщина невольно улыбнулась, позволив ему помочь. Он поднял с мостовой пару свертков, галантно поклонился, передал их ей с безупречной вежливостью. Его пальцы почти не касались её кожи — лишь лёгкое, вкрадчивое движение, едва заметное. Через миг он уже шёл обратно к Лиавель, вертя в руке кожаный мешочек, будто просто играл. Монеты в нём звякнули тихо, музыкально, и эта мелодия странно не сочеталась с мягкой улыбкой на его губах. — Видите, — произнес он негромко, почти лениво, — улыбка и добродушие не всегда означают, что тебе желают добра. Иногда — это просто способ убедить жертву смотреть в другую сторону. Он подкинул мешочек на ладони, поймал его кончиками пальцев с безупречной точностью, как артист после удачного трюка. Лиавель стояла, не веря своим глазам. Всё внутри сжалось: от ужаса, от непонимания, от того, что её мир — тот строгий, безжалостно упорядоченный — не оставлял места подобным вещам. Она знала, что за такое полагалось наказание. Страшное, холодное, неотвратимое. — Вы… украли, — прошептала она, не сразу находя слова. Рован приподнял бровь, улыбнувшись так, словно услышал не обвинение, а комплимент. — Украл? — переспросил он с показным удивлением. — Нет, милая, я просто вернул равновесие. Я помог ей, а она отдала мне то, что я хотел. Разве не так устроен мир? Лиавель опустила взгляд, чувствуя, как сердце стучит слишком громко. Она не знала, что пугает сильнее — его слова, или то, с какой лёгкостью они звучали. Солнце поднялось чуть выше, золотя дым и крыши. Город жил своей жизнью — не подозревая, что по его улицам прошли два существа, одно из которых не принадлежало свету, а другое — возможно, не принадлежало еще ничему. Они прошли ещё немного, и девушка заметила,что на перекрестках уже стояли стражники. Они не приближались, но взгляды их были тяжелыми, настороженными. Лиавель почувствовала, как между лопатками пробежал холодок, и невольно шагнула ближе к Ровану, словно в его тени было безопаснее. Плечо мужчины едва заметно дрогнуло — движение было почти неуловимым, но в нем слышалось что-то похожее на тихое удовлетворение. — Боишься? — его голос прозвучал ровно, но в глубине слышалось легкое удовольствие. — Нет, — ответила она слишком быстро. Сердце, однако, билось часто, будто напоминая, что это ложь — Кажется, что они за нами следят, — прошептала она, чувствуя на себе недобрые взгляды стражников. Рован чуть повернул голову, и на его лице появилась та самая улыбка — опасно-мягкая, почти нежная, но с хищным изломом в уголках губ. — Ах, милая, вам не кажется — протянул он тихо и добавил, — и если уж лгать, то хотя бы делайте это убедительно. Он приблизился ровно настолько, чтобы она ощутила, как его дыхание скользнуло по её щеке — прохладное, едва касающееся, как прикосновение тени. — Ваше сердце выдает вас с первого удара, — добавил он, глядя прямо в глаза. — Оно кричит громче, чем вы говорите. Он усмехнулся, не отводя взгляда, и в этой усмешке не было злости — только изысканное, почти ленивое удовольствие от её неловкости. — Не бойтесь, — произнес он с притворной мягкостью. — Мне даже… приятно, что вы пытаетесь держаться гордо. Это делает игру куда интереснее. Он отвернулся, вновь двинулся вперёд, и лишь бросил через плечо: — Но, в следующий раз, Лиавель… попробуйте дышать спокойнее. Иначе даже слепой догадается, что вы врете. Лиавель опустила взгляд, чувствуя, как жар предательски поднимается к щекам. Её пальцы сжались в ткани ночнушки — хотелось ответить, уколоть, доказать, что он не прав, но слова застряли где-то в горле. Он видел её насквозь — каждый страх, каждую дрожь, каждую неуверенность и это ужасно раздражало. Она стиснула зубы, чтобы не ответить, и ускорила шаг, стараясь догнать его и при этом не смотреть на его спину. Из узкого переулка они вышли на широкую площадь, залитую холодным светом. Камень под ногами был идеально чистым, будто его мыли каждую ночь. По кругу стояли статуи — высокие, ослепительно белые, вытесанные из мрамора с той тщательностью, какая возможна только у тех, кто привык поклоняться себе. Все фигуры тянулись вверх, к небу, и только одна, в стороне, выделялась — черная, из обсидиана, словно выточенная из самой тьмы. Лиавель остановилась рассматривая их. Каждая была воплощением силы: гордый эльф с натянутым луком, рыцарь в сияющих доспехах, дворф с молотом, готовым сокрушить гору. Но самым поразительным, по мнению Лиавель было существо похожее на дракона с огромными глазами, и пронзительным взглядом, что казалось: он пережил целые эпохи. Белые статуи отражали свет так, что хотелось зажмуриться, но взгляд всё равно невольно тянулся к единственной темной фигуре. Которая выбивалась из ряда — чёрная, будто вырезанная из застывшей тени. Рыцарь в тяжелых пластинах, с пустыми, темными