Исключение из правил

Уэнсдей Аддамс       Когда я увидела Гудди, в глазах моих стояла лишь грустная растерянность и темное, бессознательное стремление… неизвестно куда. Время остановилось, и мы словно застыли: две копии — брюнетка и белокурая, живая и мертвая. Такие похожие, но в то же время абсолютно разные. — Ты не должна была позволять Лорел найти книгу. — Молвит вдруг призрак, глядя на меня в упор. Тысяча вопросов…так много, и все они — без ответов. Я смотрю на нее и не могу ответить ни на один, однако более меня это не трогает. Мне более не интересно, и я ничего не хочу. — Ты ничего не рассказала мне, — мы находимся в вакууме, но я четко ощущаю опору под ногами. Крепко стою на своих двух, грусным взглядом сверля дальнюю родственницу, — Из-за твоих недомолвок мои друзья теперь мертвы.       Я вспоминаю тот ужас, отчаяние и растерянность, которые испытала, столкнувшись лицом к лицу со смертью. Когда чувство жуткого одиночества проникло в мою душу тупой болью, когда я наконец осознала, что сердце мое — вовсе не льдышка. Оно, как и у всех, может с трепетом замирать и светиться теплом. Как жаль, что более я этого никогда не прочувствую. — Твои друзья погибли из-за тебя, — не выбирая выражений, спокойным тоном проговаривает Гудди. — Ты рисковала, прогибалась, старалась угодить другим. Эта не та Уэнсдей Аддамс, которую я выбрала в качестве своего помощника.       Она смотрит на меня в упор, и я могу поклясться, в этом взгляде сосредоточено чуть больше эмоций, чем я переживала и испытывала за всю свою короткую жизнь. То с удивлением, то с любопытством, то с насмешкой. Возможно, немного с состраданием, а быть может — совершенно равнодушно. — Ты водила меня за нос. Ты ни разу не сказала мне, для чего появилась в моих видениях. Ты знала о книге, знала о том, что я могу снять с нее печать, — я тяжко выдыхаю, продолжая: — Но ты все равно ничего не сказала мне. — Зато теперь ты все знаешь. — Гудди молвит тихо, но тело мое на взводе, а рецепторы были усилены как никогда ранее. Я бы услышала ее сквозь запертую и заколоченную дверь: ее язвительный шепот эхом отдается у меня в голове, отчего злоба во мне лишь усиливается, а кровь в жилах более не стынет, а скорее — закипает. — Ты должна уничтожить книгу. — Проговоривает девушка с почти прозрачной кожей. — Нет. — Упрямо отвечаю я. — Ты это сделаешь, Уэнсдей. — Нет, не сделаю, Гудди.       Мы обе сначала говорили шепотом, но чем дальше заходил разговор, тем более высокими нотами я и она начинали оперировать. Во всех этих тихих, отрывистых словах, среди тяжелого, густого белоснежного вакуума, было много резкого, порывистого, гадкого. Она хотела приказать, я же — сопротивлялась и стояла на своем. Быть может, из вредности или назло, а может быть… Наверное, я просто утратила способность и интерес к этой гонке. Увидев смерть Энид и Ксавье, я сделалась совсем не такой, какой была раньше. Я не спасла тех, кого любила, а более никого не хотела спасать. — Я не сделаю так, как ты хочешь, Гудди. Если Лорел победит и снимет проклятие — мне плевать.       Призрак хмурится, но мне все равно. Она явно пытается достучаться до моей совести, но сейчас я выгляжу практически непробиваемой. Мои близкие пострадали, и теперь мне все это неинтересно. Буквально ничего я более не хочу, только лишь, быть может, отомстить. Отомстить Тайлеру. — Тогда убей Лорел, — она утвердительно кивает головой, но внешне не меняется. — Как мне это сделать? У нее пистолет и Тайлер, который в любой момент может обратиться Хайдом, а я… — В горле возникает ком, а перед глазами вновь появляется та ужасная картинка из раннего прошлого. Два трупа: Энид и Ксавье. Оба застыли навсегда, но все еще будто бы искрятся энергией — теплой и светлой, коей ни у кого больше нет. — Я помогу тебе, но ты должна уничтожить книгу. — Нет.       