Stoned

Иногда разум совершает цирковой трюк с памятью: сохраняет те воспоминания, которые позволяют спокойно жить дальше. Остальные прячет в картонную коробку, шаркает сверху скотчем и откладывает на самую дальнюю полку в системе хранения. И это превращается в бомбу замедленного действия — никто не знает, когда рванет. Удивительно, но Салим хорошо помнит демонов из пещер: перелив гортанного стрекота должен преследовать его в кошмарах. Но не преследует, милостивый Аллах, видимо, в награду за пережитое, решил освободить Салима от беспокойных ночей. То же самое происходит со смертью Дара: Осман хорошо помнит хлюпающий, отвратительный до горького комка в горле звук рвущейся плоти, помнит гладкое дерево приклада АК-47 у щеки и мертвецки стеклянный взгляд командира. Эти воспоминания врезаются так, что не выцарапаешь, но и это не становится тем, что его сознание предпочло бы списать в утиль. В ту ночь произошло еще что-то, Салим вспоминает в общих чертах, словно кто-то нарисовал большими мазками «Композицию IV» Малевича внутри черепа, прямо на теменной кости. И если бы у Османа сейчас спросили, кто такой Джейсон Колчек, он бы нахмурился на мгновение, задумавшись, и рассказал о его нетерпеливости, самоуверенности, надёжности и с уверенностью добавил, что это человек, которому стоит доверять настолько, что нестрашно подставить спину. Фактически он это и сделал тогда, под землей. Еще немного подумав, Осман назвал бы его умелым солдатом, достойным соперником и соратником, и только после приобщил: «лучший из лучших». И почему-то от этой фразы сохнет в горле, и пробирает до желудка. Все начинается через четыре месяца, в тот момент, когда Временный управляющий совет Ирака объявляет о создании новой иракской армии. Не без контроля НАТО и США, конечно же. Осман не видит своего места среди 44 тысяч новобранцев, отвечая ровным отказом на слишком настойчивые предложения вернуться на службу. Хватит смертей, его руки достаточно испачканы кровью. Осман ищет покоя, и оружие в руках точно не способно выцарапать мерзкое отсутствие смысла, которое пульсирующим гнойником ноет по ночам, мешая заснуть. Пандора достаёт запечатанную скотчем коробку с дальней полки у теменной кости в одну из особенно невыносимых ночей, тех самых, когда зависаешь между сном и реальностью. Она выворачивает ржавые от крови болезненные воспоминания, чтобы после запихать их в его рот, так, чтобы, он наконец, переварил и распрощался с ними. Чтобы, наконец, из него вышло все похороненное дерьмо. Но он давится, его рвёт картинками прошлого на свои же руки. Эту тошноту он размазывает по лицу, потому что в высасывающем измождении пытается расцарапать себе щетинистые щёки. У его Пандоры карие глаза, потрёпанная кепка и косая улыбка. И если Зевс создал «Всем одарённую» в наказание за похищение огня, то Аллах явил ее Салиму в наказание за прелюбодеяние. Его. Явил его. Он приходит, забирается под одеяло, горячий, как геенна огненная, целует, оставляя ожоги на губах, его руки рисуют синяки на смуглой коже, голос, умоляющий приласкать, топит в безумии, а голодный, дурной взгляд выжигает глаза до слепоты. Осман признаёт себя побежденным, когда рука сжимается там, где тело его ноет, выпрашивая почти святого блаженства. Стыд запретного пристрастия Салим ощущает липкой вязкостью на пальцах и между бёдер, размазывает его по дрожащим мышцам живота и засыпает, не избавившись от густых следов собственного падения. Наступившее утро ощущается в голове, как горькая вата — вяжет и размазывает реальность, притормаживая каждое движение. Салим подбирает первый ключ к ящику Пандоры — он говорит с ним, прокручивает фразы в голове, слышит его ответы. Его голос с южноамериканским акцентом насмешлив, фразы задевают, он настойчиво жужжит в голове, и Салим не знает, как его заткнуть. Каждая фраза — пощёчина. Ты дерьмовый отец, Салим. Ты ссыкло, Салим. Ты сдохнешь в одиночестве, Салим. Ты грязный ублюдок, Салим, который дрочит на американского солдата. Салим, Салим, Салим, тебе нужно сдохнуть, Салим, ты такой красивый, Салим, хочу тебя, Салим, поцелуй меня, Салим, втрахай меня в кровать, Салим, сожми руки на горле, Салим, сильнее, Салим, глубже, не смей, блять, останавливаться, Салим, пожалуйста. День