Балбес

      Дурацкая была идея идти одному через лес, но я, вообще-то, если чего решу, то обязательно сделаю, даже если это ерунда какая-то. Вот такой я человек. Мамка говорит «упрямый», а батя говорит — «балбес».       С Пашкой Кондратьевым в том месяце поспорил, что ладонь себе булавкой насквозь проткну. Ну, глупость же! Зачем вообще о таком было спорить. Проткнул, чё. Батя потом всё допытывался: «Чем ты, руководствовался» да «какие у тебя были соображения». А я знаю? Не было соображений никаких! А только, если бы я отказался, он бы меня трусом считал! Правда, я сам ему это и предложил…       Крепление на левом ботинке болталось на соплях. Снег с еловых лап сыпал за шиворот. Черт меня вообще дёрнул рвануть вчера к Петровым. Подумаешь — Денди! Что я Денди не видел?       Не видел, конечно, и, тем более, ни разу не играл. Откуда в нашей глухомани Денди? Даже видика ни у кого из местных нет, «Рэмбо» смотреть в райцентр ездили. Живем в пындровке этой как дикари. Так что, когда Колька Петров позвал к себе, я весь извелся — чуть не заболел, до того поиграть хотелось. Видать, заметно было по мне и без слов — раз батя сам меня к Кольке проводил и ночевать остаться позволил, а то я того гляди один бы пошел и без всяких лыж по снегу босиком. Как Ломоносов в этот, как его… куда он там шел.       Я такой человек, что если меня начать отговаривать, только хуже будет — я обязательно нарочно сделаю. Вот какого лешего я поперся обратно через лес, если отца можно было дождаться? А потому что Петровы отговаривать стали. Сказали бы они: «Иди, конечно, задницу себе отморозь, или медведь пусть тебя сожрет к чертовой матери», я бы, может, еще и подумал, а они сразу: «Что ты, Боренька, не ходи! Опасно» — ну и всё.       У меня такой характер, я, если в плохом настроении, всем назло поступаю, а настроение у меня было плохое. Мы с Колькой от Денди одурели оба — весь вечер играли и всю ночь. До сих пор у меня музыка из «Мортал комбата» в ушах стояла, а перед глазами летали разноцветные мушки. Вроде как надоесть должно было, а только если бы мне Петровы сказали: «Борис, мы тебе ни есть, ни пить давать не будем, и спать ты больше не будешь никогда в жизни, зато сколько хочешь в Денди играй», — я бы сразу согласился! Мне ничего, кроме этих картинок на экране телевизора, и не надо было, до того это оказалось удивительно! Как будто живёшь ты своей жизнью — друзья, школа, родители — и вдруг открывается сбоку дверь, и тебе другую жизнь показывают: яркую, клёвую, интересную! Вот так.       На что я разозлился, сам не знаю. Может быть, позавидовал Кольке, что у него Денди есть, и он играть в неё может сколько захочет, а может быть, и не в Денди дело было совсем, а в том, что у меня будто перед носом ту самую дверь закрыли и еще сказали:       — Вали ты, пацан, отсюда в деревню свою, эта яркая жизнь не для тебя.       А может быть — просто ярость на меня напала. У меня вообще-то бывает! Я такой человек, что вдруг ни с того, ни с сего сам по себе злиться начинаю и без всякого повода. Мамка говорит «возраст буйный. Гармони играют, пубертационный период», а батя говорит «по ремню соскучился».       Как бы оно ни было, поперся я, короче, домой через лес. Думал нашу с батей лыжню вчерашнюю найду и по ней домчу. Ага, щас. Всё за ночь крупой засыпало. Идти-то недалеко, по хорошей погоде за час добежать можно, вот только погода стала плохая.       Мороз до обеда казался ерундовым, а теперь пробирал до костей. Шарф, намотанный на лицо до самых глаз, уже покрылся спереди сосульками, и лицо под ним задубело от холода.       Вчерашнюю лыжню нипочём было не найти. Плохо смазанные лыжи то проваливались в снег, то ползли вбок — хуже не придумаешь, — и «коньком» по лесу не разбежишься — мешали деревья.       