Балбес

      Сколько я в том сугробе пролежал, не знаю. И как меня батя нашел — тоже до сих пор не знаю, не спрашивал. Так мы с ним договорились — никогда о том случае больше не вспоминать, а мы с батей такие люди, что слово держим. Нашел и нашел. Хотя загадка, конечно: я-то думал, он по следам моим к той яме вышел, вот только следы-то замело сразу.       Знаю только, что от старой лыжни уполз я тогда далеко — километра на два, — а это по той погоде ужасно много. Так что чудо — не чудо, фиг знает, но околел бы я там, снегом бы меня засыпало, и нашли бы не сразу. Хорошо, если по весне, как дядю Вову, которому звери лицо съели. Ну, то есть, они съели, когда он в лесу замерз, а не пока сторожем совхозе работал, конечно.       И как меня батя домой дотащил, тоже не помню. Он, вообще-то, дядька здоровый, да только и на лыжах по такому снегу одному тяжело, а уж тем более с ношей.       Очухался я уже дома. Сижу на кровати своей в чем мать родила и вою. Мамка с батей меня паленым «Распутиным» растирают: мамка руки, батька ноги.       Я реву. Мамка ревёт. Водкой на весь дом пахнет. Батя пальцы мне на ногах выкручивает.       — Чувствуешь? — говорит.       — Чувствую! — говорю.       Всю бутылку в меня втерли. Я сижу красный, как рак варёный. Мамка меня обнимает, целует.       — Мам, я умер? — спрашиваю.       А она плачет, к груди меня прижимает. Почему я, балбес, бигуди вспоминал, а не мамины руки? Ни волосы её, ни то, как от неё пахнет? Почему ерунда всякая на ум лезла?       Батя на полу сидит, руками голову обхватил, качается из стороны в сторону.       Мне жарко. Так в сон клонет, что я то налево, то направо заваливаюсь.       Проспал я тогда весь день и всю ночь. Снились мне «Контра» и «Мортал комбат», «Марио» и немножко «Доубле дракон». Может, и еще бы чего из игр приснилось, только Петровы для Кольки приставку в райцентре у вокзала с рук брали — половина картриджей оказалась дохлых, «Дракона» и то с трудом запустили, и он с третьего уровня всегда вылетал.       Я всё прыгал во сне и прыгал по уровням, стрелял и стрелял. Морды бил. Пинал ногами мусорные баки. Спрыгивал с карнизов хулиганам на головы, ловил сердечки, делал комбо… Мамка будила меня, чтобы напоить горячим чаем, я недовольно отрывал голову от подушки и тут же нырял обратно — лишь бы сон досмотреть. Один раз разбудил отец.       — Попробуй только заболеть. — Сказал он.       И я не заболел.       Я такой человек, что уж если должно в моей жизни что-то плохое случиться, то я ждать не буду — сам пойду и сделаю. В школе, когда прививки кололи, я всегда первым шел, потому что хуже нету, когда ждать надо. А так — отстрелялся и свободен, жизнь продолжается.       Как проспался я тогда, так и стал первым делом к бате подкатывать, прощения за глупость просить, а он только бурчит: «Потом поговорим», а у самого глаза страшные. Ну, я-то знаю, как мы потом «поговорим», говорили уже и до этого. Весь день ни слова мне не сказал, а на завтра слышу утром мамка его просит, пока на работу собирается:       — Ты уж полегче, Анрюш, он уже сам всё осознал.       Ну, ясно, — думаю, — пробил час. Оделся, иду. Батя сидит на табуретке, в ногах ведро, картоху чистит.       — Бать, — говорю, — я, конечно, не подумал…       А он говорит:       — Погоди, еще две!       И картоху дальше чистит. Кожура в ведро летит, картохины в кастрюлю. Я жду стою. Вот нету ничего хуже ждать! Знал тогда, наверняка, как я это ненавижу.       — Осознал? — говорит.       — Осознал. — Киваю.       — Держи. — Говорит и нож мне протягивает. — Поди нарежь лозины.       Я, признаться, струхнул — лозой мне еще ни разу не доставалось, я-то на ремень рассчитывал, но у меня характер такой, что я просить и уговаривать ни за что не буду. Лозину, так лозину. Взял у него нож, оделся и пошел ивняк на задворках кромсать.       Снегу во дворе по пояс. Иду, как ледокол сквозь торосы, брюхом сугробы раздвигаю. Вот, думаю, какая шутка смешная, чтобы я сам себе для своей задницы прутья нарезал — ай, да батя! Обидно мне, конечно, стало, сел я в своей траншее отдохнуть: снег мягкий, рыхлый. Сижу в сугробе, как тогда в лесу, и думаю, — а так уж ли хорошо, что батя меня вытащил? Нет, мне умирать совсем не понравилось, и второй раз я в пургу один по лесу больше не пойду. Но вот она моя жизнь — мне казалось неплохая — а такая уж ли хорошая? Родителей я, конечно, люблю, и они меня тоже, но в деревне нашей такая скука иногда нападает — ужас! Батя говорит: «Человек не свинья, ко всему привыкает», а у меня игры эти на Дэнди из головы не выходят: если есть другая жизнь, где взрослые для детей такие приставки придумали, игры для них придумали, это они, может быть, и живут иначе совсем, не как мы? Если у них такие штуки для телевизоров есть, чего у них еще может быть? Совсем у них там, за дверью, другой мир, а я его никогда не увижу!       