становится наказанием, ночь — подарком. Иногда он закрывает глаза, чтобы снова почувствовать призрачные поцелуи, и вздрагивает, когда однажды он подходит к нему, прижимаясь сзади, вминая его бёдрами в бортик кухонного стола. И тогда нелепая белая скатерть в красных цветах собирается у края. Он лижет шею, от седьмого шейного позвонка до линии роста волос, упираясь носом в загривок, и Осману больно от того, что он существует только в его воображении. Салим долго пытается прийти в себя, плескает пригоршни воды на лицо, кусает до боли нижнюю губу, глядя в глаза своему отражению. Боль немного помогает. Салим снова придавливает саднящую губу, когда упирается взглядом в две стоящие кружки на столе. Для себя и для Джейсона, который не придёт. Чего ты ждёшь? Он уже забыл тебя, разменял на свою настоящую жизнь. Ты жалок, Салим. Осман глубоко вдыхает, задерживает дыхание и считает до трёх, прежде чем выдохнуть. Горячий чай из одной кружки исходится паром, когда Салим выливает всё в раковину. Помыть посуду, протереть от оставшейся воды, убрать на место. Порядок тоже помогает держаться, разделять реальность и сны, которые стали преследовать Османа наяву. Иногда Салиму кажется, что у него ноет душа, но он знает, что это фантомная боль. То, что вырвано с корнем, не может болеть. Салим продал свою душу шумерским богам, чтобы получить возможность вернуться к Зейну. Но Лилу показалось мало, и теперь он неизменно следует за ним, забирая разум. Салим понимает, что нужно прекращать, нужно, наверное, найти психиатра. Словосочетание «психиатр в Ираке» само по себе звучит, как плохая шутка. Второй ключ к ящику Пандоры Салим находит в комнате Зейна. «Твой сын ничтожество, он вор и торчок, приятель, — у Дара все такой же мертвецки стеклянный взгляд, он шепчет прямо в ухо, еле шевеля бледными губами. Только в голосе его врезавшийся в память, перекатисто мягкий акцент, — ты дерьмовый отец, Салим». Осман соглашается. Он не знает, как ещё объяснить сложенный в несколько раз газетный лист, разверни и на ладонь посыпется сенаж. Таким кормят скот. Ну давай. Ты же помнишь, как тебе было хорошо. Нет. Салим не помнит. Но он берет сладко пахнущий свёрток, в котором спрятан ключ от шкатулки Пандоры, и кладёт в карман, чтобы потом спрятать глубоко в шкафу под одеждой. Зейн как будто не замечает пропажи, и Осман не ждёт от него вопросов. Мозги его сына ещё не спеклись настолько, чтобы задавать вопросы вроде «Эй, ты не знаешь, куда запропастились пару грамм травы из моей комнаты?». Ты же хочешь вспомнить? В Багде, как и во всем Ираке, сигареты купить не так просто — редкие лавки похожи на оазисы в табачной пустыне. Проще скрутить самокрутку, если не хочешь забивать россыпью курево в кальян. Крутить самокрутки — простой навык, свернёшь штук пять и уже никогда не забудешь: валик табака по желобу папиросной бумаги, заворачиваешь, крутишь между пальцев, смачиваешь края и запечатываешь с обеих сторон. Салим очень хочет вспомнить, и поэтому папироса отправляется в синюю пачку «Sumer» к аккуратным приемным сёстрам с желтым фильтром. Выкурить мятый косяк в тот же день мешает назойливое «чем ты лучше?», щедро приправленное улыбкой, косой такой до ямочки на гладко выбритой щеке с темными родинками. Салим отвечает в это наглое, идеально выбритое лицо сдавленным «ничем» после трёх ночей, в этот раз делая выбор не в пользу аккуратных сигарет. Три ночи он не приходил, не забирался под одеяло, не топтал тяжёлыми берцами сны, превращающиеся в пахнущие гнилью кошмары. Уже с третьей затяжки звуки становятся приятнее, кровать мягче, и даже шипящее «слабак» сладко отзывается где-то у «Композиции IV». Так лучше. Лучше, проще, ярче, реальней. Тело теряется в ощущениях, но глаза, стеклянные с красными прожилками лопнувших капилляров глаза с мертвецким осуждением пялятся из отражения. Салим вспоминает. Каждый стон, каждое движение, как сам сжимал тёмные волосы, жадно стараясь получить больше. Салим ловит себя на том, что зависимость Зейна становится ему кристально понятной. Она стирает вяжущим дымом все виноватые «почему». Найти в забытом Аллахом городе траву проще, чем алкоголь. Бумажный газетный свёрток сменяется другим. Многие