Stoned

Короче, если Джейсона вернут на фронтовую линию и взбесившийся бородатый мусалахин в этот раз, сука косоглазая, не промахнется, то ребят ждёт пара открытий. Первое: кокс в его вещмешке. Пусть пацаны повеселятся, че. Ну, не паленую же алкаху глотать. Хотя тут Колчек гонит. Арак у мусульманов что надо, дистиллируют на совесть по ночам, пока Аллах не видит. Второе открытие — менее приятное: бумажка, которую Джейсон хер вынет из кармана, та, что рядом с начёрканным наспех адресом лежит. На которой про «пидор», «араб» и «прости». Так и будет хранить, пока не сдохнет. И что бы там не говорили мозгоправы в кабинетах с навороченной мебелью и с ценником в 70 баксов за час, прощальное письмо нихрена не помогает. Жжет только сильнее. Оно и понятно, здесь ты сам себе мозгоправ. Джейсон помнит, как новобранцев ломало после первых рейдов, на костяшках горит давняя боль от пощечины, которую вмажешь особо запаниковавшему пацану. Ну, бля, тут не «Medal of honour» и не какой-нибудь «Call of duty». Тут все по-настоящему, приятель. И если не сделаешь перезарядку трясущимися руками и не пригнешься вовремя, выиграв пару секунд, тебе не повезёт — старший лейтенант Джейсон Колчек даст отмашку, и отправишься домой в контейнере, накрытым американским флагом. Это и приходится объяснять военным, блять, романтикам, которые прутся за легкими деньгами и приключениями на свою задницу. Джейсон не такой. Джейсон старший лейтенант, который за каждого отвечает головой. Джейсону выговориться некому. Тут он сам себе мозгоправ. Может, поэтому Джейсон рисует в углу листа, исписанного корявым почерком, несколько линий и кругов. Вот типа башка, палки-руки, палки-ноги — нелепый растопыренный человечек зависает в пустом пространстве. За спиной крюк трубы, на башке полукруг шлема в косую штриховочку, улыбается падла. Джейсон устало закрывает глаза, откидываясь на больничную шконку. Желтые застиранные простыни пахнут хлоркой. Ты только это, Салим, не мри, окей? В лазарете на самом деле ничего. Нормально так: девки-медики, которых не портит ни мультик, ни зачесанные в тугой хвост волосы, чай с сахаром, жрачка сносная. Одна медсестричка, что на валежнике лямку тянет, особо часто захаживает к Колчеку, поправляет волосы, шею, вон, трогает. Ей двадцать четыре на семь оторванные ноги и дерьмо обратно в кишки вшивать приходится. Джейсон ниче такой вроде: осколок в башке не застрял, конечности в должном количестве, только башка у орла ноет под тугим бинтом. Да блять. Ее можно понять. Всех здесь понять можно. И того, что пулю в Колчека всадил тоже. У него семья наверняка, гарибы неверные землю топчут… Так. Отста-а-авить, лейтенант Колчек. Черт он бородатый. Где гарантия, что такой же самоучка с автоматом не сделает аллах-бабах в каком-нибудь Brookfield Place. А с другой стороны, Салим тоже черт? Или с ним все по-другому, а? В общем, девка в камуфляже — вещь, конечно, на любителя. Особенно без наркоты. А Джейсон не любитель. Джейсон охуеть какой профессионал. Колчека сраная больничная нус саа порядком настаебывает уже на вторую неделю. Здесь он чувствует себя паразитом, бесится от вежливого внимания на перевязках и, что особенно вызывает кислое отвращение, ничего не решает. Джейсон не привык так. Он привык влезать, защищая мамку от бухого отца, сам готовить себе жратву, включать башку за себя и за «того парня», который почувствовал себя Рембо, только схватив винтовку. Поэтому когда командир отправляет его в увал на пару недель, Джейсон разве что псиной не скулит – расходится в несдержанных выражениях, слишком энергично шевелит раненной рукой, мол, глядите, не дрогнет на спусковом, мать его, крючке, морщит щеку. Но командира роты не переубедить, тот выкашливает своё «отдохни, малой, расслабься». Расслабься, ага. В Ираке. Ну хуль, тут же ебанный Лас-Вегас. Лучше бы ротный ему пинком под зад дал, и