Небольшая промашка

11 января того же года последнему из них, коим, как это ни удивительно, оказался заносчивый засранец Тодороки, исполнилось восемнадцать. Это значило, что все из них достигли возраста совершеннолетия. Это значило, что теперь им всем можно было безнаказанно бухать. По этому поводу было решено устроить пьянку. Правила общежития при этом, конечно же, полностью игнорировались. Бакуго с самого начала считал это идиотской затеей, правда, им что, больше делать нечего? Нашли время развлекаться блять. Но хэй, кто он такой, чтобы отказываться от халявной выпивки? По случаю праздника проставлялись Момо и сам именинник (который, казалось, тоже был не в восторге от идеи, но поддался на уговоры друзей), за условием, что все остальные украсят общую комнату и скинутся на приличный подарок. Разделённая между восемнадцатью людьми, сумма оказалась не такой уж и большой. Таким образом Бакуго оказался на тухлой вечеринке имени Тодороки Шото. Если бы ещё в начале его самого первого семестра в Юэй ему кто-нибудь сказал, что он добровольно будет сидеть и пить какое-то понтовое пиво в обществе этой кучи придурков, и всё это во имя увеселения Двумордого, чью унылую рожу не исправит даже пластический хирург, не то что бы какая-то подростковая вечеринка, Бакуго плюнул бы тому человеку в лицо. И, наверное, подорвал. Но в современности он вроде как славен тем, что пытается смягчить свой «буйный характер» и признать свои прошлые ошибки. Может быть дело было в этом, может быть в двух литрах пива, намешанного с какой-то дикой смесью абсента и текилы, а может быть он просто привык, но позволять Очако липнуть к нему было гораздо легче. Даже несмотря на то, что она, тоже поддатая, липла больше обычного. А ещё идиотски пьяненько хихикала прямо у него над ухом, и то и дело громко вскрикивала. Это жутко бесило Бакуго, но он теперь хороший мальчик, не портит людям праздники, поэтому сидит на жопе смирно и терпит-терпит-терпит, опрокидывая банку за банкой, стакан за стаканом. Ближе к полуночи на него нисходит какое-то мечтательное состояние, словно свет и звуки вокруг приглушаются, а внимание совсем слегка рассеивается — не настолько, чтобы он не осознавал реальности, но достаточно, чтобы сгладить острые углы и раздражающий галдёж одноклассников. Даже Шото выглядел не таким унылым, едва заметно улыбаясь Момо, в своей бумажной короне из Бургер Кинга и со стаканом виски-колы в руках. Шарик льда, плавающий в жидкости, не капли не подтаял за последние пару часов. И разноцветные ленточки, рассыпанное по полу конфетти, растяжки с надписями «HAPPY B-DAY!!!» уже не казались такими тупыми и бесполезными. Бакуго обмяк, растянулся на диване, баюкая банку пива в сложенных на животе руках. Устроившаяся у него на плече Урарака тоже немного съехала вниз, роняя голову ему на грудь. Кажется, она задремала, прямо со смятой в пальцах салфеткой и дурацкими блестками в волосах. В этот момент Бакуго почти её не ненавидел. Рядом с ними, за столом, Киришима, Каминари, Маширо и Серо играли в Уно с какими-то усложнёнными трёхьярусными правилами; чуть дальше перед телевизором Иида, который за весь вечер выпил полбанки пива и то только потому что его взяли на понт, и теперь представлял собой образец трезвого невроза, пытался отговорить Джиро и Мину от очередного раунда караоке. (В предыдущем раунде у всех чуть не полопались перепонки во время чувственного, или скорее очумелого, Раммштайна в исполнении Джиро) Токоями, внезапно плохо переносивший алкоголь, распластался под столом в отключке. Его темная тень, как будто тоже пьяная вдрызг, растеклась чернильным пятном по ковру. И один только Деку сидел на диване напротив и выглядел поразительно вяло. В начале вечера он всё крутился в орбите Тодороки и остальных ярых «поздравлятелей», затем как обычно притусовался к своим друзьям — до того как Очако набралась, а Иида решил попытать удачи с заглавной музыкальной темой Пауэр Рейнджеров в караоке. Он тоже отказался пить, совсем. Лепетал что-то про вред тренировкам и общий вред здоровью. Типичный задрот. И теперь сидел один, со взглядом глубоко уязвлённой несправедливостью мира, побитой собаки. — Ээй, Очако, — неуверенно квакнула Жаба, — Тебе не стоит… Бакуго только тогда обратил внимание что комфортный вес Очако куда-то пропал. Это она полезла за очередным стаканом своего вишнёвого