Я со злости столько прутьев нарезал, что одни пеньки на ветках остались. Пришел. Кинул всю охапку на пол, бате под ноги.       — На, — говорю, — бей!       А он усмехнулся и спокойно так несколько штук из моей кучи выбирает, смотрит на них — типа, хороши ли, потом рукава на тельняхе закатал и кивает:       — Ну, пошли.       Пошли. Разлегся я на диване, как обычно, задницу заголил. Тут он штаны мои пониже спускает, а руки за спину заламывает и держит на пояснице ручищей своей, чтобы я не сбежал, будто я из-под ремня сбегал когда-то! А я такой человек, что если меня недооценивать и шутки надо мной шутить, во мне страшное упрямство начинается! Ну, — думаю, — бей, ни звука ты от меня не услышишь!       Никогда я еще так в себе не ошибался. Как в первый раз свистнуло, я от неожиданности и правда промолчал, зато потом орал как резаный! Не помню, сколько раз батя ударил, но я вертелся так, что на диване обивка порвалась. То ли батя разъярился и лупил со всей силы, то ли и правда прутом больней ремня, а только какой бы я человек не был, а ревел я после порки не затыкаясь минут двадцать, даже икать стал.       Лежу, уткнулся носом в подушку продавленную — она уже мокрая от моих соплей — задницу свою пальцами ощупываю. От ремня горячо, и боль тупая, по всей жопе растекается — терпимо. А от лозы каждый рубец болит, будто резали.       Так всхлипываю, что самому себя жалко, аж воздуха не хватает, как будто в спину давит чего-то. Если бы батька рядом был, я бы, конечно, так себе разреветься не позволил. Почему я решил, что он ушел?       — Ладно тебе. — Говорит.       Тут я и понял, что его рука мне в спину и давит. Это он, типа, гладит так. Я, понятное дело, концерт закончил сразу. Губу прикусил, молчу яростно.       — Чем ты руководствовался, когда один пошел? — спрашивает. — Какие были соображения?       — Ничем! — кричу.       — Опять ничем? Плохо, что ты балбес. — Говорит.       — Ну, и оставил бы меня там! — кричу.       Он руку с моей спины убрал.       — Что же тебе, дурачок, жить не хочется? — спрашивает.       — А чего хорошего? Чего я видел тут хорошего? — кричу.       — Лежи. — Говорит, а сам встал и ушел.       Ну, — думаю, — если ты за новым прутом, то фиг тебе! Я такой человек, что ты меня сейчас из-под дивана не достанешь. Только не успел я ноги на пол спустить, как он вернулся. Сел обратно, так что мне никуда не рыпнуться. Пора, — думаю, — этот разговор заканчивать, чего тебе от меня ещё надо. И тут йодом запахло.       Какие бы у нас батей мужские договоры не были, а мамке я тогда задницу свою показал. Ух, она гоняла его! Я аж порадовался. Там, где лозиной раскровило, зажило дня за три, а вообще, я ту порку на всю жизнь запомнил.       С батей я потом неделю не разговаривал, как-то не о чем было.       В школе уроки начались, и к Кольке Петрову мне кататься уже стало некогда. Опять потянулась прежняя фигня: школа, дом, уроки, телевизор за ужином. Засыпая вечером, я каждый раз представлял себе картинки из тех игр на Денди. С каждым днём они становились все более нечеткими, зато я стал наполнять их чем-то своим: например, вместо улиц с кирпичными домами в «Драконе» воображение рисовало теперь рубленые черные избы и забор из штакетника, а вместо грибов в «Марио» — лужи на нашей деревенской дороге — по ним было прикольно прыгать.       Дни бежали, а одержимость играми меня не отпускала. О чем бы не заходил разговор с родителями, я старался перевести его на Денди. Не потому что клянчил — я знал, что не купят, было куда деньги потратить и без Денди, — а просто потому, что все остальное было мне неинтересно. Мамку мои рассказы про яркие картинки, в конце концов, стали раздражать, а батя, как мне казалось, был к ним равнодушен.       Я ошибался.       На тринадцатый мой день рождения помимо самодельного торта из манки с вареньем и шерстяных носков меня ждала мятая коробка с приставкой. Батя, как и Петровы, тоже купил старую с россыпью перевязанных изолентой картриджей. Кроме «Марио» и «Мортал комбата» там была ещё «Кастельвания», «Роад Бластерс» и «Фигхтер», но главное — у моей Денди работали оба джойстика, и первым моим соперником в «Комбате» стал батя.       Жизнь поменялась. Дверь та самая открылось опять, и не то чтобы меня за нее в гости пригласили, но заглядывать я стал регулярно. С утра до вечера, сколько я хотел, мне играть, ясное дело, не давали — мамка боялась, что я телевизор сломаю, что ослепну и отупею, что за свет много нагорит — и много чего ещё, но у меня была теперь своя Денди! И ещё появился неожиданный защитник: каждый раз, как мамка начинала канючить, что я много пялюсь, батя говорил:       — Пусть играет. Тут каждому что-то надо, чтобы с ума не сойти.