то приятнее было. У выхода в госпиталь некому похлопать его ободряюще по плечу, только парнишка цигарку жует на крыльце, а рук-то нет. Одни культяпки. Видать, кто-то пожалел инвалида, подпалил сигарету, вставил тому в рот и пошёл дальше. Джейсон морщится, помогая ему докурить «по-человечески». Парень теперь себя и за человека не считает, говорит, прям под обстрелом застрелиться хотел. Вот только нечем. И пока Колчек двумя пальцами вынимает сигарету и вставляет обратно, не смотря, как безрукий жадно прихватывает губами фильтр, воображение подкидывает сидящего на сухой пыльной каменной крошке Салима с пустым взглядом, упирающегося большим пальцем в подбородок, пока затягивается. Каждому в этой жизни случается соприкоснуться с хуйней. Главное — не проебаться и выжить. Хотя жизнь теперь какая-то нарисованная, когда в нее лезешь без снаряги. *** Зейн много зависает с друзьями, и надо бы поинтересоваться, чем именно он занимается душными ночами, когда не приходит домой. Нет, они неторопливо занимаются бумагами для поступления, визой, вернее, Салим взял все заботы на себя, делает звонки, подписывает бумаги — все на автомате, заранее планируя свой день. Без четко расписанного плана он рухает на кровать, пытаясь глубже провалиться в темноту сновидений наяву: солнечный свет полосует по глазам — хочешь не хочешь, а веки приходится закрывать, иначе зрачки вытекут. Поэтому планы, распорядок, механическое повторение одних и тех же действий помогают делать вид, что помойного ведра пустоты и безнадежности не существует. Только вот выплеснуть его за порог нет сил. Зейн даже не замечает, как изменился отец, и это, наверное, к лучшему. Каждый из них сейчас больше занят собой: Осман не смог бы рассказать, что с ним происходит, да и Зейну, похоже, было наплевать. Салим хрипит в телефонную трубку, глядя четко вперед, в коридор, пытаясь сфокусировать взгляд на пестром ковре, заворачивающем в спальню. Там ждет ответа газетный сверток, но вот добраться туда сложно — цветастая верблюжья шерсть целует голые пятки, а стена прогибается, стоит упереться о неё рукой. Мир продолжает быть больным, но становится мягким, если впечатать в легкие вязкий дым. На том конце шуршит женский голос: «…они хотели остаться сегодня у нас. Зейн сказал, вы не против». Салим не против. Салим тысячный раз благодарит Аллаха, что сын вместе с карими глазами и смуглой кожей унаследовал нежелание убивать. И пусть он совершит хоть все 76 больших грехов, но не пойдет стрелять в живых людей. До пульсирующей рези в фалангах хочется набрать другой номер, цифр которого он никогда не знал, стоять у стены, мягкой, обнимающей за плечи, бесконечно меняющей узор мелких, расползающихся трещин и говорить-говорить-говорить о том, что он физически ощущает внутри больные язвы, которые нарывают и которые ни один врач не высветит рентгеном. Услышать в ответ не рожденное сломленной фантазией, но настоящее «все будет ровно, папаша». Салиму некуда больше деться — работы нет, ее сожрали война и экономический кризис. Он словно в няньках самому себе. Дома кружит песочная пыль, она в каждом луче слепящего солнца, на подушках и ладонях. Салим теснит ее желтоватым дымом косяка, пока слушает новости по радио. Потом он возится на кухне, чтобы сохранить жалкий контроль над существованием, долго выглаживает складку на скатерти, давится вчерашним овощным рагу. Он подвешен между знакомой, мирной жизнью, которая у него была до, и реальностью, только делающей вид, что все спокойно. Его жизнь — как тяжеленный тюк на загривке ишака. Не сбросить и не вытерпеть. Он автоматически давит в ступке кумин, гвоздику, кардамон, корицу, лавровый лист, кориандр, шафран, мятные травы, имбирь для бирьяни, двадцать раз с усилием размешивает: ещё двадцать раз, снова размешать, двадцать раз, размешать, двадцать раз… В дверь стучат, когда Салим стряхивает