Наваждение

Небо казалось таким близким, подобно потолку сколоченной на скорую руку каморки, где несъедобной грушей висела одна единственная лампочка, заливая своим тусклым светом маленькое пространство. Вытяни руку и коснёшься обжигающего от долгого накаливания стекла. Немного подержишь и одёрнешь, почувствовав, как пульсируют от боли подушечки нежных пальцев. Однако эта боль, несмотря на все предрассудки и мрачные ожидания, окажется приятной, бодрящей. Она докажет, что ты всё ещё жив. Одновременно небо казалось таким далёким. Необъятное полотно, сотканное из оттенков голубого с неясной желтизной там, где сиял миниатюрный солнечный диск. Яркое блюдо с размытыми краями, явно полное съестного, однако недосягаемое и опасное, потому что при долгом его созерцании начинали жутко болеть и слезиться глаза. И тогда приходила назойливая мысль о том, что солнце — ещё одна несъедобная вещь в этом мире. Однако одно было ясно точно — без него жизнь невозможна. Прохладная вода пенилась, натыкаясь ленивыми лапами волн на прибрежные осколки скальных пород. Глаза её были приоткрыты, на ресницы падал свет, преломляясь в сиявших на солнце мелких капельках. То были не слёзы, а замершие брызги морской воды. Потому что сирены не способны плакать. Чайка зависла посреди бескрайней выцветшей синевы закреплённого на бескрайнем полотне древнего художника, словно была частью картины, недвижимым шедевром, мазком смешанных красок, которому не суждено когда-либо сдвинуться с места и добраться до дома, где его, возможно, ждут. Ветер гонял ленивые облака и позволял птице реже взмахивать острыми крыльями, чтобы поддерживать высоту и продолжать разрезать воздух очередным вскриком, что эхом отзывался в расположившейся неподалёку стайке таких же желторотых вредин. Она никогда не испытывала симпатии к подобным представителям морских просторов, однако эти крикливые барышни были частью жизни на поверхности и преследовали её всякий раз, когда она покидала прохладную глубину, чтобы проверить, изменилось ли что-то там, где небо казалось необъятным, а яркий диск посреди синеющего полотна грел и часто обжигал чувствительную кожу. Жизнь на мгновение остановилась, словно короткий фильм поставили на повтор, да так и оставили. Ленивые волны покачивали безвольное тело, заставляя обнажённую грудь то подниматься над поверхностью, то прятаться под воду, скрываясь дополнительно под пахнущей солью и водорослями пеной. Она безразлично смотрела на мир бесцветными глазами и пыталась сложить в тонкую линию чувственные губы, словно тронутые красной помадой, которая, впрочем, была ей ни к чему. Сирена не понимала, как заплыла в эти воды. Они казались тёплыми и безопасными. Береговая линия была удивительно пуста и чиста, несмотря на гомон и визг расположившихся неподалёку чаек. Ни единой человеческой души, что могла замереть на полпути, едва разглядев среди торчащих из воды камней меланхоличную деву с рыбьим хвостом. Как из сказки. Только вот в сказках их называли русалками. На страницах книг они были сладкоголосыми красавицами, что так опрометчиво влюблялись в двуногих принцев и были готовы на всё, только бы быть с ними. Она ни за что не променяла бы голос, которым пользовалась лишь в часы нужды, на пару изящных ножек и переменчивую любовь какого-нибудь местного дурачка. Нет, сирена была одной из крупных рыб в этом огромном пруду, выдвигала при необходимости острые зубы и съедала подобных сказочных персонажей на завтрак, обед и, возможно, ужин. Ладные песни и привлекательное лицо были наживкой для ничего не подозревающих моряков. Изящные руки тянулись к ним, манили в смертельные объятия. Так они часто и умирали, если крушение корабля не смогло сделать этого быстро и безболезненно. Она покачивала на руках их окровавленные тела, потому что в толще морской воды они почти ничего для неё не весили. Улыбалась им, продолжая напевать последнюю