Ошибки существуют

Я спускалась, прижимаясь к стене, боясь даже вздохнуть, чтобы не выдать лишний звук. Его шаги впереди были тяжёлыми, уверенными, а мои — лёгкими, призрачными. Это был марш осуждённой. Я знала: любая моя ошибка — это повод для его гнева. На кухне, пахнущей деревом и теплом, Он поставил на стол две миски. Мы сели напротив друг друга. Стол был огромным, массивным, и его присутствие за ним казалось подавляющим. Свет из окна падал на его лицо, подчёркивая каждую резкую, хищную черту. Я ела медленно, избегая прямого взгляда, но не могла не смотреть. Я должна была смотреть. Это был шанс увидеть своего врага в его естественной среде. Впервые я увидела Его в полном, неискаженном свете. Зверь был абсолютно спокоен. Он ел, неторопливо, точно, и эта его невозмутимость была самой страшной. Он был светлокожим, почти бледным, что резко контрастировало с тёмными, небрежными волосами, спадающими на высокий лоб. Глаза были пугающе-яркими, цвета аметиста, и они светились странным, холодным огнём. Я видела его красивое лицо, лишённое каких-либо эмоций, кроме глубокой, злой серьёзности. Каждая линия, каждый мускул его лица был чистым утверждением силы и воли. Это была идеальная, но жестокая красота, которая заставляла моё тело съёживаться. Глаза, тёмные и холодные, казалось, видели не меня, а то, что он собирается со мной делать. Меня била мелкая дрожь. Я положила ложку, чувствуя, как она стучит о глиняную миску. Этот тихий звук показался мне криком в давящей тишине. Я сглотнула. Мне нужно было спросить. Мне жизненно необходимо было знать. Я проглотила комок страха, который стоял в горле. Моя первая попытка задать вопрос обернулась лишь невнятным сипением. Я сжала кулаки под столом, заставила себя выпрямиться. — Как Вас зовут? — Наконец, я выдавила это. Голос был тоньше, чем мне хотелось бы. Он медленно поднял глаза. Его взгляд был тяжёлым, как свинец. — Техен. Я ждала. Он больше ничего не сказал. Снова воцарилась тишина, наполненная моим сбивчивым дыханием и его ровными жевательными движениями. Казалось, он наслаждался каждой секундой моей внутренней пытки. — А сколько... Вам лет? — Я задыхалась от напряжения, словно бежала марафон. Я боялась, что он посчитает вопрос дерзостью. — Двадцать четыре, — ответил он, и этот ответ был сухим, как осенний лист. Он снова опустил взгляд. Двадцать четыре. Он был так молод. Это было почти так же шокирующе, как его звериная сущность. Всего семь год разницы, а он уже кто-то важный в этом мире, уже Зверь, который может одним словом решить мою судьбу. Мой внутренний голос кричал: молчи! не провоцируй Зверя! Но мне нужна была информация. Я долго смотрела на свои руки, решаясь. Я помнила, что видела других девушек в подвале, и что я встречала одну из них вчера. Я не была единственной, но я была его собственностью. А другие были такими же как я? — Сколько нас... осталось в живых? — Я старалась держать голос ровно, но он дрожал. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на широкой груди. Это движение казалось невероятно долгим. — Сколько? Думай сама, Али. Ты же видела сколько их. Никто из ваших не представляет для нас ценности. Никто. — Его ответ был ледяным. — Мы оставили женщин для нашего развлечения. Остальные... их судьба предрешена. Слова ударили, как плеть. Он не сказал "умерли", но его тон был хуже смерти. Я помнила как он говорил что-то про топливо. Мы были просто товаром, игрушками. И я была лучшим призом, раз меня забрал Он. — Что это за место? Что за племя? Почему Вы на нас напали? — Вопросы вылетали теперь быстрее, потому что я чувствовала, что осталось мало времени. — Это наш дом. Племя Венс. Почему напали? Да потому что нам, блядь, захотелось. Мы пришли за вашей кровью, за властью над вами. И, конечно, за игрушками. — Он усмехнулся. — А ты, ты мне просто приглянулась. Вот и вся твоя причина. — Могу я... увидеться с выжившими? Если кто-то из моих друзей жив, я должна их увидеть! — Нет. Категорически. — Его голос стал низким и опасным. Я чувствовала, что иду по самому краю. Но мне нужна была хотя бы ниточка надежды. — А ладно, тогда... можно мне гулять одной? Просто до ближайшего ручья. Или просто на улицу, посмотреть. Он