глазницами под шлемом, в которых словно таились сотни невысказанных угроз. — Почему она одна такая? — тихо спросила она, почти шепотом, указывая на черную статую рыцаря. Рован на секунду задержал шаг, а потом обернулся, и в его глазах мелькнул тот самый блеск — опасный, почти чарующий. — Потому что, милая, кто то греется в лучах света, а кому то приходится быть в тени и выполнять грязную работу, — ответил он негромко. Лиавель еще раз осмотрела черную статую, стоявшую поодаль. В камне — тот же профиль, то же безмолвие, та же тень, что жила в нём. — Это… вы? — удивленно прошептала она. — Возможно, — ответил он, позволив себе едва заметный кокетливый жест рукой, — или же это всего лишь плод воображения того, кто когда-то пытался меня изобразить. Только посмотри: он избрал тьму, а не свет. Как будто хотел сказать, что мне не место среди тех, кто блистает. Всего лишь тень. Его смех, тихий и почти шепотный, скользнул по воздуху. — Как благородно. И, конечно, чрезвычайно удобно. Пойдем, — сказал он ровно, почти устало. Но в голосе сквозил приказ, не допускающий возражений. Он направился вперёд, и толпа, будто чувствуя невидимую угрозу, бесшумно расступалась. Лиавель пошла следом, чувствуя, как город дышит вокруг — шумом, запахом раскаленного железа, пряностями, гулом голосов. Лиавель ловила каждую деталь, будто боялась, что всё это исчезнет, если моргнет. В её прошлом мире всё было иначе — каменные стены, холодные залы, вечная ночь без смеха и красок. Семья Морэллен жила в изоляции, окружённая законами, строгими, как клинок. Их владения были заперты для всех — даже для тех, кто в них родился. Любая попытка уйти заканчивалась одинаково: молчанием, потом шёпотом, потом — кровью. Всех беглецов возвращали они, Черные стражи. Она едва успевала за шагами Рована, скользящего по тени. Возле одной лавки стояло двое торговцев и вполголоса обсуждали новости: — …вчера на севере города снова начали пропадать жители. Говорят там же видели троих всадников, в черных доспехах. Без звука, без запаха… даже кони будто из тьмы. Лиавель остановилась, дыхание сбилось, пальцы сжались на ткани ночнушки. Сердце стучало в груди, как будто требуя уйти обратно, но ноги не слушались. Рован, словно не торопясь, подошёл с лёгкой, едва уловимой грацией, и обнял её за плечи. Его движения были мягкими, но в них сквозила сила и уверенность — каждая линия тела, каждая поза, казалось, выверены до совершенства. Он слегка подтянул её к себе, почти игриво, но с тем едким контролем, что всегда сопровождал его действия. — Приятные воспоминания, да? — произнёс он с ленивой усмешкой, почти шепотом, позволяя своим губам коснуться её волос. Лиавель резко обернулась, её взгляд встретился с его, глаза блестели, сжимая в себе смесь страха и любопытства. — Вы знаете… — произнесла она глухо. — Вы знаете, о ком они… Рован поднял бровь, его движение было плавным, почти театральным, когда он сделал небольшой жест рукой в сторону торговцев: — О ком они? — сказал он спокойно. — Без понятия. А вот то, о ком подумали вы… — уголок его губ скользнул в едкую улыбку. — Черные стражи. Когда-то я был их любимцем. Ну, если у тьмы вообще бывают любимцы. Лиавель сжала кулаки, сердце сжалось болезненно. — Вы… были одним из них? — её голос дрожал, едва слышно. Он слегка склонил голову, словно смакуя вопрос, и его глаза заблестели любопытством: — Был? Возможно, — усмехнулся он тихо, беззвучно, словно играя. — Иронично, правда? — продолжил Рован, делая шаг ближе, его движения были столь же плавны, скользящие, что Лиавель почувствовала холодок, исходящий от него. — Теперь его творение идёт рядом с его самой большой ошибкой. Лиавель побледнела, словно слова обожгли её кожу. — Ошибкой?.. — прошептала она, смутно дрожа. Он наклонился ещё ближе, так что их дыхание смешалось, голос стал низким, шелестящим, словно тёмный ветер: — Да, милая. Только осталось разобраться, кто из нас — творение, а кто — ошибка. Мне кажется, на эти две роли мы одинаково подходим. Он слегка повернул её за руку, аккуратно ведя за собой, словно в танце, по узкой затуманенной улице. Туман обвивал их, делая мир вокруг мягким и чужим. Белый мрамор и сияние площади остались позади, а впереди тянулся коридор улиц, затянутых туманом. Воздух пах сыростью и старой медью. Рован остановился, снял капюшон с головы и глубоко вдохнул. Его движения были плавными, но полными лёгкой, скрытой драмы. — Наконец можно дышать спокойно, — произнёс он тихо, глядя на рассвет который остался за пределами невидимой стены. — Это квартал теней, Лиавель… и тут солнце нам не страшно. Прохлада медленно поползла под одежду, и Лиавель поежилась, сжимая руки в рукавах. Шум солнечного города постепенно гас, пока они шаг за шагом уходили в квартал, где солнечный свет