хотят потерять ясность сознания, чтобы забыть, а Салим не похож ни на одного из этих людей. Салим хочет вспомнить. Вытащить проклятую коробку, чиркнуть ножом по скотчу, чтобы зарываться носом в каждое видение и, наконец, окончательно задохнуться. Зейн взрослый мальчик. Справится. *** У Джейсона все в порядке: еще не успел выхватить пулю в лоб. Разве что проклятый араб не лезет из башки, но в целом все очень хорошо. Суннитский треугольник взбрыкивает снайперами-одиночками, взрывами самопала, а в целом тамам-заебись . Иногда дёргает, конечно, когда какой-нибудь садык заговорит так глубоко с гортанным акцентом на английском, или когда носком берца перевернешь рожу черта с пробитой грудиной, который пять минут назад хуячил из миномета. Сердечко ёкает, мало ли, знакомая рожа покажется. А бумажку с грифельной надписью он не специально хранит. Просто завалялась, руки не доходят смять и выбросить. Серые буквы разве что вытерлись на истрёпанных сгибах. Но это ничего. В отряде дешифровщик головастый, расшифрует за спасибо и закрытые на дисциплинарку глаза. Даже если Колчек кровью этот бумажный клочек зальет, все равно расшифрует. Об этом думается только перед отбоем. Днем думается, как отличить пиздюка со взрывчаткой среди одинаковых ободранцев, слоняющихся по улицам, как не сдохнуть от жажды под палящим солнцем и как отдать приказ, чтобы не помогать сослуживцам собирать американские кишки по песку. Надоело ли ему? Никак нет, говорит себе Колчек и подтирает влажное под ноздрями. Ирак – уже ебучая маленькая родина. Не потому что Джейсон нигде больше не служил. Тут он прожил маленькую жизнь, прямо тут, под тоннами песка, под подошвой, которой он растирает плевок. Криво подписанные бумаги о неразглашении чуть притупляют воспоминания, но Колчек точно знает, что та поебень происходила с ним, тут, а не в низкобюджетном хорроре. И если кто-то скажет, что он конченный торчок, и это был всего лишь его самый страшный приход, он не раздумывая вмажет тому в рожу. Он знает, кто он такой. – Бля… Не повезло, – Джейсон вмазан, руки ниже локтя у него чуть подрагивают, будто от смеха. Под ногами лежит рядовой Браун, в осколках от разрывного самопала, лужа под его телом — кровь, моча — ползет по камням. Нужно снять с него жетон и свистнуть ребят отнести несчастного в палатку. Джейсон тормозит, поглядывая сверху, будто скорбит или молится. Но сам ждет, пока перестанут трястись блядские руки. И эта ебаная заминка бросается хлеще служебной суки прямо ему в глотку: дыхание замирает, когда пальцы на ногах снова начинает греть мокрым. Новая трещина в подошве — блять, научитесь шить берцы для жесткой иракской земли - новая кровь, пропитывающая носок и старое, блять, воспоминание. Мервин, придурошная узкоглазая рожа, заставил Джейсона хлюпать берцем. Там, внизу. Колчек медленно переводит взгляд с трупа на носы ботинок. Не иракские, нет, блять, те ботинки… его ботинки изъяли на дезинфекции. Солнце в гребанном Таджи палит нещадно, Джейсон думает, что от него несет как от псины — весь покрыт липким потом, вон, капля у волос по виску вниз сползает, отросшие космы вымокли под кепкой. Надо бы постричься под тройку, чтобы быть пиздатым как Бэкхем. Ладно. Хуй с ним. Все это неважно. Задача выполнена, пусть пацана наградят посмертно, а Колчеку выдадут новую пару берц. От задачи до ее выполнения, вперед-назад. Жаркий день, синяя ночь. В казарме кто-то передергивает, и Джейсон ухмыляется в потолок, лёжа на кровати: командованию никогда не узнать, где морпехи прячут Playboy и где, блять, находят новые выпуски в стране, где женщины показывают только глаза. Возможно, если бы Джейсон тоже передернул перед сном, пальцы на ногах перестало бы так жечь. Но хуй там — печет, отвлекая внимание, взводит нервные окончания, добирается до мозга и долбит. Солдатик в дальнем углу распалаги слева не унимается, под ним скрипит кровать, и Джейсон начинает злиться – ему не нравится, когда его доебывают так: мыслями, раздражающими звуками, слишком яркими запахами чужой телесной испарины. Вот сейчас, сейчас бы зажмурить веки и открыть, чтобы очутиться в храме и еще раз жестко припечатать арабского недопленного к кладке из древнего дерьма и глины. Джейсон всё