В таком положении стояло дело, когда вот-вот близился конец спокойной беседы. Разлад между мной и Гудди становился все глубже и глубже, и она слишком негодовала из-за меня. Наверное, хотела дожать, убедить, спровоцировать. Однако, что бы белокурая копия не делала, как бы укоризненно на меня не смотрела, порядок нашего разговора, так или иначе, шел в мою пользу. Все в мою пользу, Гудди — сколько ни апеллируй — все в мою пользу… — Я верну тебе друзей. — Наконец молвит она. — Они мертвы, их больше нет.       Конечно, как только она предлагает подобное — мое сердце резко ударяется о стенки грудной клетки и на несколько секунд замирает. Я чувствую жестокий огонь с левой стороны, который будто бы тут же начинает отражаться в моих темных, как беспросветная ночь, глазах. Я не верю ей, не хочу выглядеть глупой и вестись на подобные сказки, но то, что где-то в глубине души начинает сиять малюсенькая искорка надежды, я отрицать не могу. — Но я могу их вернуть. — Как? — Верну тебя в прошлое. В день, когда Ксавье Торп принял решение тебя забыть, а Бьянка Барклай тебя на дух не переносила. — Продолжай. — Но тебе придется расстаться с новой, только что появившейся силой. Это очень сильный дар, Уэнсдей, но если ты вернешься в прошлое, то эта сила более никода тебе не откроется. — Согласна. — Ты никогда больше не увидишь меня, Уэнсдей. Я не смогу тебе помочь, и вряд ли кто-то из предков возьмется меня заменить. Есть вариант, что ты никогда не научишься контролировать свои видения и правильно их трактовать. Ты никогда не станешь полноценным медиумом, Уэнсдей. Ты навсегда останешься слабой. — Согласна. — Ты не понимаешь всех рисков. — Я согласна на твои условия, Гудди Аддамс. — Тогда нам нужно попрощаться.       На мгновение я перестаю думать об утрате, и волшебные возможности вдруг распахивают передо мной свои двери. Теперь я точно, с привеликой уверенностью могу говорить о том, что Невермор меня изменил. Если бы еще полгода назад Уэнсдей Аддамс сказали бы, что она совершенно точно пожертвует всеми своими силами и возможностями ради парочки простых смертных…исход был бы один. Этот гонец, доставивший плохие, и невероятно глупые вести, наверняка уже давно бы был облит кипящим маслом, или еще чего похуже, был бы погребен заживо в бетоне. Сейчас же я нахожусь в балансе, аккуратно лавируя где-то на грани предвкушения и невероятного спокойствия. Я ведь даже улыбаюсь. — Что от меня требуется? — Делаю шаг навстречу Гудди и обнимаю её одной рукой, быстро отстраняясь обратно. — Сделай так, чтобы Лорел никогда не нашла книгу, чтобы никто ее не нашел. — А что Хайд? — На твое усмотрение, Уэнсдей.       Мы прощаемся, и я вовсе не собираюсь быть сентиментальной. Гудди вновь в последний раз предупреждает меня о последствиях, но я лишь коротко киваю — я уже давно все решила. Понимаю, что отныне и всегда, в моей жизни все будет реальное, а идеального ничего нет, и не будет. Но даже несмотря на трудности и отсутствие более-менее хороших перспектив, я шагаю в будущее, а вернее сказать, в прошлое, с высоко поднятой головой. — Прощай, Гудди. — Прощай, Уэнсдей. Я улыбаюсь, и она улыбается мне в ответ. Да, быть может, мы не нашли общего языка и не пришли к единому мнению, но это все лишь от того, что мы — я и она, на самом деле чертовски разные. Я — Тьма, с неким проблеском серебристого света, а она — Свет, искрящийся под Луной черным золотом.       Когда вакуум начинает рассеиваться, я все еще наблюдаю за растворяющейся Гудди. Теперь и отныне навсегда, я более никогда ее не увижу.       — Дай сюда свою руку, живо! — Командует Лорел. Я смотрю на женщину сквозь приоткрытые веки, и наконец реальный мир вновь восстает передо мной в своем истинном обличии. Я все еще здесь, в настоящем. И я все еще живая. — Ты проиграла, Лорел, твой концерт окончен. Я смотрю на нее и ухмыляюсь, временами поглядывая на труп Ксавье, дабы ничего не забыть. Его обездвиженное бледное лицо все еще кажется мне красивым, и я мысленно вновь прошу у него прощения, представляя прошлые дни и моменты, с которыми я так быстро расставалась и которые не ценила. — Твоя смерть не станет напрасной, Аддамс. Ведь ты поможешь мне избавиться от изгоев. — Лорел глядит мне прямо в глаза и практически слепнет от вспыхивающего и торжествующего злорадства, что начинает шевелиться во мне.       