колыбельную. Смотрела прямо в глаза перед тем, как оскалиться и впиться акульими зубами в податливую плоть. Такую вкусную и питательную. Части команды торгового судна ей хватало на несколько месяцев, в это время она бороздила морские просторы, перемещаясь на места кормёжки вместе с акулами, пока те не становились слишком агрессивными, чувствуя веянье приближавшегося брачного сезона. Тогда сирена залегала на дно, пряталась в расщелинах, подобно мурене. Там, где было прохладно, где солнечный свет не тревожил её глаз, а крики чаек не резали слух. Когда слабые касания голода начинали волновать её изящное, но в то же время выносливое, тело, она поднималась к поверхности и мигрировала ближе к побережью, по пути успевая перекусить попадавшейся под руку рыбёшкой, чтобы голод не мучил её во время наблюдений. Иногда сирена сама находила корабли и выжидала удобного момента. Иногда удача направляла их в её руки. Оставалось лишь удобно устроиться на выступающих из воды обломках скал или же вблизи коварных рифов и затянуть печальную песню, против которой могли устоять лишь женщины и преданные, трепетно влюблённые мужчины. Сейчас голод не терзал её тела и не туманил разум. От последней кормёжки прошло всего два месяца, по пути сюда ей попался неплохой улов в виде косяка мелкой рыбы, которой она с удовольствием полакомилась, потешив самолюбие хищницы и размяв долгое время отдыхавшие мышцы. Она не понимала, зачем плыла в этом направлении, просто двигалась всё дальше, чувствуя, как манит неведомая сила, заставляя с каждым днём преодолевать километр за километром, чтобы, наконец, добраться до скалистого берега и перевернуться на спину, отдав себя воле воды, что лениво облизывала выступающие камни и покачивала её, словно мать, баюкающая дитя в колыбели нежных рук. Сирена прикрыла глаза, чувствуя, как солнечные лучи согревают кожу, чуть припекая. Контраст заставлял держать сознание на плаву, несмотря на то, что усталости не было. Была лишь скука, смешанная с непонятной тоской, обосновать которую она не могла, как бы ни старалась. Да и думать перестала о цели своего прибытия сюда. Просто позволяла волнам покачивать обмякшее тело и облизывать чувствительную к ультрафиолету кожу. Когда солнечный шар будет плавно подходить к позиции своего зенита, она скроется под водой и отплывёт чуть дальше от берега, чтобы найти прохладное место и подремать до наступления подходящего времени. Чего сирена ждала, она не понимала. Однако нервозность ожидания твёрдо расположилась на обнажённой груди, не давая свободно дышать. Мысли текли в своём направлении, не напрягая сознание и не заставляя переживать из-за мелочей, что часто можно заметить в людских кругах. С людьми сирена не была знакома напрямую, если не считать тех моментов, когда она заключала обречённых моряков в свои объятия перед тем, как оборвать их полную приключений или отчаянья жизнь. Наблюдала за ними издалека, частично изучала культуру, заплывая на затопленные корабли, и дрейфовала вдоль берегов, где активная деятельность и пылкие свидания настолько застилали им глаза, что не давали увидеть то, что могло стать открытием грядущего века. Дамы в пышных платьях, мужчины в костюмах, что на берегу превращались в игривых мальчишек и позволяли себе выправить и распахнуть белоснежные рубашки, пока их спутницы заливисто смеялись, приподнимая потяжелевшие от воды юбки и роняя острые шпильки из растрепавшихся причёсок. У сирены была своя коллекция человеческих диковин, они были интересны ей не только в качестве пропитания. Её манила грация и нежность девушек, которые так легко перемещались на своих ногах, кружась в том, что люди называли танцами. Сирену привлекали мужчины, такие сильные и свободные, вежливые и величественные, что кардинально отличались от тех, которые захлёбывались кровью или блаженно улыбались, умирая на её руках. Бравые моряки и кровожадные