Stoned

Салим молча убирает выжженный табак из кальяна только на утро; говорить не с кем. Вымышленный Джейсон пропал с того дня, как заявился настоящий. Фантазии свойственно быть намного приятнее реальности, и Осман был бы рад, если можно было сказать: «Прощай, друг, был рад свидеться», — сухо пожать руку на западный манер и отступить назад. После закрыть дверь, потушить свет и расхохотаться от того, насколько был наивным, когда фантазировал об американском морпехе, который на поверку оказался ровно тем «жидом», о глупости которых травили байки в казармах. Джейсон Колчек не был самым образованным человеком из тех, кого встречал Салим. Не был он и самым мудрым. Но он был самым… понимающим? Честным? Искренним? Подходящим. Салиму чуть больше сорока, и он до сих пор полный болван в отношениях, поэтому думает о Джейсоне просто как о «своем». Большего не нужно, но и на меньшее он не согласен. Салим вовсе не огорчается тому, что Джейсон-из-реальности оказывается лучше воспоминания Джейсона-из-пещер, и загоняет дурь в газетном свертке подальше под кровать. Хотя, наверное, следовало бы огорчиться: когда ты разочарован — проще отпускать. Джейсон уходит так, как не уходил никто, даже в редких мелодрамах, которые крутили в вечерней программе по телевизору. И с этим — как со всей испытывающей жизнью — приходится мириться. Теплый запах дыма еще сидит на подушках; с волос и кожи Салим его смывает. Зейн приходит, когда Салим стоит у телефона, тщательно подбирая слова на английском — звонят из посольства. Разговор все время прерывается — в Бадре всегда со связью были проблемы, и за последний год лучше не стало. Салим не успевает заговорить с сыном: тот не дожидается окончания телефонного звонка и исчезает в своей комнате, прикрыв дверь — на их условном языке сигнал «дай мне побыть одному». Осман вешает трубку и боится, что Зейну уже не сдались ни мифология, ни образование, ни Лондон. И что он сам не выберется из соленых вод океана-хаоса, даровавшего ему жизнь. Они поговорят позже. Им обязательно нужно поговорить. Зейн не уходит из дома несколько дней; Салим благодарен ему за это. Когда он рядом, высохшая футболка невыносимого Джейсона Колчека становится просто футболкой. Когда Зейн рядом — все заметно упрощается: сразу становится понятно, для чего тебе этот день, как правильно его прожить и чем нужно заниматься. Раньше, чувствуя отдачу приклада в плечо, Салим думал, что у него на тысячу вопросов — один ответ. Ты должен заботиться о своем сыне. Сейчас ответов стало намного больше, но все они противоречивы. Жизнь снова становится набором простых ритуалов, разве что выполнять пятикратный намаз Салим так и не начинает — слишком много споров об этом было с отцом в детстве. Во всем остальном Салим — примерный папа, Зейн даже с удовольствием соглашается пойти с ним на рынок. На деревянных прилавках — пузатые тыквы, потрепанные книги и подвядшие листья горчицы. Салиму кажется, что голову ему напекает не от солнца, а от многоголосого гомона — и он трет мокрую шею в усталом жесте. На рынке жизнь, ничуть не смущенная войной. Зейн трется рядом, и поганое, подавленное волнением сознание царапает мыслью, что в такой толпе бумажник любого может оказаться в руках его сына. Наверное, поэтому Осман первым делом передает Зейну корзинку с картофелем. Салим — дерьмовый отец. — Ты никогда не любил ее, так? — голос Зейна, раскладывающего покупки на столе, заставляет вздрогнуть. Салиму ужасно хочется разогнуть краешек фотографии, на которой отвернулась в спинку рамки его жена. Обида Зейна, чуть не порвавшего эту фотографию, давно прошла, а сейчас Салим не знает, что ответить. Он вздыхает, только смахивая с фоторамки пыль. — Ты бы не выгнал ее тогда. Осман думает, что им следовало бы взять еще хлеба, тот, что он пытается нарезать к ужину, оказывается совсем