Я чувствую, как мое тело немеет. Опьяненная своей силой, вздрагиваю от счастья мстить. Улыбаюсь ей в последний раз и как будто растворяюсь у женщины на глазах. Мне хватает всего лишь пары секунд для того, чтобы исчезнуть и вновь появиться, но уже в абсолютно другом месте и в другое время. Я знаю, что ни один из них более никогда не скроется от меня, но зато теперь я буду более осторожной. Я сгораю и вновь восстаю из пепла, подобно фениксу. Последнее, что я слышу — это рев монстра и крик Лорел Гейтс; я также слышу выстрелы и чувствую запах серы, однако ничто из этого более не трогает и не волнует меня. Судьба подарила мне второй шанс, и теперь я уж точно не подведу.

***

      Дружба со мной никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовала для тех, кто меня любил. Я любила и дружила для себя, для собственного удовольствия; и хоть и удовлетворяла только собственные потребности, с жадностью поглощая их чувства, их заботу, их радости и страданья — никогда не врала и была максимально открытой. Каждый из близких мне людей знал о моем скептецизме и о том, почему именно здесь и сейчас я находилась в их компании. Однако, даже несмотря на это, каждый из этих людей, казалось бы, был этим доволен. Они дружили со мной безусловно, любили чистой и искренней любовью…за что и поплатились. Имея не ценим, а потерявши — плачем. Это и обо мне.       Когда я открываю глаза, яркий солнечный свет бьет мне прямо в лицо, заставляя щуриться. Не припоминаю, чтобы небосвод над Невермором хоть когда-либо устраивал такую подлянку, но конкретно сейчас солнце меня нисколечки не раздражает. Стараясь не обрекать себя на полное самоотвержение, я усаживаюсь на кровати в позе лотоса и устало потираю лицо. Мышцы и кости болят так, словно все то, что происходило в возможном будущем, теперь навсегда оставит свой след в моей жизни. Но только это не совсем так.       Я не знаю, кого благодарить, потому что обычно этим не занимаюсь, но когда я смотрю на кровать, что стоит практически напротив моей, сердце словно замирает от переизбытка чувств. Раньше к моим мыслям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное, мрачное, скорбное. Теперь же, глядя на самые обыкновенные вещи — я становлюсь счастливой и более не испытываю прежнего отчаяния.       Спрыгиваю с покрывала и аккуратно подбираюсь к чужой кровати. Гляжу на спящую соседку, что ровно дышит и, скорее всего, видит приятные сны. Подводить итоги жизни — дело необычайно трудное, но теперь я уже точно уверена, что постараюсь жить немного по-другому. И нет, я никогда не откажусь от черного цвета. Не стану глупой приторной девочкой, и никогда не смогу быть душой компании. Не смогу, да и не захочу, нравиться всем подряд и не буду учтивой, но я абсолютно точно пересмотрю свое поведение и совершаемые действия, направленные в сторону тех, кого я люблю. Да-да, именно, люблю! Теперь, когда я произношу это слово, мне больше не хочется блевать. Так и что это, если не прогресс?       Я не решаюсь ее разбудить, не хочу нарушать этот умиротворенный покой. Я знаю — у нас еще будет время, целая куча этого времени. Энид жива, и это все, о чем я только могу просить в ее отношении. Но я знаю, что у меня есть еще одно очень важное дело. Не связанное с убийствами и местью, однако на сто процентов более сложное для меня, нежели погони и расследования. Я гляжу на часы и примерно перекидываю себя туда-сюда, пытаясь соориентироваться. Если все верно, то как раз в это время месяц назад Ксавье Торп решил воспользоваться силами Бьянки и забыть меня. Вот только месяц назад — это уже сейчас, и воспользоваться магией ради подобного я ему более никогда не позволю.