пираты были отдельным предметом интереса сирены, однако многие из них слишком быстро теряли головы от выпивки и женщин и окончательно сходили с ума, стоило ей распеться и затянуть одну из своих мелодичных петель вокруг их крепких шей. Несколько капель скатилось с густых ресниц, которые в морском мире были бесполезным отголоском странно завернувшей эволюции. Где-то их называли русалками, отображая в сказках непонятыми принцессами, отчаянно ищущими свою любовь. Кто-то связывал их с приходом смерти, некоторые приверженцы подобной теории считали встречу с хвостатой девой предвестником надвигающейся беды. Однако лишь немногие приблизились к правде, став изображать их сиренами — кровожадными девушками с прекрасным голосом и привлекательными телами. Впрочем, лишь на половину. На деле же всё было глубже и сложнее. Мать, которую она не видела, казалось, уже добрый десяток лет, однажды сказала, что сирены — переродившиеся самоубийцы или девушки, умершие насильственной смертью. И все они были связаны с водой. Мать говорила, что будущая утопленница могла повстречаться сирене непосредственно перед смертью, и через какое-то время та беременела от случайной связи, впоследствии являя на свет девушку, частично помнящую свою прошлую жизнь. Те же, что были загублены насильственно, просто представляли собой материализовавшиеся неупокоенные души, которые своими методами мстили всем мужчинам за одного или нескольких, когда-то их погубивших. Она с интересом слушала материнские рассказы, анализировала их в свободное время, переваривая очередного моряка в толще прохладной воды. Времени было достаточно, чтобы размышлять о многом, в том числе и о вечном. Оттого сирена и казалась такой меланхоличной, словно всегда была занята своими глубинными думами. Это было отчасти правдой, однако иногда она попросту погружалась в себя, чтобы скоротать время, не думая ни о чём. Как сейчас, когда позволяла волнам покачивать своё расслабленное тело, а солнцу — без надобности согревать мертвенно-бледную кожу. Чайки продолжали свои горячие споры, будто бы подражая тем женщинам, которых она видела на прибрежном рынке. Краснолицые матроны спорили, кричали и размахивали руками, заставляя в её хорошенькой светловолосой головке всплывать различного рода вопросы, на которые она была не в состоянии найти подходящие ответы. Сирена наблюдала, пыталась анализировать поведение людей, однако быстро бросала это дело, не понимая, как они могут драться и кричать из-за каких-то тряпок и безделушек, тогда как в морском мире все сражались либо за укромное место, либо за выживание или еду. Здесь были законы простые: съешь или будь съеден. И она юлой крутилась, пытаясь выбить право на жизнь у тех, кто оказался крупнее. У акул зубы были острее, хватка мурены оказалась крепче, а многие рыбы были попросту ядовиты по природе своей. Однако в сирене был заложенный матерью и странной эволюцией стержень, она была ловчее, умела стратегически мыслить и взвешивать свои решения, составлять планы. Именно поэтому стояла на одной ступени с дельфинами, которых, впрочем, презирала, втайне неосознанно восхищаясь тонкостью их организации. Закусив губу, она попыталась заслониться от набиравшего свою силу солнца. Взгляд сквозь пальцы. Угрюмый, не сулящий ничего хорошего. И ощущение внезапного голода. Чуждого, не похожего ни на одно проявление того, что сирена испытывала до этого. Она изогнулась со всей грацией прыткой рыбёшки и изящной женщины. Трепыхнулась, шлёпнув крепким хвостом по водной поверхности, чтобы замереть, подтянувшись и прижавшись животом к ближайшему камню, скользкому от мелких водорослей и тёплому от солнечного света. Среди камней, мелькая на фоне пылающего песка слегка детализированным светлым пятном, виднелся человек. Юноша (или мужчина) приближался к берегу, чуть склонив голову и позволяя лёгкому ветру трепать чуть остриженные золотисто-русые