черствым. — Она хотела уйти, Зейн, я не должен был делать ее несчастной, — они практически никогда не говорили об этом. Одна из тем, о которой Салим не хотел даже упоминать, но от нее никуда не деться — попробуешь сглотнуть, как горькую рвотную слизь, и вывернет снова. — Если бы любил, не отдал бы, — остается только радоваться, что младшему Осману досталось совсем не присущее Салиму баранье упорство. Почти как… нет-нет-нет, не думай о нем, не сейчас. Детали. Салима спасут детали: пластиковая этажерка с овощами, сковородки с нагаром, потертые синие дверцы шкафчиков для посуды — все это помогает не провалиться в практически осязаемую яму одиночества. Салим медленно садится за стол напротив Зейна. А помнишь, как вы сидели тут вдвоем? Ты еще был обдолбан настолько, что не понял, настоящий он или нет. Посеревшая от времени скатерть неприятно касается кожи предплечий, вечерний красный свет — глаз. Салим понимает сына. Понимает жену. Но он не может иногда понять самого себя. — Она ушла не потому, что не любила тебя. Она ушла, потому что поверила, что без тебя ей будет лучше. И лучше бы Зейн молчал, потому что каждое слово ввинчивается в дурную седую голову, заставляя физический голод одиночества снова начинать выедать кишки. — Здесь кто-то был? Так? Кто-то, кто тебе дорог? Ее ты так же отпустишь? — все еще нет сил отвечать. Салим думает, как он мог проколоться. Зейн словно кожей чувствует его незаданный вопрос. — Ты не пьешь кофе. — Однажды может случиться так, что в дом придет не знакомый тебе человек, — Салим, наконец, сдается, трогает свою чайную пару, вперясь взглядом в замершего сына. Легкие тут же отзываются ноющим никотиновым голодом, благо, что пачка смятого «Sumer» и теплая, гладкая медь зажигалки сейчас под рукой. — Если это произойдет, когда меня не будет, прошу тебя, передай ему одну вещь, — Салим больше не смотрит, он чиркает колесиком и закуривает в сторону. Никотин освобождающей горечью застревает в легких. Почему, чтобы прочувствовать что-то хорошее, надо попробовать что-то омерзительное? — Это очень важно. Так же отпустишь? Салим думает, что будет с ним, если Джейсон исчезнет. Он думает, что жить будет трудно. Нет, Салим, не помрет сразу, будет что-то делать со своим доживанием. Никак иначе этот свод правил и выученных действий он назвать теперь не может. Точно не жизнь, нет. Джей-сон не остался дурной фантазией, он выбрался из головы, постучал в дверь и мягко трогал тело под футболкой. И в этот момент Салим начинает жалеть, что настоящий человек оказался лучше фантазии. Зейн сухо кивает: — Я понял. Я не приду следующие три дня. *** Джейсон тупо и жестко нажимает на кнопки телефона, листая контакты. Как же звать того татуировщика с руками из жопы? Надо срочно набрать ему и забиться, чтобы он впечатал чернилами на его лбу кривое «Идиот». Такое же кривое, как и «Бесчестье». Во весь его лоб пусть пропишет, чтобы козырьком кепки не скрыть. Он смутно помнит, как добрался в тот день до своей постели с дурацким балдахином. И дело не в араке. Он так путался между «блять» и «отъебись уже от него», что трижды свернул не в тот переулок. На улице привычно жарко. Джейсон смотрит, как солнце не щадит эту землю, и со слепым упорством хочет обратно на передовую. Вроде как Тревора возвращают — маленькие птички рассказали, от передовой до гражданки слухи разлетаются хлеще, чем мины из миномета. Что ж, за Тревора можно только порадоваться: хорошо ему будет в бородатых чертей целиться с фонарем под глазом. Когда кажется, что он готов запрыгнуть в любой грузовик, отправляющийся в Таджи или, еще того пизже, в Эль-Фаллуджа, пестрый, по-южному худой кот трется о его песочные штаны и начинает топтать берцы. Жизнь в мелочах, и она лучше болезненной автоматной отдачи в плечо. Колчеку не хватает духа это понять: он шикает себе под ноги, отпугивая