казался чужим, а даже лёгкий ветер приносил запахи долгого забвения. Улицы здесь были узкими и извилистыми, вымощенные тёмным, почти чёрным камнем, который блестел мокрой поверхностью от недавнего дождя. Высокие дома с затянутыми ставнями и пустыми окнами давили сверху, будто наблюдая за каждым их шагом. Где-то в тени проскакивали крысы, их быстрые движения добавляли ощущение, что квартал дышит и шепчет. Это был квартал вампиров — место, где ночная жизнь не скрывалась, а правила были чуждыми для смертных. Балконы украшали потемневшие решётки, двери были закрыты плотно, но за ними слышалось эхо шагов, тихие шепоты и скрипы — жизнь, незаметная для постороннего глаза. В воздухе висел запах сырости, старого камня и металла, смешанный с легкой терпкостью крови — следы давно ушедших обедов, но также и жажда тех, кто всё ещё охотился в тенях. Рован шёл рядом, ведя фестрала под уздцы. Его шаги были уверенными, почти ленивыми, но в каждом движении чувствовалась власть — холодная, опасная, как сталь, потускневшая со временем, но всё ещё острая. Он не просто шёл — он владел этим местом, знание его каждого изгиба было явным. Иногда он поднимал взгляд, мимолётно скользя по Лиавель. Его глаза, темные, как ночь без звезд, вспыхивали живым интересом — не просто голодом, а любопытством, обещанием чего-то неизведанного. И Лиавель чувствовала, как каждое его движение проверяет, всё ли ещё играет по правилам — по его правилам. — Ты дышишь так, будто тебе холодно… или страшно, — произнёс он негромко, не оборачиваясь. Голос его был низким, бархатным, с той ленивой интонацией, которая делала слова почти ласковыми, и потому — опаснее. Лиавель чуть замедлила шаг, пытаясь вернуть дыхание под контроль. — А если и так? — ответила она тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но последняя нота дрогнула — едва, почти незаметно. — Добро пожаловать в мой мир, милая Лиавель, — произнёс он мягко, его голос эхом отразился от стен, делая слова еще зловещее. — Здесь нет иллюзий. Только правда. Видишь? Крысы, тени... это наша реальность. Ты дрожишь — от холода или от воспоминаний? Твой дом был таким же, не так ли? Темным, пустым, полным секретов. Он склонил голову набок, и уголок его губ тронуло лёгкое движение — не усмешка даже, а тень удовольствия, знакомая и холодная. Лиавель ощутила, как внутри всё сжалось — от раздражения, от страха, от того, что её собственное тело снова предает. — Вы говорите так, будто знаете обо мне больше, чем следовало бы, — произнесла она, не глядя на него, её голос был твёрдым, несмотря на дрожь в руках. — Но, если не ошибаюсь, при нашей первой встрече вы даже не знали, кто я. Он шагнул ближе, его пальцы коснулись её плеча — лёгкое, почти нежное прикосновение, но в нём была сила, напоминающая о его природе. Крысы шуршали у ног, одна из них пробежала между ними, заставив Лиавель вздрогнуть. В его взгляде промелькнула искра — не доброжелательная, но и не враждебная. Скорее, оценивающая. Лиавель отшатнулась от его прикосновения, её глаза вспыхнули гневом, но страх всё ещё держал её в плену. — Я достаточно хорошо знал нашего общего хозяина, чтобы догадываться, что творилось в вашем замке, — произнёс он спокойно, почти лениво, будто говорил о погоде. — Хотя, признаюсь, сидя в подвале, особенно заняться было нечем. Кроме, разве что, прислушиваться к голосам из вне, что судачили за стенами не зная о моем существовании. Она не могла игнорировать его слова — подвал? Он жил там? — В подвале? — переспросила она, глядя на него. — Вы жили там? Он усмехнулся — тихо, без радости, и взгляд его стал рассеянным, будто он смотрел сквозь неё куда-то далеко, за годы и стены. — Нас там держали иногда, — произнёс он негромко. — Но, знаешь, я ведь и сам туда возвращался. Не потому что хотел… просто не смел иначе.Таков был приказ господина. Он хмыкнул, опустив глаза. — У меня это был подвал. С казематами, пыточными, клетками…Вечно влажная узкая камера с низким потолком, с камнем, который вонзался в спину, когда пытался хоть немного отдохнуть. Там пахло кровью, гарью и чем-то… сладким, тошнотворно сладким, — он втянул воздух носом, как будто вдыхая тот запах прямо сейчас, его ноздри слегка расширились, а губы скривились в отвращении, — как будто сам воздух знал, что он должен нравиться нашему хозяину. Её пальцы сжались на рукаве, дыхание прерывисто, а в голове мелькали картинки, о которых говорили шёпоты слуг. Чудовища, тайные опыты, крики, которые никогда не повторялись дважды… — Мы не говорили. Там не принято было говорить, — продолжил он ровно, без следа эмоций. — Шёпот — уже вызов. Взгляд не туда — повод. Иногда даже дыхание казалось слишком громким. Ты сидишь в темноте, слушаешь, как капает вода, и боишься, что капля сорвется не в то