сидра, хоть уже едва не икала. — Нет уж, хватит с тебя на сегодня, алкоголичка, — Бакуго осторожно выдернул стакан из её руки и поставил обратно на стол. По тому, как она даже не сопротивлялась, а только завалилась обратно на диванную подушку, пролепетав что-то про «милое личико», Бакуго понял, что ей в действительности давно уже было хватит. — Так, — он с ворчанием поднялся с нагретого места и слегка встряхнулся, чтобы прийти в себя. — Эй, придурки, Урарака нажралась, я отнесу её в комнату и вернусь. Раздался нестройный хор согласий и волнений, и Бакуго уже собирался поднять её на руки, когда… — Я её отнесу. Деку буквально материализовался сбоку от него, с таким решительным выражением лица, что как будто ебни его арматурой — арматура сломается об его стальной внутренний стержень. Бакуго моргнул раз. Другой. — …Я. Её понесу. Всё нормально. — Ты пил весь вечер, стоять-то можешь? Есть вещи модные, есть вещи которые вышли из моды, а есть вещи вечные, и в характере Катсуки Бакуго — это его неспособность игнорировать прямой вызов. Деку почему-то выглядел решительно настроенным любым способом выиграть эту битву. — А по мне не видно? — Бакуго расправил плечи и вскинул подбородок. Держался он, действительно, ровно, и говорил четко и внятно. Алкоголь не так сильно влиял на него физически, как ментально. Он осторожно взял Урараку на руки — она была совсем лёгкая. — И всё-таки, давай лучше я это сделаю. Изуку притянул сонную девушку к себе. — Да блять, не надорвусь я от того, что дотащу её до постели! — Катсуки с усилием сжал переносицу и посчитал до десяти в голове. Прямо сейчас у него не было ни сил, ни желания вести этот спор, и он готов был идти на компромиссы, забирая Урараку обратно к себе: — Поеду на лифте, не буду тащиться по лестнице. Просто дай мне разобраться с этим- Деку снова выхватил её. — Нет. Я понесу её. Я её лучший друг. — Хватит тягать её туда-сюда, ёб твою мать, ей же станет плохо! — Это ты продолжаешь упрямиться, хотя логичнее всего, чтобы я её отнёс! — Хуичнее! Я её понесу, у меня есть ключ от её комнаты! — Бакуго? — в их напряжённую перепалку, за которой до этого весь класс следил в гробовой тишине, вклинился ужасно напряжённый голос Ииды. — Почему у тебя есть ключ от комнаты Урараки? Бакуго снова зажмурился, считая до 30, вдыхая и медленно выдыхая через нос. Он открыл глаза и посмотрел на Ииду. — Потому что она мне его дала, кретин. — Почему она дала тебе ключ, Каччан? — спросил Деку бесцветным голосом. Словно человек, смирившийся с поражением. — Потому что она мой грёбанный соулмейт, понятно?! И я никому больше не доверю её в таком состоянии! — он взорвался. Он пожалел об этом мгновенно, стоило ему увидеть выражение на лице Деку. Он видел это выражение много раз — дрожащие губы, сведённый брови, широко раскрытые глаза. Бакуго зажмурился, выдыхая низкое горловое: «Бляяядь.» Всё дело было в злоебучем пиве. Эта блядская хуйня ослабила его контроль, сделала нетерпеливым, и он вспыхнул, завелся с полуоборота. Деку проскочил мимо него, на выход. Никто ничего не сказал. — К-кажется, нам всем уже пора расходиться, — пролепетала Яойорозу спустя где-то минуту. Бакуго очнулся и наконец сдвинулся с места. Уже где-то в коридоре Очако заёрзала и сдавленно промычала «Мне как-то нехорошо…» — Господи блять боже мой, — вздохнул Бакуго, впрочем, беззлобно, — Потерпи до комнаты, а? Он не стал включать лампы в комнате, довольствуясь светом из коридора, когда он уложил Урараку в кровать и освободился от её рук, неожиданно крепко сжатых вокруг его шеи. Помог ей вытереть лицо влажным полотенцем, и сложил ещё одно ей на лоб, на всякий случай. Укрыл её одеялом. Услужливо поставил рядом с футоном тазик и, на некотором расстоянии, чтобы она случайно не перевернула во сне — стакан воды с палеткой аспирина. Уходя, он закрыл дверь за собой на ключ. Давненько Минеты не было видно на вечеринке. Кто знает где он мог быть. Внизу почти все уже были готовы ко сну. Большинство отправилось чистить зубы, хотя Яойорозу с Асуи всё ещё собирали и мыли оставшуюся посуду. Полные пакеты с мусором аккуратно составлены к стенке. — Я уложил её спать, утром всё должно быть ок, — он дал знать девочкам. И, затем, не задумываясь: — Пойду вынесу мусор. Он накинул косуху (на улице было холодно, но не так, чтобы он замёрз за несколько минут) и прихватил с собой