кота, и выставляет палец, чтобы голоснуть хоть какой-то транспорт. Замещающий полковника с недоверием смотрит на измотавшуюся повязку на плече Колчека, потом переводит взгляд на бумаги и в конце концов качает головой. — У меня нет повода делать исключений, лейтенант, вам нужно отгулять еще пять дней. Бах — выстрел в лобешник из Беретты, считай, расстреляли по законам военного времени. Не фраза — ебанный приговор. Пять дней в ужасе мыслей, в чувстве скользкого налета, покрывающего кожу, в тоске по человеку, которого он не достоин. Заебись каникулы. Джейсон стискивает челюсть. Наркоты только на три. *** Колчек соскакивает с едва притормозившего армейского грузовика, с чувством прикладывая ладонь к виску — спасибо, чувак, в увале не до званий. Зрачки у него крупные, не в пару к яркому солнцу — трехдневный запас разошелся за два с половиной дня. Прямо по улице с домами, наставленными друг на друга, как в Дженге, с брошенными авто и торчащими не ко двору пальмами, направо в прямоугольную дыру в кирпичной стене, пострадавшей под обстрелами, и снова светит на дверь фонарь, который он видел последний раз, захлебываясь в отвращении к себе. Салиму стоит отшвырнуть его, как того пестрого кота. Даром, что Джейсон готов тереться об эти ноги в затасканных домашних штанах. Да и чего пиздеть-то? Он готов башкой тереться о грудь-шею-волосы, чуть ли, блять, не унизительно мяукать, только погладь, пожалуйста, погладь. Почеши пальцами загривок, окей? А потом отпихни нахуй носком под живот, да так, чтобы кишки скрутило. Но Салим смотрит на него с бесконечной болью, когда открывает и сторонится от дверного проема. Пускает. — Зейн дома? — хрипит Джейсон чужим голосом, и, как только Салим отрицательно мотает головой, хватает его за грудки и голодно целует. Так голодно, что еще немного и Салим задохнется, с блаженным лицом осев на пол — не самая худшая смерть. Кепка падает на порог. — Я ничего не понимаю, Джейсон, — сдавленно шепчет Осман, когда Колчек даёт ему вздохнуть. Легко запутаться в этих: «я найду тебя по огрызку бумаги» и «я не обниму тебя на прощание», «я напишу тебе письмо» и «я не покажу тебе письма», «я буду целовать тебя в ответ так, как никто тебя не целовал» и «я, бля, пойду». Салиму кажется, что его подстреливают каждый раз, когда Колчек входит в его дом. Джейсон не говорит ни слова о том, зачем он приходит. Это еще один способ заземлиться, чтобы не сойти с ума? Или это застрявшая пулей в теле зависимость? Не пытайся извлечь, лучше перебинтуй и отправляйся в больничку, пока не сдох. Салим жил с воображаемым другом, который ложился к нему в кровать каждую ночь. Теперь Салим живёт с осознанием, что у друга есть кровь и плоть, которая в любой день может быть изрешечена автоматной очередью. Это не любовь, не привязанность, это ишк — страсть и неспособность души сопротивляться радости удовольствия, настолько сильной, что если у Салима сейчас отрезать руку, то, кажется, он этого просто не почувствует. Джейсон отчаянно оттесняет Салима по коридору. Он понимает ни на йоту больше. — Я уйду, я уйду через час, я заберу футболку и уйду, прости… — Колчек спутанно бормочет в шею Осману, не отпуская его ни на сантиметр. Осман думает, что у глаз Джейсона есть удивительная особенность — они говорят громче слов. И сейчас его вмазанные до огромных черных зрачков глаза говорят совсем другое. Он не уйдет. Джейсон припечатывает его к кровати — и, кажется, сейчас препарирует все воспоминания, с которыми Салим ещё не научился жить. Уверенность в том, что он добавит новых, ощущается кожей. Но Джейсон медленно гладит его по щеке и смотрит, как блохастая беззубая псина, абсолютно безобидно и трепетно. Салим отвечает наглухо влюбленным взглядом. — Всё хорошо, — Салим останавливает его руку, укладывая свою ладонь сверху. — Ты в порядке? В порядке, блять. Даже