подался вперед. Глаза его сузились, а рот скривился в насмешке, которая снесла все мои остатки страха. — Выйти? Ты хочешь «просто выйти», Али? Ты, наверное, забыла, как твоя прошлая прогулка закончилась? Такие прогулки не заканчиваются хорошим. Твоё место — здесь. Твоя прогулка — до этой двери, и обратно. — Зачем я вообще Вам нужна? — Я выдавила последний, отчаянный вопрос. — А затем, что я тебя выбрал. Потому что я так решил. Потому что ты — моя, и я, блядь, тебя взял! А теперь, Али. Твоя смелость исчерпана. Именно это высокомерное, насмешливое утверждение его полного контроля, это уничтожение моего последнего права на вдох, вызвало взрыв. Страх ушёл, оставив после себя чистую, жгучую ярость. — Почему?! — Голос сорвался на крик. Я вскочила, ударив по столу. Глиняная миска подпрыгнула. Это было неконтролируемое, чистое освобождение. — Я что, животное?! Рабыня?! Я не просила Вас о свободе, я спросила о глотке воздуха! Мне нужно дышать! Я кричала, захлёбываясь слезами и злостью. — Я — человек! Я — не тварь, как Вы все! Я не животное, как Вы! Вы, нет, ТЫ — Зверь! Он не шевелился. Он продолжал сидеть, молча наблюдая. Когда я обессиленно замолчала, он медленно, с достоинством, встал. Это движение было неспешным, почти царственным, и оно ужасало больше, чем любая агрессия. Он позволял мне закончить истерику. Это было самое страшное: его невозмутимость, его сила. Он обошел стол, и его крепкая, холодная рука обхватила мою шею. Он прижал меня к шершавой деревянной стене. — Кричишь? — Его голос прозвучал низко, как угрожающий рык. — Посмотри на себя, человек. Ты, сука, никто, что существует вне моей воли. Ты — вещь, которой я разрешаю дышать в моём доме. Схватив мои волосы, он резко дёрнул голову вниз. Моя шея запрокинулась. Он склонился и лизнул укус на шее, который оставил при нашей первой встрече и вчера. В этот миг жжения и последующего исцеления, я почувствовала его нечеловеческую, дикую природу. Его язык был грубым и горячим. Я чувствовала, как старая рана закрывается, но это было не облегчение. Это было клеймение. Он потянул меня к столу, грубо усадил на столешницу. Подхватил мою ногу, поднял. На голени был свежий, прокушенный укус, который он оставил, когда поймал меня в лесу. Его голова склонилась. Зверь лизнул рану. Мгновенное исцеление. Он залечивал меня, чтобы подчеркнуть, что он может делать с моим телом всё, что захочет. Я смотрела на свою ногу. Где была рваная рана, теперь была чистая, гладкая кожа. Он показал свою дикую, нечеловеческую силу — власть исцелять и одновременно ранить. Вернув мою ногу, Техен снова склонился к шее, держа меня за волосы. — Ты хочешь гулять, Али. — В его голосе зазвенел собственнический, довольный рык. — Ты выйдешь. Но если ты выйдешь, все должны знать, кем ты занята. Он начал ставить свои метки. Он прижал рот к правой стороне моей шеи, к уже зажившему укусу, и поставил один длинный, влажный засос, а затем второй, ниже. Между ними — острые, несильные укусы. Я чувствовала, как его власть расцветает на моей коже, и могла только стиснуть зубы, не позволяя себе издать ни звука. Это было физическое изнасилование достоинства. Я чувствовала омерзение, и абсолютную, невыносимую безысходность. Я стиснула челюсти так сильно, что заныла не до конца зажившая щека. Каждый его укус был утверждением: Ты — моя. Я клеймлю тебя. Я принадлежала ему, Зверю. Я ещё не знала, что нет никого, кто не знал бы что я — его. Деревянный пол тихонько скрипнул под его весом. Техен — Зверь — отпустил мои волосы, отстранился и просто развернулся, направившись к своей комнате. Ни слова. Ни взгляда. Словно я была испачканной игрушкой, которую он отложил, чтобы вернуться позже. Моё унижение было полным, абсолютным. Я осталась сидеть посреди кухни, прижатая телом к холодному столу. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, я слышу его гул в ушах. Моё тело дрожало, но не от холода. От шока. Я не могла дышать. Не могла двинуться. Единственное, что я чувствовала — жгучую, омерзительную влажность на шее и ноге, и тупую боль в мышцах, которые свело от напряжения. Когда я наконец смогла оторваться от стола, я пошатнулась. Мой взгляд упал на место, где я только что сидела, на две опустевшие миски. Всё выглядело так обыденно, так мирно, что контраст с тем, что только что произошло, вызвал приступ тошноты. Мне нужно было сбежать. Сбежать от этого места, от этого запаха каши и его власти. Но сбежать из дома я не могла. Я рванула к первой двери слева — в ванную. Я буквально ввалилась в деревянную комнату, где пахло сыростью и травами. Я захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней лбом. Трясущимися руками я нащупала ведро с холодной водой, которое стояло в углу, и глиняную чашу. Я зачерпнула воду. Сначала я просто умыла лицо, стирая остатки слёз и липкий ужас. Вода была ледяной, но её холод не мог погасить внутреннего пожара. Медленно, с нарастающим чувством паники, я подошла к огромному деревянному корыту. Оно было пустым, но его поверхность, натёртая травами, была темной и влажной. Я зачерпнула воды из чаши и поднесла к лицу, используя тёмную, неподвижную поверхность как зеркало. Я увидела их. На моей шее, вдоль линии челюсти, расцветали метки. Они были яркими, багровыми, ужасными. Длинные, влажные засосы, и между ними — мелкие, чёткие полумесяцы его укусов. Словно кто-то взял кисть и нарисовал на мне уродливую карту его владения. Они кричали о том, что я занята. Что я — добыча. Я прикоснулась к ним кончиками пальцев. Кожа была горячей, воспалённой. — Нет, — прошептала я. Это было нечеловеческое. Это было дико. Я начала тереть. Сначала осторожно, потом яростно, я терла и терла, используя ледяную воду, чтобы смыть эти позорные доказательства. Но они не стирались. Они были въевшимися в кожу, настоящими, физическими метками. Я терла, пока не почувствовала боль, пока кожа не стала гореть ещё сильнее, но багровые пятна лишь налились более тёмным цветом. Я отступила от корыта, тяжело дыша. Мой взгляд упал на голень. Чистая, гладкая кожа. Он не просто поставил метки; он показал мне свою дикую, нечеловеческую силу — власть исцелять и одновременно ранить. Он был выше моей человеческой природы. Унижение было таким всеобъемлющим, таким физическим, что я опустилась на колени на холодный деревянный пол. Слёзы снова потекли, но это были не слёзы страха. Это были слёзы бессильной, чистой ярости. Он не просто оставил их. Он выставил меня напоказ. Он хочет, чтобы я знала, что я его вещь. И чтобы все остальные знали. Я сидела в сырой, пахнущей травами комнате, пока эмоции постепенно не выгорели, не оставив после себя лишь холодный, твёрдый пепел. Я перестала плакать. Подняв голову, я посмотрела на своё отражение в чаше. Девочка с заплаканными глазами и багровыми пятнами на шее. Но я была человек. Не тварь. Если я не могу стереть эти метки, я должна их использовать. Если я — вещь, я буду самой непокорной вещью, которую он когда-либо держал. Мой страх не ушёл, но он трансформировался: он стал топливом. Я вернулась в свою маленькую комнату. Я спала на полу, используя одеяла как кровать, ранее удобно расстелив их. Я чувствовала себя животным в клетке. Я только сейчас вспомнила, что одета в лёгкий летний сарафан, который нашла в куче вещей одноклассников. Ткань была тонкой, почти прозрачной, но чистой. Она облегала тело, но это было лучше, чем ходить в том грубом, царапающим кожу платье. Я заставила себя уснуть. Сон был тяжёлым, как камень, не принёсшим отдыха, но остановившим головокружение. Я свернулась в клубок на полу. Когда я проснулась, комната всё так же была маленькой и пустой. Боль в теле была тупой, но жгучий стыд сменился на холодное, твёрдое топливо. Я села, прислонившись спиной к стене, и начала осматривать свои находки. Они лежали в углу, завернутые в старую наволочку. Это были вещи моих одноклассников, целая кучка, которую я вчера забрала с улицы. Они были чужими, но исходя из моей ситуации, я не испытывала стыд пользуясь ими. Я перебрала их. Зубная щётка, пара шампуней, чья-то новая бритва, блокнот и ручки, одежда, нижнее бельё, расчёска и многие другие вещи. Все это — следы прошлой, человеческой жизни. Моим главным сокровищем был нож. Я осторожно просунула руку под небольшую гору сложенных вещей, ища свою находку. Я достала его. Лезвие было тупым, но увесистым. Я нашла его в куче, притворившись, что тянусь к