время. А потом… привыкаешь. Он усмехнулся, и в этом смехе не было жизни — только холодное наблюдение. — Страшно думать, что можно привыкнуть к боли, но это правда. Лиавель ощутила, как по спине пробежал ледяной холод. И всё же, несмотря на страх, она слушала, не отводя взгляда. — И вот однажды ловишь себя на том, что возвращаешься туда сам, — продолжал он, голос низкий и ленивый, — потому что там всё просто. Там не нужно гадать, чего он хочет. Там ты уже всё сделал неправильно, и остаётся только ждать. Его губы дрогнули, едва заметно, и взгляд, вычищенный от эмоций, остановился на ней. — Так что да, — произнёс он мягко, словно подводя черту, — места, где тебя ломали, становятся домом. Не потому что выбираешь их сам… а потому что больше ничего не осталось. С каждым его словом внутри словно что-то холодело, но не от страха, а от узнавания. Этот ровный, почти безжизненный тон — она знала его. Так говорил её отец, когда приказывал наказать очередного слугу. Только вот теперь она понимала: они были разными. Она смотрела на него и вдруг поняла, что впервые видит не ледяного насмешника, — а того, кто когда-то был живым. Девушка опустила взгляд, но не потому что стыдилась — просто не могла выдержать того, что видела в нём сейчас. Не тьму. Не жестокость. Боль. Старую, въевшуюся в кости, такую, что и столетия её не сотрут. — Я знаю, — произнесла она едва слышно. — Как это — когда домом становится место, где тебе не дают дышать. Он хмыкнул, и в этом звуке не было насмешки. Скорее — признание. — Значит, у нас всё-таки есть что-то общее, — произнёс он тихо. Рован сделал шаг ближе, и тень от его плаща мягко легла ей на плечи, будто чужое прикосновение. — Осторожнее, милая. Вы начинаете видеть во мне что-то человеческое. А это… крайне опасная привычка, — он развернулся и пошел дальше по улице. Лиавель последовала за ним, ощущая, как каждый шаг отдаётся в груди — смесь усталости и странного предвкушения. Улица становилась всё более пустой, и шум города окончательно затих, оставив лишь шорох их шагов по старой брусчатке. — Ещё немного, — сказал Рован, едва слышно, и его голос звучал словно шелест пера по бумаге. Перед ними вырос старый дом. На вид он был полностью заброшен: двор зарос сухими, колючими травами, которые шуршали под ногами, старые окна забиты досками, а перекошенная вывеска еле держалась на фасаде, буквы выцвели и почти не читались. Воздух вокруг был густым, пропитанным запахом старого дерева, прелой листвы и пыли, словно сам дом дышал усталостью столетий. Рован замедлил шаг, и Фестрал тихо фыркнул, ощутив странную энергию места. Он посмотрел на Лиавель, и в его взгляде мелькнуло то самое хищное внимание, которое заставляло кровь стынуть в жилах. — Добро пожаловать в мой старый уголок, — произнес он, его голос был мягким, почти игривым, но в этой мягкости таилась осторожная угроза. — Здесь когда-то было достаточно света… теперь же осталась лишь тень. Лиавель вздрогнула, чувствуя, как спина покрывается мурашками. Казалось, что холодный воздух дома сочится сквозь трещины, медленно ползет по коже, сжимая легкие. — Это… твой дом? — спросила она, стараясь не выдать дрожи в голосе. Рован лениво усмехнулся, словно каждое движение было тщательно рассчитано, и подошёл к Фестралу, чтобы снять седло и сбрую. Его руки скользили по ремням ловко и точно, пальцы двигались уверенно без спешки. — Дом, — повторил он, словно пробуя слово на вкус, и в голосе зазвенела лёгкая ирония. — А что это, по-твоему, такое? Фестрал, словно понимая, что работа завершена, молча обошёл дом и растворился в тумане, оставив за собой лишь легкий шорох сухих листьев. — Где тепло и стены защищают от ночи? — покачал головой Рован, слегка усмехаясь. — Тогда у меня его нет. А если когда-то и был, то это было в прошлой жизни… той, что я давно забыл. Он подошёл к двери, открыл её и слегка подпер плечом. Скрип раздался глухо, словно вздох старого дома, и холод прошёл сквозь ткань её одежды. Сделав приглашающий жест, Рован произнес мягко, почти бархатным голосом: — Прошу. Здесь безопасно… настолько, насколько это возможно рядом со мной. Лиавель стояла неподвижно, ощущая тяжесть пустого, темного пространства за дверью. — Почему я должна вам верить? — спросила она тихо, но голос не дрожал. Рован посмотрел на неё с опасно спокойным выражением, почти ласковым, словно изучая реакцию добычи. — Потому что, милая, у вас всё равно нет другого выбора, — ответил он с мягкой насмешкой. Лиавель судорожно сглотнула, но всё ещё не сделала шаг. Он чуть сузил глаза, наклонив голову и тихо добавил: — Или вы хотите, чтобы я вас туда занес? В его голосе звучала ленивое удовольствие, которое одновременно будило желание и страх. Лиавель сделала медленный шаг вперёд, словно погружаясь в холодную