пепел в банку из-под фасоли. Слева диктор монотонно выдает военную хронику. Справа этот стук. Звук вязкий, будто во сне. Салим не торопится открывать. Он не знает, что Колчек стучит правой рукой, чтобы каждый удар дергал перемотанную рану на плече и не давал забыть, где именно он находится. Это было пиздецки трудно — найти дом с бумажки. И если рядовые на блокпостах указывали верно, то местные шарахались в мольбах не стрелять. Американский переводчик, которого Колчек взял на слабо, вызнал примерный периметр адреса только после полудня. Хорошо, что голову не напекло, в лазарете ему выдали чью-то зеленоватую кепку. Солнце вредно для восстановления. А предплечья, кажется, обгорели. Джейсон готов развернуться и уйти, испытывая тягучее облегчение от того, что дверь не открывают. Похуй, можно положить письмо на порог. Или нахуй сжечь по пути обратно. Кому обосралось его чистосердечное? Он уже смотрит, как в сторону выхода со двора тянется сухая вязь какого-то растения. Он хуй знает, какого — не ботаник. Там дыра выхода без калитки: пять шагов, и как не было тебя здесь. Когда дверь все же приоткрывается, на Колчека из теплой темноты дома вытаращиваются покрасневшие глаза. Колчек кроме них ничего не видит. — Салим? — он прочищает горло, хотя понимает, кто перед ним. Тот будто совсем не удивлён, лишь делает в давящем молчании шаг назад. Проходи, друг. Чувствуй себя как дома. Здесь тепло и спокойно. Здесь тебя ждали. Здесь не встречают тесными объятиями, громкими словами удивления, восторженными вопросами, как же ему удалось найти дом. Осман несёт своё тело, мягко переставляя босые ноги, к плите. Наверное, Джейсону стоит разозлиться, наорать, пнуть: он к нему, блять, промозолил берцами половину Ирака, а он мешает ложкой вонючую жратву, не проронив ни слова. — Вот как ты живешь, — Джейсону не по себе: слишком давят по ушам арабская вязь из жужжащего радио, шипение готовки и абсолютно безжизненное молчание Салима. Слишком напоминает вечера в лазарете, когда приезжала труповозка. Это значит, вчера был очередной рейд. Неудачный. — Вант зананат ани аеиш фи касери Саддам Хуссейн, хабиби? — Колчек нихуя не понимает кроме того, что в Салиме ни злости, ни радости, ни темного взгляда не осталось. Ни-че-го. Пустая оболочка с выжженной душой. — Чего? — Джейсон не дожидается приглашения, осторожно проходит дальше, скрипит стулом. Спина прямая, не касается спинки, ноги расставлены, руки трогают идеально выглаженную скатерть. Кожа на них обожжена солнцем. Блять, как же ноет дырка от пули. — Ты думал, что я живу во дворце Саддама Хусейна? — Салим слабо улыбается желтому от специй рису, пьяно дёргает губами, обнажая верхние зубы. Этот непримиримый американец даже в его фантазии отказывается понимать арабскую речь. — Что-то с Зейном? — наверняка что-то случилось с его сыном, Джейсон не знает, что ещё способно так обломать об колено и выпотрошить того Салима, которого он знал. Колчек чувствует, как ком в горле мешает дышать, от того вырывает воздух частыми, неглубокими выдохами. Невольно вспоминается мать, так же скорбно ходившая по кухне, пытавшаяся сделать вид, что все хорошо. И хочется вмазать. Просто надавать кому-нибудь по роже, вломить кулаком в мягкий живот, разбить костяшки об нос, так, чтобы обидчик выл от боли. А после вмазаться, чтобы руки не дрожали от страха. Только отца рядом нет. Память — та ещё сука. — Все хорошо, — с Зейном все хорошо. Что-то с Салимом. Он очевидно сходит с ума, пытаясь представить Джейсона рядом, но подобное безумие его полностью устраивает. Джейсон приходил сюда уже много раз, появлялся без стука, это для него Осман наливал вторую кружку чая. Главное не трогать его, иначе рассыпется пылинками в лучах солнца, которое еле пробивается из-за плотно задернутых штор. В этот раз он всего лишь постучал. Салим, кажется, что-то просыпает, когда