помнит, просто предпочитает не открывать без надобности эту пухлую порнушную папку. Вот девчонка из старшей школы пытается снять с него джинсы после дискотеки, вот у него нихуя не получается разорвать обертку гандона, вот он абсолютно трезво и обдуманно берет девушку, в которую он влюблен, вот шлюха раз, вот шлюха два, вот какая-то малолетка, чуть не задохнувшаяся, когда отсасывала на коленях. Вот паренек, мелкий барыга, тупой и кусающийся. Вот С… Салим или как его там. Салим, подарок богов, с выжженной диким солнцем кожей. Живой ли? Помнит? Джейсон смазывает воспоминание, злость не дает прожить заново путанные, нежные касания, не дает теплых мурашек от поцелуя, не дает чувства гладкого скольжения. Чертов солнечнозащитный крем. Колчеку кажется, что если все назойливые звуки, запахи, картинки его нынешней реальности сейчас же не исчезнут, перестав парить мозги, он вскочет со шконки и с пеной у рта прикажет дрочащему пиздюку развернуться и снять свои ебучие штаны, чтобы яростно опустить его. И закрыть глаза, пока тот скулит, чтобы представить Салима. Но пацан издает еще один приглушенный вздох и успокаивается. И Колчек ведет ладонью по своей груди в районе внутреннего кармана, осторожно, едва касаясь, чтобы нащупать бумажку, но не завести себя еще сильнее. Животное. Колчек чертово животное, которое умеет убивать и размножаться. Больше ничего. Спасибо, мама, что не приласкала вовремя. Джейсон не рядовой сопляк, полагающий, что все в распоряге спят. Джейсон матерый, поэтому когда яйца поджимает, он уходит. На стреме кто-то шабит: дым кусает нюх, и Джейсон клянет затхлый воздух пещер, который так же хорошо передавал запах табака, когда курил Салим. Было бы пиздато прокрутить в голове всех мертвых парней, кишки по камням, чувака, который пытался вернуть на место оторванную ногу — всех, кого они потеряли на рейдах, и успокоиться, но мертвяки давно перестали вызывать у Колчека отвращение. Просто кто-то сдох. Каждый день такое. Рядом нет девчонок, которые пахнут «цветком» Кензо , нет коротких юбочек и свободных рубашек в клетку, нет кофейни за углом и задымленных травой баров. Тут, блять, нет ничего, кроме перекати-поле, казенной пены для бритья и смертей. И к этому пиздец как быстро привыкаешь. Поэтому приходится в обход — в прямом смысле по периметру лагеря вышагивать и дышать на каждый шаг. В местных халупах не горит свет, но в окнах кто-то ещё мелькает. Вечерняя молитва. Намаз. Джейсон уже выучил. Молится ли Аллаху Салим? Продолжает ли вдвойне усердней после сраного харама? Это, кстати, ты сделал, славный старший лейтенант Джейсон Колчек. Гордишься? Джейсон харкает в песок и отворачивается от иракских жилищ. Он не гордится. И ему стыдно от собственного желания повторить, прижаться к мокрой спине, закусить у холки, как бешеная животина, и двигаться, насколько хватит сил. Стыдно, как пиздюку, к которому без стука вошли родители. У него нет разумных объяснений. Тут себе не объяснишь, что на тусовке столкнулись пьяными взглядами и обоюдно решили развлечься. Тут война, выживание. И если всё ебанный наркотик, то почему след тянется не первый месяц. Этот паёк ощущений пусть и сгоняет возбуждение, но оседает кислым похмельем. Зудящий стыд не мешает работать: днем Колчек все так же командует, перезаряжает автомат, изучает карты и срывает с мертвецов жетоны. К отбою, если не сильно вымотаться, хочется кататься по матрасу и вмазываться до глубокого трипа. Поэтому, когда Джейсону не удается достать дозу, он увлекается с сослуживцами, доставшими откуда-то арак. Не пристало, конечно, нарушать устав, но Колчек устал: устал настолько, что садится рядом с парнями молча, не удосуживаясь спросить, какой арабский погреб они обнесли. Да похуй. С алкогольных трипов 2001-го прошло немало; на пятом глотке из обслюнявленного горлышка ему кажется, что заплакать или изрешетить чей-то живот пулевой очередью — одинаково хорошо угомонит разогнавшееся под ребрами сердце. На шестом рассказе сослуживца о взятом на понт и убитом арабе так больно колет у виска, что Джейсон торопливо выходит прочь. Даже не собирается врать, что идет отлить: просто уходит, чуть не захлебнувшись эмоциями. Кто угодно из них мог пустить пулю в затылок этому