воду. Вопросительный взгляд скользнул по его лицу, а затем, с осторожной тревогой, устремился в темноту за дверным проемом. Порыв ветра ворвался в щель, подняв с пола густую серую пыль. Она закружилась в воздухе, пряча тёмные углы, и горький, сухой запах осел в горле. Лиавель закашлялась и инстинктивно отступила назад. — Миледи, — Рован чуть склонил голову, изображая учтивость, и при этом легко, но ощутимо подтолкнул её в спину, — проходите в моё скромное жилище. — Его голос был обрамлен насмешливой галантностью, но под ней пряталась усталость, а в глубине — что-то гораздо более опасное. Она уже открыла рот, чтобы возразить, — неуверенно, но всё же решившись, — и тут Рован задержал на ней взгляд. Короткий, ледяной. Он не повысил голоса, не сделал ни шага навстречу, но в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего холод пробежал по коже, а сердце болезненно сжалось. В этом взгляде не было ярости — лишь усталое, опасное напоминание, кто из них здесь сильнее. И больше слов не потребовалось. — Не задерживайте меня, — тихо бросил он и лёгким движением подтолкнул её вперёд. Лиавель, спотыкаясь, шагнула в дом. Доски под босыми ступнями протяжно заскрипели, будто жалуясь на вторжение. Воздух был тяжелым, влажным, и пах пылью, гнилью и чем-то ещё… железным, будто где-то в стенах засохла старая кровь. Она сглотнула, стараясь не дышать слишком глубоко. Что я здесь делаю? — пронеслось в голове. Под потолком свисала тяжёлая, серо-белая «штора» из пыли и паутины, лениво колыхавшаяся от сквозняка. Всё вокруг дышало заброшенностью и каким-то безмолвным напряжением, словно стены наблюдали за ними. Он правда живет здесь? — мелькнула мысль. Или просто водит сюда тех, кто слишком доверился? Помещение больше напоминало старую таверну, чем чей-то дом: криво стояли столы, в углах валялись пустые бутылки, а в воздухе висел едкий запах старого алкоголя, перемешанный с сухой пылью, от которой першило в горле. На полу кое-где темнели следы, похожие на засохшие пятна вина… или крови. Рован между тем, едва переступив порог, обошёл её так близко, что холод его дыхания коснулся виска. Он двигался с ленивой точностью, как хищник, не торопящийся нападать. — Ну что ж, — произнёс он тихо, почти весело, и в его голосе прозвучала знакомая насмешка, — добро пожаловать в мои скромные владения. Он бросил взгляд на её ноги и добавил с хищной вежливостью, словно пародируя хозяина приличного дома: — Снимайте обувь… или хотя бы не пачкайте ковёр. Она опустила взгляд — под ногами не было даже намека на ковер, только старые пыльные доски. Он издевается… Лиавель выпрямилась, не отводя взгляда. — Не беспокойтесь, — сказала она ровно. — Мне кажется, здесь уже ничего нельзя испортить. Лиавель шла за ним, стараясь держаться на расстоянии. Рован не оглядывался — просто двигался вперёд, уверенно, словно дом дышал ему в такт. Лестница под его шагами скрипела, будто ворчала, но он не замедлял хода, ступая точно, легко, с привычной осторожностью хищника, знающего каждый уступ. — Смотрите под ноги, Лиавель, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос звучал лениво, почти небрежно, но в нём скользнула холодная тень, от которой по спине пробежал мурашками страх. — Будет жаль, если вы свернете себе шею. Она крепче сжала пальцы на перилах. Прекрасно. Он заботится или угрожает. Доски под босыми ногами жалобно поскрипывали, и каждый шаг отдавался в висках. Дом будто наблюдал, ждал. Когда она добралась почти до последней ступени, сверху донесся глухой грохот — будто что-то тяжелое упало на пол. Сердце ухнуло вниз. — Рован? — позвала она, но ответом была только тишина. Не иди туда. Не лезь. Но она уже шла, осторожно, на цыпочках, словно боялась спугнуть саму тишину. Дверь в комнату была приоткрыта. Изнутри веяло холодом, металлом и чем-то медным, приторно-сладким — запахом, от которого у Лиавель пересохло во рту. Она заглянула — и замерла. Рован стоял спиной к ней. Свет из узкого окна резал полосу через полумрак, выхватывая очертания его фигуры — точные, уверенные, будто выточенные из тьмы. На полу у порога лежали доспехи — тяжёлые, тёмные, будто сама ночь сбросила кожу. — Любите подглядывать? — лениво спросил он, даже не оборачиваясь. Голос был бархатный, насмешливый, с лёгким, почти хищным интересом. Он повернул голову, глядя через плечо. Уголок губ скользнул вверх в безошибочно узнаваемой, опасно-игривой усмешке. — Могу раздеться медленнее… если попросите. Щёки Лиавель вспыхнули, как будто она действительно подглядывала за чем-то запретным, и она тут же отвернулась.