***

      Когда я беспардонно вламываюсь в его комнату без стука, Ксавье, опечаленный и растерянный, в упор смотрит на Бьянку, крепко стискивая ее ладони в своих. Его руки дрожат, но с каждой пройденной секундой парень становится все более уверенным. Я вижу, что как бы то ни было, как бы он не сомневался — решение его однозначное, и сейчас ничто не смогло бы его остановить. Но я здесь, и я могу. Счастье и радость так перемешиваются с несчастием и горем, что толком я так и не смогла бы объяснить, что действительно чувствую в этот момент. Ксавье Торп — живой и невредимый. Пусть злится на меня, сколько душе его будет угодно. — Стой! — Единственное, что выкрикиваю я, привлекая к себе внимание пары. Бьянка смотрит на меня, словно на приведение, и пусть этот взгляд не сулит ничего хорошего, я все равно счатслива ее видеть. — Уэнсдей? — Ксавье изумлен. Он не сводит с меня взгляда и медленно отпускает руки. Сдерживает свое волнение и характерно кашляет, пытаясь изобразить недовольство. — Что ты здесь делаешь? Если бы такая ситуация случилась месяц назад, тогда, когда за моими плечами еще не было бы проигрыша и кучи смертей, я бы совершенно точно ляпнула бы что-нибудь гадкое и унизительное, хлопнула бы дверью, и ушла бы восвояси. И тогда, Ксавье Торп бы больше не сомневался, а забыл бы меня к чертовой матери. Возможно, постарался бы столь сильно, что и вообще никогда бы не вспомнил. Но сейчас все было по-другому, и его легкий пренебрежительный тон, подпитанный прожигающим и недовольным взглядом Барклай, не могли меня остановить. — Бьянка, — я обращаюсь к темнокожей сирене, виновато поджимая губы, — ты не могла бы оставить нас наедине?       Почти спокойная по наружности, я переживаю страшные внутренние волнения. Сначала Барклай не хочет уходить и лишь морщится, но потом Ксавье, неожиданно для меня, легко кивает ей, указывая взглядом на дверь. Именно в этот момент я на себе могу чувствовать всю ту боль и унижение, что испытывала она в данную минуту. Взглядом буравящая пол, девушка медленными шагами направляется к двери, совершенно ничего не говоря. Внутри ее сжигает горечь и обида, но внешне она все еще остается сильной и красивой. Быть может, когда-нибудь, я смогу ей все объяснить. Сделаю так, чтобы они вновь познакомились с Лукасом и извинюсь, но сейчас сделать этого я не могу. Когда мы остаемся наедине, вся уверенность во мне сходит на нет. Ксавье смотрит исподлобья и не подступает ближе, я же, сглатывая образовавшийся в горле ком, решаюсь подойти, все еще не поднимая на него своих темных глаз. — Чего ты хочешь, Уэнсдей? Конечно, он все еще обижен. Здесь для него прошел лишь только день, и воспоминания все еще свежие. Для меня же прошел целый месяц, и за время это столько всего случилось, что бал и все события после — всего лишь детский лепет. Если бы он только знал, сколько ужасов нам предстояло бы пройти, сложись все так, как уже когда-то сложилось. — Не забывай меня, Ксавье. — Я говорю тихо и поднимаю взгляд на юного экстрасенса. С лихорадочным блеском в глазах и почти радостным, преображенным лицом, пытаюсь улыбнуться, но все еще держу марку. Здесь Ксавье не умирал, а посему — я все еще та самая прежняя Уэнсдей. — О чем ты говоришь? — Он вздрагивает и вскидывает брови. — Я прошу тебя не забывать меня. Повторять подобное мне уже тяжелее. Эти слова были равносильны признанию в проигрыше, но сейчас меня это не особенно сильно тревожит. Этот проигрыш не стоит и гроша рядом с тем, что я испытала там, в будущем. — Не проси Бьянку тебе помогать, останься со мной.       