трясёт ложкой с рисом во вторую чашку, и уже все равно, что она останется стоять нетронутой до следующего утра. — Что с рукой? — Да так. Херня, — отмахивается Джейсон. Странно видеть, как Осман мелко перебирает ложку, неловко усаживается за стол, встаёт, медленно ходит по кухне, наливает стакан воды, выпивает, наливает второй, ставит на стол, и снова усаживается. В этом Салиме все странно. Он неуклюже фыркает, глядя перед собой, а потом, наконец, поднимает глаза. Джейсон всегда будет красоваться, делая вид, что ему все нипочём. А ещё он одурманивающие красив, и Салима окончательно от этого размазывает. Красив не как парень с военной агитки, но как человек, которому можно доверять. Салим любуется. У него красные, воспаленные глаза, нервный смех, и кажется, до Джейсона начинает, наконец, доходить, в чем тут дело. Колчек не может ничего сказать — ест молча, как подобает в гостях и на семейных ужинах, во время которых лишнее восторженное слово обрывается злостью отца. Это так тупо, что хочется себя ущипнуть — не валяется ли он где в горячке, фантазируя, как мирно живет с ахуенно теплым арабским папашей. — Вкусно? — голос Салима бесцветен, но смотрит он с испытывающим любопытством. Джейсон давится именно в этот момент. – Как будто ты ограбил всех чуваков, которые трясут мешками со специями на базаре, — откашлявшись, резюмирует Джейсон. Пиздеж, конечно — после больничной жратвы теплая, не картонная на вкус еда — ебанное блаженство. Салим тупит взгляд, и его руку ведёт — ложка неловко стучит по краю чашки. — Ты обдолбанный, что ли? — наконец уточняет Колчек. — Хорошо, что ты спросил, — Салим неожиданно громко хохочет, закидывая голову. Потом слишком жадно пьет воду. Точно объебанный. Притом в сраные щи. Осману хорошо. Он жмётся небритой щекой к ладони и лениво трется, зажмуривая глаза. До Джейсона было совсем не голодно, жизнь как-то сама шла своим чередом, событие за событием: ушла жена, пришла война, Зейн с Тариком больше не возились во дворе, стреляя из палок. Салим даже не замечает, как теряет самого себя. Он просто живет. Не хуже и не лучше других. А потом появляется Джей-сон, тянет бутылку воды и выносит кирпичную стену, которую Салим так долго строил, чтобы спрятать самого себя. Сломал, вытащил, показал, как может быть, как нужно, как не хватает касаний и горячего дыхания на шее, только вот не рассказал, как потом с этим жить. Без стен, в нехватке человека рядом. Вот так Джейсон забрался под кожу, расцарапал, вывернул наизнанку и наследил. Те следы дурацкой, неправильной встречи сошли, а голод остался. — После того мне хотелось ещё раз… испытать, — Осману тяжело даются слова на чужом языке. И он надеется: не нужно рассказывать, что именно. Дело не в сексе, совсем не в нем. Дело в проклятом, осязаемом физически одиночестве. — Ты бы хоть поделился, — Колчек если и злится, то совсем немного. Вся эта нелепая сцена начинает превращаться в дерьмовый акт самоистязания. Ты виноват. Ты, блять. Кто тебя вообще просил, ублюдок, повёрнутый на наркоте и сексе? Салим в ответ неровно жмёт плечами. Его спальня выглядит так, будто у Салима еще есть жена. Джейсон нихуя не спрашивал, но он чистый и не совсем безголовый. Если бы телка была, она сидела бы дома, как подобает всем благочестивым иракским телкам. А тут никого, только гортанный голос из радиоприемника. Колчека чуть шатает у порога — такое, блять, под чистым коксом не придумаешь — и какое-то широкое комнатное растение цепляет его за локоть. Луч, высовывающийся из-за щелки штор, уже красный — закат. В Ираке пизецки красивые закаты с огромным алым солнцем, было бы меньше стрельбы и взрывов, так и любовался бы каждый вечер. Салим копается в вещах, ясен пень, ищет траву. Колчек хочет, очень хочет почувствовать себя, как на хате очередного одноразового дружка, у которого есть доза: пройти решительно, рухнуть на пол