Но слишком поздно — он это заметил. Конечно заметил. Он замечает всё. А вдруг он разденется по-настоящему и что тогда… За спиной раздался тихий смешок — короткий, сухой, как щелчок ножа. — Расслабьтесь, миледи, — протянул он, снял с себя перчатки и небрежно бросил их на стол, словно чьи-то кости. — Если бы я хотел вас обидеть, сделал бы это ещё в том подвале. — его голос был совсем близко, прямо у ее уха. Его тон был игривым, почти нежным, но с циничным блеском, как будто он наслаждался её страхом, предлагая фальшивую безопасность, лишь чтобы потом ударить. Лиавель почувствовала, как кожа на шее покрывается мурашками. Его дыхание обжигало холодом, будто в нём не было ничего живого. — Вы сейчас так напряжены, — добавил он с ленивым удовлетворением. И отошел вглубь комнаты, — и напуганы. Лиавель повернулась и встретилась с ним взглядом, заставляя себя не отводить глаза. Он играет. Проверяет, где граница. И я не дам ему увидеть, как дрожу. — А вы, похоже, находите удовольствие в том, чтобы держать людей в страхе, —с вызовом сказала она. Он ухмыльнулся, подошёл к окну, приоткрыл ставни, впуская тусклый серый свет, и обернулся. Взгляд его скользнул по ней — медленно, оценивающе. Воздух в комнате был густым, пах пылью, металлом и чем-то сладковато-тёмным, от чего сердце билось чуть быстрее. Он небрежно стянул с ног остатки доспехов, бросив их на пол так, что металл глухо звякнул. Затем, с ленивым удовольствием, вытянулся на постели, оперевшись на локоть. Белоснежная простыня осталась безупречно чистой, словно сама отказывалась запоминать прикосновения. Комната встретила её сухим, тяжёлым воздухом и тишиной, в которой гулко отдавался каждый её шаг. В углу широкая кровать, стойка для доспехов, покрытая пылью, одинокий стул, стол и лохань. В углу — пустые бутылки, рядом ведро, а напротив — большое пыльное зеркало в золотой резной раме, слишком изысканное для этой запущенности. — Нравится? — его голос разрезал тишину. — Могу устроить экскурсию… правда, в конце я обычно прошу гостей остаться на ночь. Она хотела ответить язвительно, но в его взгляде — расслабленном, тянущемся, почти ленивом — было что-то, что холодком скользнуло по коже. Рован откинулся на спину, заложив руки за голову, и теперь выглядел так, будто ждал, когда она подойдет ближе. — Ну? — протянул он, не сводя с неё глаз. — Или вы просто собираетесь стоять и смотреть на меня, пока я сам не догадаюсь, что с вами делать? Она скрестила руки на груди. — А вы всегда такой… любезный с гостями? — О, поверь, — он медленно поднялся с постели, и шаги его были такими тихими, что она не заметила, как расстояние между ними сократилось, — это ещё моя сдержанная версия. Он остановился всего в паре шагов, склонив голову чуть набок, словно изучал её, как редкий экспонат. — Но если хочешь, могу быть и другим. Меньше слов… больше действий. — И какими же будут эти… действия? — её голос дрогнул, но она не отступила. Рован усмехнулся, уголки губ дрогнули в хищной улыбке. — Зависит от того, что ты ответишь на один очень простой вопрос… — Какой? Он наклонился чуть ближе, так, что она почувствовала на щеке холод его дыхания. — Ты здесь по своей воле… или по моей? Она не нашлась с ответом, слова застряли в горле, как комок страха и замешательства. Он, словно теряя к ней интерес, отступил к кровати и опустился на край, откинувшись назад. — Не спеши, — бросил он и закрыл глаза. Голос прозвучал спокойно, почти устало — как у человека, которому не нужны ни слова, ни ответы. Он уже всё знал. Лиавель стояла посреди комнаты, не зная, что делать. Воздух был густым от пыли и старого холода, а тишина — вязкой, как сон, из которого не выбраться. Она чувствовала себя чужой — будто вторглась в чужую память, где каждая тень знала больше, чем она сама. Осторожно, стараясь не шуметь, она двинулась вперёд. Доски под босыми ступнями скрипели едва слышно. Рован лежал в углу на кровати, неподвижный, как изваяние — только лёгкий ритм дыхания выдавал, что он всё ещё жив. Лиавель прошла мимо старого стола, покрытого пятнами воска, и остановилась перед зеркалом. Единственным изящным предметом в этой забытой богами комнате. Пальцы сами собой коснулись стекла — холодного, чуть влажного на ощупь. Она провела по поверхности, оставив на ней тонкую дорожку среди пыли, и заглянула в отражение. На неё смотрела девушка — хрупкая, почти нереальная, будто вылепленная из снега. Белые волосы, спутанные, с тусклыми прядями, спадавшими до самого пола. Кожа бледная, прозрачная, а глаза — слишком большие, слишком синие, как зимнее небо перед бурей. Лиавель приподняла подол ночной сорочки и вытерла пыль со щёк, оставив на ткани серый след. — Чем-то напоминаете эльфийку, — раздалось из-за спины. Она вздрогнула, резко обернувшись. Рован сидел на постели, полуоткинувшись на локти. Свет из окна скользил по его лицу, выхватывая резкие черты — глаза, в которых отражалось не зеркало, а она сама. Он не смотрел на неё прямо, только на