Stoned

Бритва медленно скребёт по щеке, с неприятным тихим треском собирая пену и мешая ее с мелкой щетиной. Салим стучит станком о край раковины, и серые пятна мажут по керамике. Джейсон ушел тринадцать дней назад. Тринадцать дней — триста двенадцать часов шаблонной будничности. Салим заправляет кровать утром и готовит ужин вечером, механически стирает пыль, забрасывает вещи в стиральную машину, развешивает постиранное на веревке во дворе, моет посуду и выкуривает две пачки в день. Так легче ждать. Джейсона передергивает дрожью на отходняках, он не может понять, то ли его давит сушняк, то ли пробивает пожрать, и неплохо было бы снова раскумариться, но хуй там — ещё раз отваливаться в приход теперь последнее дело. «Последнее дело» сейчас стучит посудой на кухне, откуда пряно и горько несёт кофе. Джейсон бы с удовольствием всосал литра два апельсинового сока. — Аскорбинка есть у тя? — Колчек благодарно принимает расписную чашку со смешной такой ручкой, покрытой золотой краской. Правда, краска давно истерлась — белый фаянс проглядывает царапинами. На вкус кофе крепко-сладкий, он мягким теплом щекочет язык, и от этого становится хорошо. От всего, что связано с Салимом, становится хорошо — все на вкус крепко-сладкое до терпкой слабости в теле и превосходной тишины в голове. Салим непонимающе помалкивает. — Ну, шипучка какая-нибудь? — Джейсон ворочается на проклятых треугольниках постельного белья, пытаясь приподняться. Салим слабо качает головой. Облом значит, но и вариант с кофе тоже заебись. Еще сладкого бы только. — А конфета там какая? Бля, я сейчас за ебучий «Сникерс» душу бы продал. Продавать только нечего. Душу он уже заложил в пресвятом ломбарде в обмен на то, чтобы отхлебывать самый пиздатый кофе в его жизни под растомленным, внимательным взглядом. — Халва? Джейсон фыркает. Салим больше не спрашивает, хочет ли он услышать шутку. Он вмещает тонны иронии в одно слово и лениво тянет губы в улыбке. — Тащи, че. Сойдёт, — хочется крикнуть вдогонку что-то вроде «а хули не пахлава?», но сил еле хватает, чтобы мелкими глотками хлебать кофе. — У меня увал заканчивается через пару дней, — Джейсон грызёт сухую халву, она липнет к зубам и сыпется мелкими крошками на грудь. В детстве Колчек регулярно выхватывал пиздюлей от отца за то, что таскал жратву в кровать. «Блять, спать, как свинья, будешь в говне и крошках» почему-то казалось отцу достаточно веским аргументом. Сейчас Джейсон готов поклясться, что засрет Салиму кровать не меньше, чем свою в детстве. А ещё, что теперь пиздюлей не отхватит. — Увал? — Салим лежит с закрытыми глазами рядом, медленно затягиваясь, чтобы прочувствовать полные легкие табачного дыма. Чертовски легко представить, что Джейсон не уйдет. Что впереди ещё тысяча и одно такое утро. — Ну. Возвращаюсь обратно. Глухая фраза, и тысяча и одно утро превращаются в одну короткую сказку. Салим слишком усердно стряхивает сигаретную золу в пепельницу. Колчек все еще убеждает себя, что запах курева ему неприятен. — Ты бы завязывал с этим, папаша, — Джейсон не знает, что имеет в виду: сигареты, траву или эту очередную лишнюю, никому не нужную встречу. — Ни к чему хорошему это не приведёт. — Нет, — Салим снова забивает легкие под завязку. Снова едва ощутимо касается тёплых, шершавых пальцев Джейсона. — Легче погибнуть под пулями. Береги себя. У Джейсона заживает рука – не дергает, когда дружелюбные сослуживцы, дождавшись встречи, особенно крепко хлопают по плечам. Но ничего не помогает затянуться другим ранам. Патруль «зеленой зоны», редкие шмоны объектов, в которых по наводкам засели черти бородатые, и необходимость вкидываться, чтобы смотреть в прицел без страха увидеть знакомое лицо. Надейся на мир, а гляди, блять, в оба. С винтовкой в руке все как-то становится проще. Это, вот, шииты — они норм парни, все как один садыки. Вон там сунниты — ублюдки, двумя руками за Саддама, их