расческе. Я была уверена, что никто не заметил. Он был холодным и твёрдым, и в руке давал мне обманчивое чувство контроля. Это была моя единственная надежда. Мой единственный инструмент. Я завернула его в кусок ткани и спрятала туда же, где он и лежал. Я услышала шаги. Они были размеренными, они остановились у двери. Дверь распахнулась с грохотом, и Он встал в проёме. Его фигура была огромной на фоне света. Его голос был командным, жёстким, без намёка на вежливость. — Хватит валяться, как последняя шалава. Ты не смогла справиться со свободой, которую я дал тебе в моих хоромах. Сегодня ты будешь полезной. Я, не дрогнув, встала. Летний сарафан казался насмешкой над моим положением. Я шагнула навстречу свету, не опуская головы. — Что я должна делать? — спросила я тихо, полностью принимая роль покорной вещи. — Твоя работа — жрать готовить и воду таскать, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Сегодня и каждый следующий день тебе будет позволено выходить. Один час. Только для работы, и только в сопровождении. Ты понесёшь воду и будешь готовить еду для меня. Там тебя увидят все. Я вцепилась пальцами в ткань платья. Выход. Это был шанс. — И не пытайся прятать свой нож, Али. — Его голос стал тихим и зловещим. Я замерла. Внутри всё оборвалось. Моё сердце пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью. Он... знал? Я не двигалась, не дышала. Как? Как он мог знать? Я была так осторожна. Этот нож был моим единственным секретом, и он был раскрыт. Холодное осознание поразило меня: он видел меня всегда. Он видел, как я его прятала. И он не стал ничего говорить, просто ждал этого момента, чтобы разрушить моё чувство безопасности. Моя надежда, моё бессилие — всё лежало перед ним, как на ладони. — Я знаю, что ты его взяла. Он бесполезен против меня. Он бесполезен для спасения. Но ты можешь использовать его, чтобы нанести вред себе, если станет скучно. Просто знай, я вижу. Он замолчал, давая мне время осознать глубину его контроля. Удовлетворённо кивнул спустя пару секунд и, схватив меня за локоть, повёл в сторону выхода. — Твоя первая миссия, человек. Не опозорь своего владельца перед другими. И запомни, сука. Метки на твоей шее — это не только моё право. Это твоя защита. Никто, без моего разрешения, пока я здесь, тебя не тронет. Я отметила про себя, что Он стал более разговорчив, чем раньше, даже если каждое его слово было унижением. Это была информация, которую я могла использовать. С этими словами он вывел меня наружу, прямо под холодное утреннее солнце. Я зажмурилась от резкого света. Внутри дома царил полумрак, а здесь, на огромном заднем дворе, солнце било прямо в глаза. Воздух был чистым, пах хвоей и дымом от недавно прогоревшего очага. Я не могла поверить, что опять стою под открытым небом. Техен не отпустил меня. Его хватка на локте была стальной. — Здесь ты носишь воду, — он кивнул в сторону массивного колодца, который выглядел как срубленное дерево с примитивным воротом. — А там, — он указал на край леса, — ты собираешь сушняк для огня. И ты, будешь делать это быстро и молча. Он отпустил меня и отошел на пару шагов, скрестив руки на широкой груди. Он не помогал, он контролировал. Я подошла к колодцу, сжимая в руках две деревянные бадьи, которые лежали рядом. Я знала, что на меня смотрят. Я чувствовала это спиной, чувством шестого — или, может быть, уже седьмого — органа. Я опустила первую бадью. Веревка была толстой и жесткой. Каждый рывок требовал усилий, но я цеплялась за физическую работу. Это было то, что я умела. Это было человеческое. Пока я медленно поднимала первую бадью, я осмелилась осмотреться. Дом Техена стоял на краю поляны, которая служила центром поселения. Отсюда я видела с десяток других, более мелких, но похожих деревянных домов. Они были окружены частоколом, и за ним начинался густой, тёмный лес. А потом я увидела их. Несколько фигур, все мужчины, стояли у одного из дальних домов. Все они стояли с голыми торсами. Их кожа блестела на солнце, подчёркивая невероятную, хищную мускулатуру. Я с ужасом заметила: каждый из них, как и мой Зверь, был в отличной форме. Это была не просто сила, это была животная мощь. Вокруг меня были не люди, а