отражение. — Моя мать… — голос Лиавель дрогнул, и она осеклась, — моя мать была эльфийкой. Я никогда не видела её — только на портрете. Она на мгновение прикрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнуло — рука, сжимавшая медальон, холод металла, отцовский голос, приказ, крик. — Медальон… — прошептала она, — я должна вернуться за ним. Он остался там. В склепе. Рован не ответил. Он лежал, как прежде, не двигаясь, и только едва заметное движение грудной клетки выдавало дыхание. Лиавель нахмурилась. — Вы… спите? — спросила она почти шёпотом. Тишина. Ни одного звука, кроме потрескивания старых досок. Она медленно приблизилась, ступая осторожно, чтобы не разбудить или — наоборот — не разозлить. Её пальцы нервно сжались, ногти впились в ладони. Она остановилась у края кровати и наклонилась чуть вперед, прислушиваясь. Дышит. Ровно. Глубоко. Как человек, которому всё равно, что происходит вокруг. Сердце Лиавель стучало так громко, что казалось, Рован должен услышать каждый удар, даже в этом «сне». — Ты спишь? — тихо, почти шепотом повторила она, стараясь не издавать лишнего звука. Ответа не последовало. Она нахмурилась, может он забрал амулет и не признается, нужно обыскать его — идея была, на самой лучшей, но спрашивать его напряму было бесполезно. Она с усилием залезла на матрас, колени осторожно опираясь рядом с его телом, и замерла. Пальцы сначала коснулись края рубашки — ткань была прохладной и слегка шероховатой. Медленно она провела рукой выше, по линии ключицы, чувствуя холод кожи под тонким льном. Его дыхание оставалось ровным, почти нарочито спокойным, будто он демонстрировал, что не собирается проснуться. Она осторожно скользнула пальцами вниз к ремню, затем к карману, задержав дыхание — каждый её движение будто было проверкой. Одна ошибка и он проснется . Но вдруг, едва ощутимый толчок — и уголок его рта дрогнул. Казалось, он тихо наслаждался её осторожностью, даже не открывая глаз. — Ммм… любопытная ты, однако, — прошептал он наконец, голос низкий, ленивый. Лиавель вздрогнула, и прежде чем успела отдернуть руку, Рован одним стремительным движением перевернул её на спину. Матрас мягко пружинил под ними, его тень накрыла её целиком. Лицо оказалось рядом, дыхание коснулось щеки, а в глазах блеск, хищный и живой, заставлял кровь стынуть. — Так… — он склонил голову, словно изучая её реакцию, — решила меня обокрасть, миледи? Или это так ты переходишь на ты. Его руки крепко, но почти неощутимо держали её за запястья, хватка была уверенной, не причиняя боли, а просто подчеркивая его власть. — Отпусти, — прохрипела она, пытаясь вывернуться, но он лишь чуть сильнее прижал её к матрасу. — О, давай, скажи, что это не то, о чём я подумал, — усмехнулся он, взгляд пронизывал прямо её глаза. — Хотя… я и не против, если это как раз то. — Ты… невыносим, — выдавила Лиавель, отворачивая лицо, чтобы спрятать пылающие щеки. — Хм, — провёл он взглядом по её лицу, — а ты — удивительно смелая для той, кто забирается в постель к мужчине. Он наклонился ещё ближе, и холодное дыхание коснулось её лица, одновременно тревожа и маня, словно шепча о чем-то запретном. Её сердце колотилось так громко, что казалось, он слышит каждый удар. Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга. И вдруг, сама не зная почему, она тихо произнесла: — Я… просто голодна. Рован приподнял бровь, отпустил одну её руку и откинулся на локоть, разглядывая её с видом человека, который только что услышал самую нелепую отговорку в своей жизни. — Голодна? — медленно повторил он, смакуя слово, уголок его губ приподнялся. — Всё это ради куска хлеба? Ладно… но в следующий раз, милая, просто скажи. Я даже сам тебя обыщу, чтобы убедиться, что ты не прячешь ложку. Он всё ещё держал её руки, а она — его взгляд. Сердце жгло от бешеного биения, но Лиавель выдохнула: — Я… голодна. — Мы уже это обсуждали, помнишь? — лениво протянул он, словно наслаждаясь моментом. — Хлеб, суп… или всё же то, о чём я подумал в первый раз? Она отвела взгляд, но всё же проговорила: — Кровь. Пальцы Рована слегка сжались на её запястьях, а в глазах промелькнул азарт. — Вот так сразу? Даже без «пожалуйста»? — Ты не понял, — Лиавель вернула взгляд, в нём не было привычной робости. — Я не пью человеческую. Только… вампирскую. Он приподнял бровь, и на губах появилась медленная, почти лениво-восхищенная улыбка. — Ах вот оно что… — он наклонился к ней, так что её волосы коснулись его лица. — Значит, ты охотишься на тех, кто охотится на всех остальных? Милое хобби, Лиавель. — Это не хобби, — холодно отрезала она. — Это необходимость. Рован тихо усмехнулся, отпуская её, и медленно опустился на кровать, не сводя с нее глаз. — И что же, милая, ты собиралась делать, если бы я не проснулся? Надеюсь, хотя