бутылку пива для храбрости. Одним продуманным движением отправив пакеты в полёт в мусорный бак, Катсуки медленно обогнул здание и вышел к переднему крыльцу. Деку как обычно сидел на ступенях, только поза у него была удрученная. Он сидел, оперившись локтями о колени и спрятав лицо в руках. Катсуки сел рядом молча. — В чём твоя проблема?! — Изуку вскинул на него взгляд сухих, но злых глаз. — Я не понимаю тебя. — Тупой Деку, — рыкнул Бакуго, отпивая от бутылки. — Я тебя тоже нихрена не понимаю. Ты вообще умеешь словами через рот?! Вечно надумаешь себе какой-то херни, и заставляешь всех вокруг играть в твои игры разума и заниматься ментальной гимнастикой! — А ты!!! — воскликнул Мидория в праведном возмущении. — От тебя тоже хрен дождешься разговоров по душам, чуть ли не щипцами вытаскивать придётся, что там тебя опять гложет! Всё время прячешься, или убегаешь, и я как будто никогда не могу по-настоящему дотянуться до… — Деку, — Катсуки произнес, поворачиваясь лицом к нему. Тёплый свет из дома окрашивал его в рыжий, бутылка пива янтарным блестела в руке. — Всё пиздец как просто. Их губы встретились в середине, это не было хорошо или плохо, это было тепло, и горько, с привкусом светлого нефильтрованного. Изуку не мог дышать, разрываясь от целого скопа противоречивых чувств. Восторг и трепет, разочарование и обида. Он знал, что Каччан уже получил метку, и знал, что это не он. Он не знал, что Каччан уже нашёл своего соулмейта, не знал, что это Очако, которая врала ему всё это время, даже виду не подала, ни словом не обмолвилась… (Он не мог винить её за это. Она не могла знать.) Он не хотел узнавать. Не здесь, не так, посреди грёбаной вечеринки Шото на глазах у всех… Боже. Но Каччан целовал его, и его губы были обветренные и сухие, от него пахла солодом, дымом и порохом, его ресницы касались щек. Это было слишком хорошо, лучше, чем он смел себе представлять, и чем он заслуживал. — Но… Я не понимаю, — его голос звучал так крохотно и жалобно в этот момент, чуть громче чем шепот. — А как же Очако? Она же… — Заткнись, — посоветовал Катсуки, задевая его губы острыми резцами, вплетая пальцы в волосы — сильно, болезненно нежно, так, как нужно. — Сложи два и два, бога ради, это правда не так сложно… Просто потому что наши родители соулмейты и они любят друг друга, не значит, что у всех должно быть так же. — У меня тоже есть родственная душа, — Изуку произнес отстранённо, как мысли вслух, — но я люблю тебя… и всегда любил. До него только сейчас начал доходить смысл происходящего. Он схватил Катсуки за руки, словно боялся отпустить, узнать что ему это всё причудилось. Он не мог оторвать взгляд от чужих глаз. Глубокий гранатовый, с рыжими вкраплениями, как искры в пламени. — Каччан, — у него не было слов, но ему было так важно в этот момент быть услышанным, знать, что он правда хочет этого. — Ты никогда не прекратишь звать меня так, — пробормотал Бакуго, беззлобно, почти нежно. У него краснели щеки. — Упёртый баран. Ревновать к Урараке, серьёзно? Что за идиотизм. Это всегда был ты. Катсуки был убеждён до этого дня, что любовное признание его второй половине придётся выпытывать у его трепыхающегося сопротивляющегося бессознательного тела. Но оно сорвалось с языка так просто и естественно, будто было объективым фактом реальности. Трава зелёная, небо голубое, Мидория и Бакуго геи друг для друга. В этот момент было не важно и не страшно, что им придётся каким-то образом заставить всё вот это работать. В этот момент Бакуго знал наверняка, что он встрял по уши в этом дерьме, и он будет наслаждаться им до самого конца.

***

Была уже глубокая ночь, когда Очако медленно, неохотно, разлепила глаза. Конечности ощущались как сплошной неповоротливый серый шум, в глотке было сухо и неприятно першило. Тонкая полоска света из дверной щели резала по глазам. Со стоном, девочка кое-как выпуталась из одеяла, сражаясь со страстным желанием упасть обратно в кровать и никогда больше не двигаться, и позывами к тошноте. Через несколько минут ей хватило сил доползти до ванной. Ослепительно белый свет ламп заставил её зажмуриться ненадолго, и она наощупь включила кран, плеснув воды в лицо. Когда она открыла глаза, первое, что бросилось ей в лицо — слова, написанные на руке:

«Хочу чтобы Деку перестал пинаться во сне».

Она лучезарно улыбнулась своему отражению в зеркале.