Салиму и так же ржать потом. А ебанный Колчек даже извинений принести не успел. Блять. Блять, блять, блять. Нервная система загорается паникой, какой и под обстрелами не было, и Джейсон запирается в пустующем штабе. Не прячется, потому что все самое страшное у него внутри, он просто хочет остаться один. На другой день он как ни в чем не бывало треплет ствол автомата и щурит глаза неизменному солнцу. Ребята рядом суетятся. Жизнь продолжается. – Слышь че? Не знаешь, тут местная почта не пашет? – Джейсон старается не смотреть на связного, чтобы не казаться слишком заинтересованным. Связной жмет плечами. Конечно, хуй их знает, тут мины, тут на ишаках катаются. Какая почта? Нужно вытащить бумажку с адресом, вытащить все мучившие мысли, выплюнуть и стыд, и похоть, сложить и ебнуть в сигнальный костер. Пиздецки надо, потому что Джейсону становится сложно смотреть во вражеские лица без порошка. С порошком ничего, в перекрестке прицела ничего не дрожит, а так… Вдруг пальнет, а в ответ не воинственный клич, а его имя, обтесанное восточным акцентом. Так и выходит: только имени его никто не произносит, какой-то араб молча простреливает Колчеку плечо. Чуть вправо и было бы насмерть. В лазарете прохладно, он спрятан от солнца и войны. Она там, за фронтлайном, там же вещмешок с коксом, а Джейсон тут. У орла на его руке размозжена башка. Но это полбеды: самая большая беда — в бреду он упросил врача принести ему тетрадный лист и карандаш. Они теперь лежат на тумбе рядом, там же стакан и больше ничего. Вроде как мозгоправы говорят, чтобы прощаться с хуйней в башке, надо поставить стул перед собой и говорить с ним, как с человеком. Больше походит на бред шизофреника. Джейсон не шизофреник, да и стула пустого рядом нет. Колчеку некуда деться. Правую руку тянет болью, так ровного почерка точно не выйдет, приходится упереть шуршащую бумагу в колено, чтобы буквы выходили не так коряво. Лист тут же идёт мятыми изломами. Пиздец. Не письмо выходит, а бумажка, которой подтереться можно. Вместе с извинениями Джейсона. Вот так будет правильно, написать и вытереть дерьмо с задницы. Ничего больше твои слова не стоят. «Меня короче всегда называли немного ебнутым. Со школы еще. Удивишся но в школу все таки я ходил. Химию не любил ты уже понил. Но я не про школу хочу написать. Вообщем я всегда был немного припизднутым. Порол косяки…” Ебать. Салим вряд ли знает, что значит слово «косяк». Но и Джейсон не собирается отправлять письмо, так? Написать и подтереться своими же извинениями. «Ну и в этот раз я обосрался. Ты думаешь что я пидор ну и ты прав. Башки у меня нет и думаю только о себе. Сделал полную херню и только сечас до меня дошло, что-такое произошло. Ты просто смотрел ТАК что я не мог не сделать херни». Прекрасно. Охуительнее некуда. Давай ещё напишем, что это Салим виноват и нехуй было ему смотреть, да, Джейсон? «Вообщем я облажался. Всякое бывает. Теперь лежу с простреляной рукой и думаю что все было очень хреново. Не в смысле с тобой. С тобой было заебись». И я бы повторил. Но писать этого Колчек не будет. «Теперь вот мне хуево. Дёргаюсь думаю что пулю в тебя пускаю когда обойму расстреливаю. Ну страшно. Ты хороший человек а я не очень. Было-бы с головой парядок ничего не произошло. С наркотой вобще плохо вышло. Думал что все такие как я а ты ну совсем не такой. Ты про сына говорил с ним в порядке все? Я-бы посмеялся наверно в другой ситуации что вобще про него помню и ты бы посмеялся. А я помню его зовут Зейн. Прикольное имя». Идиот. Ещё про личную жизнь спроси. «Если-бы вернулся в прошлое ничего такого не сделал-бы. Не потому что араб или ещё чего то ты просто не заслуживаеш такого дерьма. Чтобы обдолбаный америкос пихал тебе наркоту и лапал еще». Джейсон. Ты его не лапал. Ты, мать твою, выебал его. А сначала отсосал. Но это скидок тебе не делает, ты не на блядской распродаже. «Думаю что мы-бы неплохо поладили в другое время если не война. Ну как если-бы сидели в баре и говорили за жизнь. У тебя наверника есть дофига историй. У меня тоже есть но они-бы тебе не понравились. Они про прошлую жизнь я говорил тебе немного о ней и там мало интереснтного. Умного мало. Я говорил уже что я дурак? Таквот. Я дурак. Прости».