смешно. Они оба давно не в порядке. Не с того момента, когда Джейсон прижимал Салима в крошащейся стене, и даже с того, когда вязал веревки вокруг запястий Салима. Жизнь каждого из них складывалась в один большой «непорядок», чтобы надорваться в один момент. — Нееет, — Джейсон валится рядом на кровать, вытягиваясь подраным, тощим, пестрым в цвета камуфляжа котом, разве что не жмурится от удовольствия. — Ты тоже не в порядке. Никто в этой сраной стране не в порядке. Даже Саддам. Колчек смеется мелко так, косо кривит рот, радуясь идиотской шутке. Саддам в большей заднице, чем они, тут и к гадалке ходить не надо. Салим не спрашивает, зачем он пришел. Разве сейчас это имеет значение? Джейсон же думает, что всепрощающий папаша сжалился над ним, решив, что ему ничего не нужно больше, кроме как просто слить напряжение, избавиться от страха и потрахаться напоследок. Иначе нахуя он полез к нему в штаны в прошлый раз? Но сейчас Салим не лезет, он слишком хорошо знает английский, чтобы понять, что значит фраза «не надо». — Я пиздецки неправильно повел себя там, — не нужно объяснять, о чем речь. Колчек гоняет по рту сухой язык, слизистая высушена так, будто в глотку песка насыпали. Салим снова, блять, все понимает, встает и ставит спустя две минуты стакан воды на прикроватную тумбочку. — Можешь вмазать мне, — Колчек не унимается, снова заходится мелким смехом. Нет, правда. Вмажь уже, Салим, прогони, скажи, что ты тут на хуй не всрался, что в этом доме, в котором тепло и надежно, нет места американскому ублюдку, всратому наркушнику, только, блять, не смотри так. Будто все понимаешь. — Я до сих пор не знаю, как реагировать, — Осман роется в выдвижных ящиках комода, перебирает сложенные вещи, пока не находит то, что поможет ему сломать внутреннее напряжение, холодными лапами скручивающее желудок. Вторая заначка травы. Салима тошнит. Он не знает, что ему делать, не знает, что говорить, знает одно — ему нужно расслабиться, иначе он не выдержит этого звенящего напряжения и сломается пополам — был и нет больше. — Значит, тебе понравилось, — Колчек не перестает смеяться. Только сейчас дрожащий гогот звучит горько. — Еще одно слово, Джейсон, и мне придется тебя ударить. Ты за этим пришел? — медная зажигалка тихо чиркает, Салим затягивается, задерживает дым, пока легкие не начинает колоть мелкими иглами. Джейсон не отвечает. Наверное, за этим он и пришел. Когда Осман наклоняется над ним, Джейсон чуть приоткрывает губы, чтобы благодарно принять сладкий, вяжущий дым. Джейсону нравится все: и терпкий запах дома, и связывающая тишина, и сраный баобаб, и то, как Салим снова нависает над ним, чтобы выдохнуть дымом травы в раскрытый рот. — Лейла и Маджнун. Ваши не знают эту легенду? — они снова лежат рядом, чуть ощущая тепло друг друга, ровно так, как в их первую встречу. Вселенная решила дать им второй шанс, разрешая прожить тот вечер, как они хотят. Колчек почти не замечает колкого «ваши». — Арабские сказки? Которая из тысячи и одной ночи у нас сейчас? — Джейсон отказывается принимать траву по-другому: он терпеливо ждет, когда Салим сделает очередную затяжку, чтобы после, приподнявшись, запустить руку в жесткие волосы и остановиться в проклятых миллиметрах от рта, одаривая липким выдохом. Когда люди говорят «дышать одним воздухом», они это имеют в виду? — Маджнун. Это поэт. Влюбился в девушку редкого ума и красоты. Лейлу. Как «ночь» с арабского, — уголек косяка делает неопределенный взмах в темноте. Джейсону кажется, что он забывает, как дышать: каждый вдох — усилие, кроме тех, что он делает, ощущая тепло губ Салима. — Дальше почти, как у Ромео и Джульетты. Она выходит замуж за другого, улыбается днем, но рыдает в одиночестве ночью. После смерти нелюбимого мужа она падает в колодец болезни. Салим хмурится, будто что-то вспоминает. Они не смотрят