у кровати, упереться затылком в край матраса и размазаться к чертям собачьим. Но хуй там плавал — он стоит у двери, будто бархатные листья этого ебаного баобаба реально повязали его по рукам и ногам. Все, блять, потому что Салим не расходный торчок, не чувак, с которым распизделись на пьяной тусовке, не фальшивый друг, который даже не заметит, если начнешь захлебываться в рвоте. – Проходи, — Салим стыдливо оглаживает покрывало, по его безумным меркам недостаточно аккуратно застеленное. Крутить самокрутки не так сложно, верно? Важный навык, если ты хреновый отец-одиночка. От того, как Джейсон взрывает косяк и глубоко затягивается, Салиму почему-то снова становится смешно. — Атум ал’амрикиум ла тарефун кэйф тадхунуна, — Осман забирает у Джейсона самокрутку, стараясь не касаться его пальцев. Он уже давно выучил правило «не трогай того, кто может исчезнуть». Они лежат на его застеленной кровати. — Заебал, — глухо отвечает Колчек, добирая воздуха в легкие и медленно выпуская поредевший дым. — Вы не умеете курить в Америке, — Салим слюнявит мизинец, проводя мокрым пальцем по краю тлеющего уголька. — Ну так научи, специалист, — тяжело оторвать взгляд от того, как Осман складывает руки, зажимая косяк между безымянным пальцем и мизинцем, втягивая воздух, перемешанный с дымом из закрытой горсти. О да. Салим бы научил, выдыхая изо рта в рот и цепляясь за волосы на затылке. Близко-близко, это бы почти походило на искусственное дыхание – разделить вдох и выдох, чувствуя рядом тепло проклятой Пандоры, что не соскребёшь с кожи. Картонная коробка с разодранным скотчем летит к херам. Только трогать его по-прежнему нельзя. Джейсон поднимает руку с косяком перед лицом: так получается, что на гладком потолке горит рыжий сверчок. Все пиздец красивое. Особенно Салим — он пыхтит рядом, вытянувшись на кровати, и прикрывает глаза. Когда Джейсон следует его примеру, опуская веки, его рука тихонько падает обратно и чувствует, как мизинец чуть касается ладони Салима. Все охуенно, даже похоже на славный приход, никаких бэдтрипов. Над ухом болтают по-арабски, по-вражески, иногда поют — это все радио, восточные запахи тянутся ручонками, легонько так поглаживают кончик носа — похоже, Салим прячет траву не только для курева, рядом на кровати — солдат. Солдат, на которого после пары затяжек нездоро́во тянет посмотреть. Джейсон прекращает борьбу с собой минут через двадцать — сначала осторожно косит взгляд, потом поворачивает подбородок. Профиль Салима в теплых пятнах от последнего на сегодняшний день света, задымленный, чертовски правильный. Колчек, затянувшись, забывает прикрыть рот. Салим будто просыпается от воспоминания и поворачивается в ответ: уставше, ласково смотрит. Понимающе смотрит. До Колчека дурманное расслабление доходит с опозданием: кожа идёт нежными мурашками, он возится, снимая кепку, ищет, куда ее деть, трогает свой лоб, ерзает по постели. Но поздно не значит никогда — комната тонет в лиловом, рассеянном свете, и Джейсон разрешает себе смотреть. Салим призрачно улыбается, одним уголком губ, и эта безмятежная улыбка пробирает до потрохов. — Ты про это говорил, когда пиздел, что настанет день, и я буду нуждаться в тебе больше, чем ты во мне? — вяло интересуется Колчек, смазывая зрительный контакт. Конечно, ему нужно было это: накуриться под мирным небом, чувствовать тепло, защиту, тишину внутри башки. Полную безответственность, с которой он мог позволить себе ширнуться в сортире и, наконец, расслабиться. Это, кажется, было так давно, что Джейсон и не ассоциирует того парня с собой. Какой-то другой американский долбаеб. — Что? — Салим спрашивает чисто из вежливости, сам едва сдерживается, чтобы не задохнуться в хриплом смехе. У Джейсона тоже собираются складки на щеках. Он откидывается на цветастые подушки и в этот раз намеренно ищет краешком мизинца палец Салима.