надо мочить, как тараканов. Засада только в том, что на рожу их не разберешь, на лбу нихуя не написано. Джейсон так и не спросил у Салима, как он относится к Саддаму. Но четко уверен, что Осман из такой породы, что будь против всей этой американской хуеты, давно бы уже бегал по желтому песку в каске и с калашом наперевес. Осман вообще исключительно породистый. — Подлечился, лейтенант? — Колчек жадно глотает из фляги, когда сержант Далтон устраивается на ящиках, полных сигналок, рядом. Как бы, блять, объяснить, что нихуя он не подлечился, только потроха себе разодрал сильнее. — Мгм, — Джейсон машинально касается нагрудного кармана. Благодарить блятскую судьбу или слать ее на хуй за башку замотанного орла — Колчек еще не определился. Как объяснить дыру внутри, которая ноет, сука, и не дает уснуть, он тоже не знает. Если бы курил, сейчас сидел бы и шабил одну за одной. — Как там, на гражданке? — сержант Далтон — хороший парень, пытается вон разговор поддержать. И солдат он пиздатый: приказы исполняет четко, прикрывает задницу так, что вообще не паришься — просто прешь вперед, пока он по окружной отвлекает доморощенных партизанов, которые почему-то не в восторге от подаренной дядей Сэмом демократии. Колчек сжимает зубы и думает, что сказать. Там на гражданке один араб, у которого дома охуенно пахнет жратвой и в ванной цветастая старая плитка. На гражданке Джейсон дал по ебалу одному ублюдку, потом дал в жопу, тыкался лбом в смуглое плечо, писал исповедь и адски накуривался. Ах, да. Еще и дрочил, нюхая чужую футболку, которую так и не отдал. — На гражданке? Да заебись. Джейсон подходит к Салиму со спины, пока тот занят завтраком, обнимает поперек живота и тычется носом ему в загривок. Запах его волос — ебучий космос. Зажмуриваешься, вдыхаешь и ловишь яркие галактики в кромешной темноте. Салим в ответ не взбрыкивается, не пытается оттолкнуть, принимает вымученную ласку Джейсона, который ведет носом по самому краю выбритых на шее волос и мягко целует выпирающий позвонок. Колчек кожей чувствует, как он снова тянет губы в уверенно-спокойной улыбке. Так улыбается человек, который выхватил джекпот в лотерее судьбы, хотя кажется, что сколько не играй с этой сукой, все равно не выиграешь. Нет, не Рейчел альфа-сука, совсем не она. — Меня командируют в Багдад, — Джейсон замирает, пытаясь надышаться, чтобы носить этот запах у сердца, как две дурацкие бумажки. Одну, набросанную торопливым почерком в пещерах, и вторую, с трудом нацарапанную в лазарете. Носить его так, как носят бойцы фотки своих матерей, жен, детей или кого там еще, кто им охуенно близок. Салим молчит, Джейсон чувствует только, как его живот напрягается под ладонями. Но жратву с одуряюще пряным запахом, скворчащую на потемневшей от гари сковороде, мешать не перестает. Мир никуда не исчезает, не смазывается наркотическим приходом, стоит Колчеку открыть глаза. Вот они коротко стриженные волосы на затылке Салима, вечная пыль в лучах солнца, белая микроволновка с двумя серебряными ручками и ровный ряд специй на подвесной полке. Джейсон не удивится, если узнает, что Салим сам ее прикрутил к покрытой коричневой краской стене. — Мы выберем место и время, — звучит охуенно романтично, кто бы мог подумать, старший лейтенант Колчек способен на романтику. — Это свидание? — уточняет Салим, Колчек хмыкает в ответ, сильнее прижимая его к себе. — А если ты не придешь? — Я приду. Хочется расхохотаться. Придет, еще как придет, без ног приползет, мотая по песку оторванными культями. — А если я не приду? — Салим подается спиной назад, осторожно пихая Джейсона в грудь. Блять, Джейсону хочется голыми руками разодрать кого угодно, чтобы когда-нибудь в будущем снова вот так стоять на этой кухне, на любой, блять, кухне и разговаривать с Салимом вполголоса. — Значит, я постучусь в твою дверь. И Салим уверен — постучится. Его объявят дезертиром, предателем Родины, он