друг на друга, будто если задержат взгляд, хрупкая реальность треснет крупными осколками, пройдется по коже и оставит здесь, на этой кровати, которая со временем пропитается кровью. На утро их так и найдут рядом, чуть касающимися друг друга пальцами рук, с остекленевшими, мертвыми глазами. Кажется, Осман снова неплохо обдолбывается. — Очень поэтично, — тихо отзывается Джейсон, и сложно понять, говорит он серьезно или в очередной раз насмехается. — Она умирает, жалея, что не сможет там встретить Маджнуна, — голос Салима убаюкивает. — Когда его спросили о том, умерла ли Лейла, он ответил, что в его сердце Лейла не умерла. Он и есть Лейла. Я жив, пока я в твоем сердце. — Они оба померли в итоге-то? — Джейсон чуть двигает по полосатому покрывалу рукой, чтобы больше почувствовать чужое тепло. Салим кивает, сдавленно фыркнув. Примерно как тогда, когда Колчек спросил, была ли его жена первой любовью. — «Маджнун» с нашего значит «безумный». Джейсон хотел бы понять, кто из них безумен, а кто может сравниться с ночью. Цветная вязь на подушках качается волнами. Джейсон не может запомнить узор — крупные зрачки расфокусированы. Он обещает себе, что эта встреча будет последней. Нельзя якшаться с бывшим солдатом вражеской армии по ночам, а утром приказывать стрелять в не бывших. Нельзя надеяться, что они станут друзьями. Но это завтра, сегодня Джейсон перенимает помятый бычок из рук Салима и затягивается, выдыхая колечками в потолок. После арабской легенды Салим тише воды, только согнутое колено чуть заваливает к бедру Джейсона. Да, приятель, тело мягкое, как тряпка, которую ты прижимал к своей морде, пока дрочил на кровати с балдахином. — Салим, — Колчек прикрывает веки, потому что не хочет поймать на себе взгляда. На его щеке собирается нервная складка. Салим откликается, коротко промычав, шуршит постель — он поворачивает голову, и Джейсон чувствует его мерное дыхание у виска. Джейсон не знает, зачем он его позвал, и молчит — в голове вязко мажется дурное. Эге, салага, чуешь скорый конец и все надышаться не можешь. Косяк тухнет, пока они молчат. Джейсон распаляется, ощущая, как скулы сводит от горячей крови. У него нет ни единой мысли о том, чтобы попытаться взять силой, есть тупая ноющая боль, которая скребет низ живота. С Салимом надёжно, так расслабляюще тепло, что кажется, одно его слово, и мир перестанет тонуть в войнах. С Салимом хочется чувствовать себя живым. В темноте он нащупывает расслабленную ладонь Османа и притягивает к себе, вперяя в пах. Висок опаляет сильнее — Салим приглушенно выдыхает, но не мешкается, начинает ворочать пальцами на ширинке. Солдатское тряпье будто специально придумали, чтобы было мучительно больно, Джейсон закатывает глаза, но придерживать запястье Салима продолжает. Он не понимает, правильно ли это и что чувствует этот чертов араб: лучше бы, блять, письмо ему прочитал, а не ластился, как мальчишка. Колчек приподнимает подбородок, с нажимом трогает чужую руку и контролирует дыхание всей своей ебучей солдатской выдержкой. Салим сжимает ладонь через ткань – этого достаточно, чтобы живот изъело возбужденной щекоткой. Джейсон боится, но все-таки открывает глаза, видит: Салим трогает и себя, медленно так, осторожно. И смотрит. Джейсон знает этот взгляд, он сам добавлял к нему что-то вроде «смотри мне в глаза» и хлесткую пощечину, если девушка девушка? Кого ты пытаешься обмануть? уводила или закатывала глаза. Джейсон не помешан на контроле, он просто привык держать руку на пульсе. Сейчас он готов к тому, что Салим скажет: «Смотри мне в глаза», — выверенной фразой, не сбитой дыханием. Жаль, что Салим не такой ублюдок, и фраза так и остается непроизнесенной. Но Джейсон крутит ее в своей измятой башке. И это в задымленной полутьме оглушает кровью. Салим первым сбивает спокойное дыхание, бессмысленное трение