Он растерянно хлопает глазами, не зная, что говорить. Я вижу это и понимаю всю ту бурю эмоций, что Торп сейчас испытывает. Его глаза слишком разглядывают меня, словно стараясь зацепиться хотя бы за что-то подозрительное. Слова мои кажутся любезными, но в своей голове Ксавье мог бы интерпретировать их по-своему. Искать недоверие и ощущать тревогу. И у него действительно было право больше не доверять мне. — Откуда ты?... — Не договаривает он. — Откуда ты знаешь, что я собираюсь сделать? — Просто знаю, — коротко отвечаю я. — Но прошу тебя отказаться от этой затеи. Я смотрю на него в упор и пробую сохранять невозмутимый холодный вид, хотя на деле внутренне чувствую дикий трепет и неловкость. — Почему я должен отказаться? — Потому что я этого хочу. — Мне все равно, что ты хочешь, Уэнсдей. На его лице отразилась глухая душевная боль. — Пожалуйста. — Еле-еде выдавила я из себя. — Я не пойду у тебя на поводу, Уэнсдей. Только не в этот раз.       Он говорит эти слова громко, словно пытается убедить в их достоверности не только меня, но и себя самого. Ксавье смотрит на меня и бледнеет, а на его исхудалом лице появляется выражение такой нестерпимой душевной боли, что мне вдруг становится очень не по себе. Неужели я и правда причинила ему кучу страданий своим прежним поведением и холодным игнорированием? И неужели теперь он намеревается проделывать то же самое со мной? — Я хочу быть с тобой. — Выплескиваю я, словно ледяной водой в жаркий зной его обливаю. Он таращится на меня и не может поверить в сказанное, а я… Не нахожу ничего более умного и дельного, кроме как прильнуть к нему всем своим хрупким крохотным тельцем. Такое уже было, а теперь повторяется вновь. Однако сейчас я делаю это крайне осознанно и иду на такой рискованный шаг с полным пониманием того, что меня могут и оттолкнуть. Но этого не происходит.       Поначалу замирая на месте, Ксавье стискивает зубы и напрягает скулы. Дышит тяжело, обжигая бледную шелковистую кожу своим горячим дыханием, а потом плотно прижимает меня к себе, губами своими накрывая мои, полностью перенимая инициативу на себя. Вместе с этим порывистым поцелуем на сухих обкусанных губах я ощущаю сладкий вкус свободы. Без какого-либо стеснения оба мы наконец-то можем отдаться желанию. Еще ни один человек в этой Вселенной (и в других тоже) не заставлял мое сердце биться с такой силой. И нет, оно точно не ледяное. Сейчас оно больше похоже на кусочек солнца. Мы целуемся долго, а после — также долго обнимаемся. Ксавье более ничего не спрашивает, а лишь улыбается, тесно прижимая меня к своей груди. Во что все это выльется? Если честно, я не знаю. Любить я только учусь, и не нужно ожидать от меня чего-то выдающегося в плане человеческих чувств. Однако одно я знаю точно. Находить его общество приятным я горазда буду даже в загробном мире. И поверьте, для меня это очень многое значит.

***

Что до Лорел? В конечном итоге, я с ней разобралась. Тайну о моих путешествиях во времени поведала лишь матери и директрисе Уимс. Шуму было много, но о лучшем для себя и моих близких исходе, я даже и мечтать не могла. Что до Тайлера? Сейчас он в психбольнице проходит терапию. Шериф Галпин же, полностью пересмотревший свои взгляды насчет изгоев, ждёт не дождется возвращения сына. И директриса пообещала сделать для юного Галпина исключение, и теперь, по истечению срока лечения, в нашей Академии будет учиться один единственный Хайд. Конечно, я никогда не смогу забыть и простить ему то, что он совершил в прошлом, а точнее — в будущем. Но я буду стараться. Ведь каждый человек способен измениться, и эту простую истину я познала на самой себе. И я понимаю, что возможно, это звучит абсурдно, но мне кажется, что разучиться хотеть убивать гораздо легче, чем научиться любить. Что ж, у меня впереди целая жизнь, а поэтому… узнаем.