изотрет себе ноги в мозоли, но постучится. Раз-два-три, пауза, раз-два. — Хорошо. У памятника Аль-Мутанабби, — Салим выключает плиту, отряхивая руки. — Кого, блять? Это очередной Усама бен Ладен? — Это поэт, — коротко отвечает Салим. — Один из лучших, кто писал на моем языке. — Ох, твою мать, еще одни арабские сказки, — Джейсон вымученно закатывает глаза. — Заметано. — Заметано? — Салим чуть поворачивает голову и улыбается. Ровно так, сука, улыбается, как тогда в пещерах, когда говорил это прошивающее навылет «решил присоединиться?». — Ну… В смысле, по рукам, — пиздец, лейтенант Колчек. Ты, бля, не забывай, что Осман не в курсе твоих американских языковых высеров. Невольно приходит в голову, что Салим нихуя не понял бы из того письма. Да и не нужно ему это исповедальное покаяние понимать; ему, арабскому богу с уставшим взглядом. — Ура? — Салим неумолим. Кажется, он и умирая не откажется от привычки добродушно поддевать Джейсона. — Ты все еще не морпех. И Осман расслабляется, откидывая голову назад. Одного морпеха в этом доме достаточно. Колчек помнит просьбу Салима и бережет себя так, как может: маленький пакетик с порошком за тринадцать дней остается почти нетронутым. Почти. Джейсон дважды проверяет снарягу, раздает пиздюлей салагам, которые пихают аптечку в рюкзак, а не в подсумок варбелта со стороны жопы, сует четыре обоймы по шестьдесят патронов по бокам, глок идет на хуй — его место на варбелте занимает еще одна обойма. Когда бежишь по раздолбанному бомбежкой объекту, пытаясь не пропустить растяжку — семнадцать патронов короткоствола явно не дадут тебе форы. Если бы Колчек верил в Бога, он бы три раза на дню читал «Ангел Господень» и еще перед тем, как пожрать, чтобы наверочку не обосраться в бою. Сказал «приду», значит, «приду». Старший лейтенант Колчек сказал — старший лейтенант Колчек сделал. Салим курит, сидит у каменного мужика, поднимающего руку к небу, и Джейсон уже не может отрицать, что запах сигарет становится одним из его любимых. И ускоряет шаг. Солнце палит в лицо. Между ними нет ни тихого «привет», ни рукопожатий — Колчек просто садится рядом и дышит. Слабость Джейсона — не наркота, не дрожащие после боя руки, не стыд за проебанную трагедию в Нью-Йорке. Его слабость молчит, щурится белому солнцу и тушит сигарету, втаптывая ее в плитку у памятника. И о ней, этой слабости, как полагается, лучше никому не пиздеть — дадут под дых. У Салима на плечах клетчатая рубашка, ноги в вытертых джинсах — он просто гражданский, тронуть которого — преступление. Его под огнем загородить спиной надо. Цена его жизни — цена чести морпеха. — Я не слишком люблю стишки, — Колчек смотрит прямо перед собой, на носок берца наползает муравей, мелкий такой, забавный. — Я без цветов, прости. Джейсон тянет руку, позволяя щекочущим лапкам забраться себе на палец. Мог ведь стряхнуть щелчком, но нет, вытягивает правую руку, которая вдруг напоминает о ранении мелким тремором. Муравей ползет по тыльной стороне ладони, осваивается на коже, не кусается, через минуту Джейсон сдувает его с руки. Каждый в этих песках — муравей, тянет свою ношу, торопится домой, пока на пути не появляется кто-то посильнее. — Я бы мог почитать тебе, но раз уж ты не любишь… — Салим вытягивает ногу, пытаясь размять ступню. – Нужно держать дистанцию. Сидел он здесь долго, проснулся рано утром, торопился на автобус, мысленно подгонял водителя, пока пялился в окно — все боялся не успеть. Ближе к Багдаду разговоры в салоне становились тише: будто, если не шуметь, то пронесет, и артобстрел не загрохочет рядом. Да, я погиб, как многие, сражен Румянцем щек и белизною шеи . Наверняка, Джейсону эти стихи не понравятся. Но Джейсону бы понравились — он не сказал бы, отшутился, сплюнул, увел взгляд в сухой желтый пейзаж. У него не было бы ничего взамен, и это — больно. Они молчат очень долго, словно глухие: прохожие поднимают пыль, и