быстро делает нехорошо. Одурманивающе нехорошо. Стоит крепко. Руку он освобождает и приподнимается на локте, чтобы навалиться предплечьем на шею Джейсона и опуститься, заводя теплый поцелуй. Колчек отвечает, вспоминая. Те же глаза, только теперь вместо железной арматуры на глотку давит рука. Снова страшно, воздуха не хватает, снова жизнь по тонкой цирковой ниточке ходит, балансируя. Снова этот умелый, любящий рот. Так, как он хотел. — Блять, — Джейсон кашляет, смазывая движение губ, и старается вжаться затылком в матрас, чтобы ослабить давление на кадык. Осман матово смотрит сверху и, если бы не темнота, Джейсон готов поклясться, как на присяге, что он улыбается. Не так, как когда шутит или радуется дурацкому слову: уверенно, удовлетворенно. И это злит, вяжет между ног. Джейсон хочет ударить его, просто потому что он невыносим, но вместо того брыкается, привстав и оттолкнув руку, чтобы тут же сцепиться в бешеной попытке раздеться. Салим хочет совсем не как в тот раз: он дерется, показывая силу, целует мокрые родинки, то и дело смотрит прямо в глаза. Он не тело с надроченными нервными окончаниями: он человек, который трогает в ответ так, чтобы было приятно. — Ну давай, ты же этого хотел, ха? — Джейсон резко разворачивается спиной, упираясь локтями в постель. — Ты, — отвечает Салим еле слышно, у него стискивает глотку голодной дрожью. Поясница у Джейсона жёсткая и влажная, под ладонью она чуть прогибается. — Чего, блять? — Колчек скалится, пялясь вниз, в маленькие треугольники на постельном белье. — Ты хотел, — добавляет Салим, и его акцент плывет так, будто это первая фраза на английском. — Сука. Салим медлит, и Колчек готов разодрать его зубами, так, чтобы мясо хлюпало неприятным звуком, разрываясь. Чтобы в глотку кровь, чтобы мордой в кишки, чтобы сердце в кулаке, чтобы телом ему под кожу и там остаться — настолько ему мало Салима. Джейсон хочет быстро, по-животному. Так, чтобы поимели, хочет мешать жалобный скулеж с криком, потому что большего он не достоин. Но Салим, чертов Салим, легко целует между лопаток, опускается до поясницы, нежно так, мягко, и Колчек подставляется, выгибаясь под мокрыми губами. Осман не торопится — у них есть эта ночь и весь завтрашний день. Он хочет пропитаться одурманивающим Джейсоном так же, как его пальцы пропитались табачным дымом. Можно не оборачиваться, чтобы убедиться — Осман снова улыбается. Гаденько, горячо, так, что всю жизнь ему отдашь. Джейсон смотрит в треугольники, пока позади шелестят движения — стук ящика, округлые хлопки отвинчивающейся крышки, влажное хлюпанье. Заминки не хватает, чтобы подумать о смерти, он думает только о том, что сейчас отдаст должок этому арабу. Джейсон дёргается вперёд, и шипят от боли они одновременно. Колчеку привычно, весь вечер ныла рука. Теперь больно сзади, по-собачьи, он вынужден двигаться в такт, каждый раз, как его толкают. Салим тяжёлый, он прижимается лицом чуть выше лопаток, и Джейсон слышит в его глухих выдохах: этот арабский врун тоже хотел. Двигаются они медленно, будто стирая голодный перепих в пещере — осторожное движение, еще одно, сдавленное шипение — и не было его. Джейсон придавлен грудью к кровати, щека елозит по треугольникам, и, черт возьми, у него нет возможности проверить, пиздел ли сержант Эйбрамсон насчет бритых яиц. Все заканчивается не ебучей феерией: тело Джейсона колотит, постельное белье пачкается в его сперме, следом Салим исходится крупной дрожью и сдавленным хрипом. Они лежат, не двигаясь, кажется, целую вечность, Колчек чувствует животом липкое, сверху его прижимает Осман и тяжело дышит куда-то под ухо. Но это еще не самый пиздец. Самый пиздец — когда руки перехватывают Колчека через грудь, сжимая, лишая малейшей возможности двигаться. — Останешься? Джейсон чувствует шепот на мокрой от пота коже. Конечно, он останется.