Ползу как червяк, еле-еле, сам не знаю куда. Всё мне кажется, что ещё чуть-чуть и будет просека, а по просеке я бы уже на дорогу вышел. Только просеки не было.       Лыжни не видать, солнце, как залезло утром за тучи, так и сидит, а лес под снегом весь одинаковый — заблудиться нефиг делать. Это только Дерсу Узала в кино куда хочешь мог по лесу дойти, а на самом деле фигня это всё.       Я ругал себя за глупость. Надо было дождаться батю — он обещал заехать за мной к Петровым часам к шести — или хотя бы идти вдоль дороги, а не напрямик через лес. Надо было позвонить и родителей предупредить — у Петровых был телефон. Надо было взять у Петровых куртку потеплее. Надо было одолжить у них лыжи полегче — пластиковые, или хоть мои смазать получше. Надо было, надо было… Головой думать надо было! Вот только я такой человек… ну, вы поняли.       Как ветер поднялся, мне бы назад повернуть и по своим же следам к Петровым вернуться, но я, если начал чего-то делать, то мне уже, как будто, лень остановиться. Прусь вперед как осел, и всё тут.       Метель такая началась, что темно стало как ночью. Снег в лицо летит, глаза колет. Разворачивайся, балбес, — сам себе говорю, — пока ещё назад дорогу отыщешь. Но я такой человек, мне легче глупость до конца доделать, чем признаться, что зря начинал.       Сколько времени уже тащусь не знаю, но, кажется, целую вечность, а куда еду непонятно. Всё елки кругом да елки.       Под пухляком вчерашний наст вверх-вниз идёт, то в горку, то под горку. Ноги у меня замёрзли в лёд, я ничего ими не чувствую, как на ходулях стою. Потом совсем кочки мелкие начались — и нихрена их не видно. Лыжи гнутся, трещат, ну, думаю, не дай бог сломаются, совсем жопа. Стоило так подумать, и конечно, тут же в яму ухнул. Откуда она взялась, хрен её знает, может, я заблудился уже к тому времени.       Упал я в сугроб ногами вверх, и мне под куртку снега набилось. Уж до чего я замёрз, а когда голой спиной снег почувствовал, так орал, что охрип.       Лежу. Надо выбираться, а я устал. Лыжи торчат — одна целая, а на другой крепление с мясом вырвано. Снегом меня засыпает сверху, тихо так вокруг. Ну вот, думаю, и пришел.       Ни рук, ни ног уже не чувствую. Уж так холодно было, так холодно, и вдруг тепло стало.       Я всегда думал, что умирать страшно будет. Не то чтобы я об таком часто думал, но мне казалось, что плакать буду, мамку звать и все такое, а ничего подобного. Лежу себе. Смешно даже!       Вот, думаю, Татьяна Николаевна (это училка наша по матеше), крыса ты поганая, грозилась меня на второй год оставить, а не бывать по-твоему! Поплачешь теперь! И ещё думаю, что батя меня за такой поход точно выдрал бы так, что избу вместо печи моей задницей неделю бы грели. А теперь всё — пусть батя ремень кусает.       Темнеет. Лежу. Вспомнил, почему-то, какую сладкую малину в просеке однажды нашел. Какие ягоды были крупные. Вспомнил, как батя учил в ложке свинец для грузила плавить. Вспомнил, как с Лехой Груздевым поспорили, у кого писька длиннее, а так и не замерили — сперва неловко было, а потом забыли. Вспомнил, как мамка волосы на бигуди накручивает, как каждую бигудинку резинкой оборачивает.       Лежу. На лице лёд не тает.       «Ууууу» — воет. Волки? Ветер? «Ууууу».       Может, меня теперь пустят в тот яркий мир? — думаю.       Вспомнил, как маленький был, мамкину серёжку проглотил. Она искала-искала, а я молчал. Страшно признался было, думал к врачу повезут. Вспомнил, как батя помогал на турнике подтягиваться. Вспомнил, как с мамой золотых рыбок акварелью рисовали.       Совсем стемнело.       «Ууууу» — воет.       Жаль, я так и не узнал у Кольки, что значит «game over».