она становится всё темнее. Джейсон хочет рассказать миллион историй — тех, что мечтал рассказать, если бы столкнулся с этим человеком в каком-нибудь дешевом душном баре — расхохотаться от смешных воспоминаний, примолкнуть от тяжелых, пихнуть под ребра и задать еще миллион вопросов про его жизнь. Рассказать, послушать. Стать с ним ближе. Джейсон не роняет ни слова. Тень от козырька скрывает его глаза. Что они здесь делают? Когда улица становится тише, Салим предлагает пройтись — еще несколько мучительных минут, и памятников на этой площади стало бы на два больше. Со временем их назвали бы «Пацифист» и «Дьявольский пес». Или «Дезертир» и «Жид». Колчек помимо воли тянет кепку ниже и идет на пристойном расстоянии от плеча Салима. Дистанция, блять. Время вечерней молитвы. Салиму хочется верить, что все условности можно разрушить. Но не выходит даже коротко коснуться человека, который из раза в раз уходит от тебя на войну. — Искупаемся? — Джейсон наконец находит смелость пошутить снова. Перед ними медленно, мутно течет Тигр. Смелости признать, что лучше здесь утопиться, у Колчека еще нет. — В вашей религии эта река одна из четырех ответвлений реки Эдема, райского сада, — Салим чуть поворачивает голову, чтобы видеть чужой профиль. — Не думаю, что… — Да похуй, — Колчек спускается ближе, но в в воду не лезет. Сказали, святое, значит, святое. Он пиздецки хочет поговорить, если не про дурацкие истории из прошлого, то про стремные планы на будущее. Но не может, как в рот чугуна залили. Когда он в последний раз так мялся? Лет в двадцать? Когда хотел привстать на колено перед той девкой, с которой мутил пару лет, протянуть кольцо и с придыханием, преданно смотря снизу вверх, выдавить из себя три слова. Типа «выйдешь за меня?». Тогда хотелось дом на окраине, двух пиздюков, дерево какое посадить, но нихуя не вышло: Джейсон по объебосу трахнулся с какой-то левой шмарой, у которой оказались знакомые знакомых знакомых знакомых его дамы сердца. Джейсону кажется, что он опять все засрет. Самое, сука, больное, что и Салим не говорит ничего важного, будто, блять, и не настаивает ни на чем. Будто похуй ему. Но в том, как он слишком долго задерживает взгляд и как будто бы случайно касается руки, Джейсон отчетливо прочитывает — не похуй. И чугун в глотке тает. Человек, которому все равно, не будет слушать так внимательно, проглатывая каждое слово путанного рассказа о семье, о том, как Джейсон заебался все тащить на себе, о том, что наркоту-то попробовал от того, что не вывозил пацаном отвечать за каждый, блять, бздеж этой ебанной жизни. Колчек вырос, но привычки остались: и тащить на себе все, что не могли вытянуть остальные, не перестал. Салим не осуждает. Он мягко касается ладонью плеча, и Колчек не может в ответ не накрыть рукой эти пальцы с содранными заусенцами. Исповедь выходит хлеще, чем на бумажке. Закат впереди горит, как взрыв гранаты. Прощание выходит долгим, хоть Джейсон и не любит долгие прощания: он выученным движением тянет руку и теряется, когда Салим прижимает его к себе. Так же крепко, как тогда ночью, когда придавливал Колчека к кровати. Снова эта кожа, чужая уверенность и собственная готовность прямо сейчас сдохнуть, чтобы, сука, эгоистично не мучиться больше, вывалив всю ответственность на Османа. Пока, Салим, оставайся с этим жить, я сваливаю. Но он обещал, верно? Колчек еще больше теряется, когда Осман дважды мягко касается его щек губами, стоит, пытаясь слюной смочить пересохшую глотку и глупо хлопая глазами. То, что это типичный для здешних мест жест прощания — доходит не сразу. — До встречи, друг, — Салим мягко щурится, Джейсон думает, что в Багдаде охуенные закаты и что было бы еще охуеннее пялиться на них, сидя рядом с одним арабским папашей. В следующий раз они так и сделают. А пока нужно отпустить его домой, и самому вернуться на базу и крепко сжать тело автомата. Спустя четырнадцать