бы целиться собиралась аккуратно. Он чуть склонил голову, разглядывая её как драгоценность, а не человека. — Так… значит, ты пришла за моей кровью? — голос стал тихим, почти шёпотом, с едва скрытой насмешкой. — И даже не подумала спросить разрешения? Она прикусила губу. — Я думала… ты спишь. — О, я это заметил, — ухмыльнулся он, лениво расстегивая верхнюю застежку рубашки. — Ты так старательно шарила по мне, что я почти был тронут. Почти. — Рован… — её голос дрогнул, но он перебил. — Но знаешь… — он наклонился к ней, нависая почти на неё, — мне было бы интересно, как ты выглядишь в момент, когда сделаешь первый глоток. Он мягко схватил её подбородок, поворачивая лицо к себе, и большим пальцем провел по губам с лёгким, ленивым удовольствием. — Давай проверим, насколько ты голодна… и насколько сможешь удержаться, если я позволю подойти ближе. Он наклонился ещё, его шея оказалась прямо перед лицом Лиавель, и он замер, словно специально давая время вдохнуть его запах. — Ну что, маленькая хищница, — прошептал он, — попробуешь… или боишься? Её взгляд невольно задержался на тонкой линии его шеи, где под кожей едва заметно пульсировала вена. В голове уже проскользнул вкус металла, едва уловимый, возбуждающий воображение. Она сглотнула — слишком громко. — Вот так… — он заметил дрожь её тела и усмехнулся. — Смотришь на меня так, будто решаешь: вкуснее меня убить или оставить на десерт. — Я… могу контролировать себя, — выдохнула она, но уверенности в голосе не было. — О, да? — он слегка приподнял бровь. — А если я скажу, что позволю тебе? Прямо сейчас? Она глубоко вздохнула, зажмурилась, будто хотела отгородиться от соблазна. — Нет… если начну — не смогу остановиться. — Приятно слышать, что я произвожу такое впечатление, — тихо рассмеялся он, отстраняясь, но не отпуская её запястья. Лиавель перевела дыхание, оттолкнула его и, опустив взгляд, тихо произнесла: — Налей… кровь. В бокал. Он замер, а потом медленно, с едва заметной улыбкой, наклонился к её уху: — Миледи, вы только что сделали самый изысканный заказ, что мне доводилось слышать. Рован поднялся, поправил рубашку так, будто собирался принимать дорогих гостей. — Ну что ж, раз дама настаивает… — он шагнул к столу и взял бокал, поднял его на просвет, словно проверяя на чистоту, и только потом, нарочито медленно, стянул кожаный наручник. Движения его были неторопливыми, почти ленивыми, но в этой плавности чувствовалась уверенность хищника. Он прижал запястье к губам и легко прокусил кожу. Кровь заструилась густыми алыми лентами, отражая свет луны, словно расплавленный рубин, и с мягким, тягучим звуком стекала в бокал. Он не спешил убирать руку, позволяя ей наблюдать, как сосуд наполняется до половины, и всё это время не сводил с неё прямого, выжидающего взгляда. — Ты знаешь, — сказал он, чуть склонив голову, — обычно, когда я делюсь своей кровью, это подразумевает определенную близость. Её пальцы дрогнули, но она не отвела глаз. — Я… просто хочу есть. Он протянул ей бокал, и в тот миг, когда её пальцы коснулись холодного стекла, его взгляд скользнул к её губам. Она сделала первый глоток — медленно, осторожно, будто пробуя вино редкого урожая. Тёмная жидкость коснулась её языка, и она чуть прикрыла глаза. Рован почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось, а глубоко внутри поднялось то самое знакомое, беспощадное чувство — жажда. Не обычный голод, который можно терпеть, а жажда, царапающая изнутри, заставляющая кровь биться быстрее, а мысли вязнуть в одном-единственном желании. Он следил, как её губы обхватывают край бокала, как капля густого алого скатывается по стеклу и задерживается на её пальцах. Его горло сжалось, напоминая, что запах слишком близко. Она пила медленно, и с каждым её глотком в нем нарастало опасное, почти болезненное ощущение — словно он слишком долго держал добычу на расстоянии, играя, и теперь сам становился игрушкой собственных инстинктов. Он не выдержал — склонился ближе, почти касаясь её губ. Взгляд стал глубже, дыхание тяжелее. Большим пальцем он стёр каплю крови с уголка её рта… и, не отводя глаз, облизал палец, будто смакуя вкус. Подбородок он не отпустил сразу, задержав прикосновение чуть дольше, чем следовало. — Плохо… — сказал он тихо. — Что плохо? — не поняла она. — Ты, — он усмехнулся, отстраняясь, — пахнешь, как дохлая крыса. В ведре есть вода. Приведи себя в порядок… пока меня нет. Он бросил это нарочито лениво, но шагнул к двери слишком быстро, чтобы не выдать напряжения. На самом деле он уходил не из-за запаха — просто знал: останься он ещё хоть минуту, и её шея станет для него куда более притягательной, чем бокал с вином. Дверь за его спиной закрылась мягко, почти бесшумно, но внутри он ощутил, будто захлопнулась решетка клетки.