идеальные машины для убийства. Они стояли группами, разговаривая тихо, но их головы были повернуты в нашу сторону. Они смотрели на меня. Я почувствовала, как горит моя шея. Багровые метки, поставленные Техеном, кричали о том, что я его. Унижение снова захлестнуло меня волной. Я подняла первую бадью, вода тяжело плеснулась через край. Я поставила её на землю и принялась за вторую. Внезапно одна из фигур отделилась от группы. Это был мужчина, который двигался легче и грациознее остальных. У него были тёмные, почти чёрные волосы, подстриженные аккуратным "маллетом", и чёлка, которая падала на лоб. Его черты были мягкими, даже красивыми, что странно контрастировало с его обнажённым, жилистым торсом. Он направился прямо к нам. Я напряглась, ожидая окрика или удара. Он подошёл к Техену, но остановился на почтительном расстоянии. Его взгляд скользнул по моей фигуре. Он увидел метки. Я видела, как его глаза, тёмные и внимательные, расширились на долю секунды, а затем он опустил взгляд в знак уважения, словно отводя его от святыни или запретного знака. — Техен-хён, — сказал он. Его имя, очевидно, я не знала. Его голос был мелодичным, не таким грубым, как у Техена, что делало его вид менее угрожающим, но не менее опасным. — Я закончил обход. Есть какие-то приказы? Техен не взглянул на него, его взгляд был прикован ко мне. Он ждал, пока я закончу с водой. — Она ещё не закончила, — Техен бросил короткий, резкий взгляд на бадьи. — Подожди. Мужчина стоял молча. Он не смотрел на меня, но я чувствовала его присутствие, его особое внимание. Я с трудом подняла вторую бадью, вода расплескалась. Когда я поставила её рядом с первой, моё тело уже горело от усталости и напряжения. Техен кивнул, показывая, что я справилась. — Иди, Али. Принеси дров. Потом поговорим, Чимин. Я схватила пустую сумку и быстро пошла к краю леса. Я шла быстро, потому что чувствовала, что за мной наблюдают двое. Техен, мой владелец, и Чимин, новый, потенциально опасный элемент для меня. Я дошла до сухих веток. Склонившись, я начала собирать сушняк. Я работала лихорадочно, чтобы не дать им повода для окрика. Я чувствовала, как метки на шее натягиваются, когда я поворачиваю голову. Краем глаза я увидела, что Чимин и Техен разговаривают. Они стояли спиной к краю леса, и я не могла разобрать ни слова. Собрав достаточно веток, я тяжело потащила ношу обратно. Чимин и Техен стояли там же, где я их оставила, теперь уже разговаривая тихо, с приглушёнными интонациями, которые не долетали до меня. Я подошла к дому и, тяжело дыша, начала складывать дрова у порога. Техен смотрел на меня, не отрываясь. В тот момент, когда я наклонилась, чтобы бросить последнюю ветку, Чимин сделал шаг. Он подошёл настолько близко, что я почувствовала тепло его тела. Я замерла, понимая, что нарушена опасная граница. — Ты хорошо смотришься здесь, — прошептал он, его голос был тихим, почти нежным, совершенно не под стать этому месту. Он говорил только для меня. Прежде чем я успела выпрямиться, его рука поднялась. Я вздрогнула, ожидая удара, но он не ударил. Он лишь очень быстро, еле ощутимо провёл кончиком пальца по моей правой стороне шеи, прямо по самой яркой метке Техена. Я резко выпрямилась, отшатнувшись. Это прикосновение было короче удара, но оно ощущалось, как электрический разряд. Мой взгляд метнулся к Техену. Он стоял неподвижно. Он видел это, я была в этом уверена, но он даже не шелохнулся. Чимин, абсолютно невозмутимый, улыбнулся мне — это была нежная, но ледяная улыбка, которая не коснулась его тёмных глаз. Затем он повернулся к Техену. — Техен-хён, она закончила, — сообщил он совершенно обыденным тоном, словно не делал ничего необычного. Всё взорвалось в моей голове. Это было не случайное прикосновение. Это была проверка границ. Чимин хотел увидеть, до какой степени он может приблизиться к "собственности" Зверя, и как я отреагирую. А Техен позволил это. Я не стала кричать. Я не стала плакать. Я просто стояла, держа в руке пустую сумку, осознавая, что в этом племени Техен — не единственная проблема. Его защита не абсолютна. Чимин только что объявил себя моим первым настоящим испытанием, и это испытание будет не силой, а хитростью.