дней Джейсону кажется, что Салим не поцеловал его, а поделился своим Богом — ни единого ранения, ни единого промаха, даже ни одного бойца не потеряли. Служба благосклонно разрешает Колчеку дожить до следующей встречи. В этот раз спешит к памятнику он — даже рожу не успел умыть от пыли, налипшей во время дневного дозора. Но похуй, рядом этот, как его, мутный и святой Тигр, загребет в пригоршню там. Возле Аль-Мутанабби гуляют вразвалку только серые утки. Джейсон садится на то же место, трогает нагретый камень ладонями, чтобы не отлететь от взявшей за горло тревоги. Салима все еще нет, покупает цветы, наверное, выбирает, блять, самые лучшие — в черепе хихикает, без меры накатывая адреналином. Стрелки часов на руке неспешно сходятся на часе, следующим за условленным, от солнца остаются только всполохи, и Джейсон берет себя в руки. Всё окей, лейтенант, чего сел на очко? Он просто не хочет продолжать, уясни, эти напрасные телячьи нежности никому не сдались. И если бы ты оставил ему свой номерок, такой порядочный человек, как Салим, обязательно бы отбил короткое «прости, нам не по пути». Но ты не оставил, так чего удивляться? Джейсон кривит улыбку. Хуйня случается. Пора обратно. Следующие тринадцать дней Бога рядом будто бы нет. Джейсон постоянно валится в груду осколков и грязи, пытаясь отсрочить встречу со смертью, над головой свистят патроны калибра 7,62 мм, пацаны из отряда надрываются в грязном мате, отовсюду приходится откапывать мины. И мысли, суки коварные, ждут полуночи, и тогда их не прогнать — даже зажав в зубах кусок жесткого казенного одеяла. На четырнадцатый день Джейсон все же вспоминает свое обещание постучаться в дверь. Ну прогонит, и похуй. Хотя бы даст на себя взглянуть, а дальше Колчек разберется, как реанимироваться и забыть эти глаза. Зазря, что ли, жалованье променял на наркоту. Попутка попадается тупая, на зеркале болтается брелок с американским флагом, и салага-шофер без умолку пиздит, как славно его ребята натянули суннитов. Говорит, они, суки черномазые, повадились среди гражданских прятаться, на автобусах там кататься, по рынку шастать. А под шмотьем штатским в поясах все. Колчек его не слушает, глядит в окно, выбирая, где бы попросить тормознуть. Остальной путь нужно проделать пешком. В этом районе беда с электричеством, свет пробивается на дорогу со стороны домов, в которых еще не спят. Джейсону неуютно, будто за ним хвост, будто он, не ведая, ведет убийц в дом, где ему было ахуенно хорошо. Но убийца только в нем: и он не считает колотые раны, которые наносит, когда пытается вытеснить сказки Салима из памяти. Джейсон повторяет шифр стука, сконфужено потирает шею, пока ждет — что сказать? «Бля, я все понял, на вот только бумажку с адресом своим забери, ну типа нахуя он мне теперь?». Из-за двери вдруг смотрят: глаза такие же черные, но не его. Это Зейн. Парнишка с фотографии на холодильнике. Счастливый обладатель самого лучшего бати на земле. Джейсон почему-то сразу его узнает. Зейн пропускает его в дом, не чураясь очевидности стороны, которую Джейсон принял в этой войне. Зейн отодвигает ногой ему стул на кухне. Зейн не включает свет, чтобы получше его рассмотреть. Зейн рассказывает, что Салим погиб две недели назад во время артобстрела. Подробностей он не знает — ехал куда-то, автобус изрешетили американцы. Хоронить было нечего. Джейсон молча смотрит на часы, чтобы запомнить дату. Что ж ты не доехал, папаша? *** В лицо бьет тошнотворный песчаный ветер. Джейсону Колчеку вручают новые погоны — на этой войне он дослужился до майора. Спокойно, с толком. Он держит подбородок ровно. Когда звучит «вольно», он отшагивает и трогает медную зажигалку в кармане брюк. В руке она становится теплой, в голове — только с трудом переведенная арабская вязь из письма-исповеди. Всё проходит, но он жив, пока он в его сердце. Жаль только, закат в Багдаде они вместе так и не увидели.