волосы. Рубашка его была распахнута, обнажая смуглую от жизни под палящим солнцем грудь, в руках он держал непонятное для сирены приспособление, которое, впрочем, лишь подогревало интерес, пытавшийся накрыть собой вспыхнувшую в ней осторожность, что тонким голоском кричала в голове, требуя резко погрузиться в воду и уплыть. Однако голод, внезапно проявивший себя, неосознанный и по своей природе не опознанный, заставил её замереть на месте, подобно кошке, что выжидает удобного момента для прыжка. И ни палящее солнце, ни скользкий и склизкий камень, ни ленивые волны, не могли заставить сирену отвести пристального взгляда от человека, который, казалось, не замечал ничего вокруг, погружённый в свои глубокие думы. Внезапно ей показалось, что она вышла на охоту. Он был красив настолько, насколько сирена могла судить о подобного рода красоте из рассказов матери, подслушанных разговоров человеческих женщин и из собственных представлений. Внешность притягивала взгляд, однако всем своим естеством она тянулась именно к тому, что было скрыто не только под тонкой тканью казавшихся бесполезными одежд, но и под самой кожей, где за охранным слоем мышц и каркасом костей билось, гоняя по беспрерывным кругам кровь, горячее сердце. О, сколько подобных органов довелось ей сжимать своими пальцами, раздирать зубами и с удовольствием проглатывать. Сколько из них окрашивали кровью искажённые злорадной улыбкой губы, добавляя красок бледной коже, когда румянец зальёт щёки, а по всему телу разольётся долгожданное тепло желанной трапезы. Сирена помнила взгляд каждого съеденного ею моряка — такова была её ноша. Кто-то бесстрашно смотрел в глаза смерти, готовый отойти в мир иной после многолетних скитаний в мире живых, кто-то молил без слов или обрывками коротких фраз, липким страхом искажая зрачки залитых слезами глаз. Кому-то и вовсе дела не было до приближающегося конца — настолько некоторые были очарованы песней сирены, что были даже не в состоянии подумать о том, что могут принести им эти печальные мотивы и изящные руки вечно юной девы. Солнце припекало нежную кожу и подсушивало прочную чешую, однако она не обращала внимания ни на боль, ни на дискомфорт. Взгляд цепких бесцветных глаз был устремлён в сторону ничего не подозревающего человека. Выбрав подходящее для себя место, юноша раскладывал незнакомое ей приспособление и, казалось, даже что-то напевал себе под нос, пусть мелодия и была приглушена громкими спорами вечно голодных желторотых чаек. Нетерпеливо шлёпнув гибким рыбьим хвостом по воде, сирена прижалась животом к склизкой поверхности камня и подтянула тело выше, цепляясь крепкими ногтевыми пластинами за едва заметные выступы на скальной породе. Человек не замечал ничего вокруг себя. Казалось, его не волновали ни крики чаек, ни внезапно поднявшийся ветер, что игриво перебирал золотистые волосы и трепал тонкую ткань белоснежного одеяния. Всё его внимание было поглощено странной конструкцией и холстом, в котором сирена запоздало узнала множество размытых и сохранившихся на дне морском творений рук людских. Кисти в руках, закатанные рукава, одухотворённое выражение на смуглом лице, освещённом приветливым солнцем, которое, впрочем, беспощадно и до непреодолимого зуда жгло чешую и впивалось горячими лучами в непривыкшую к подобным влияниям кожу. Однако сирена была настолько хорошим охотником, что могла долгое время не обращать никакого внимания на дискомфорт, если на кону стояла долгожданная жертва. Таковой этого двуногого она не считала, однако интерес оказался выше удобства, именно поэтому, нетерпеливо водя мощными плавниками по водной глади, она высматривала это человеческое создание, что так усердно работало руками, изредка бросая мечтательный взгляд на облизывающее прибрежную линию море и дальше, на горизонт, заставляя этим самым порывом её прятать светлую макушку и лихорадочно поблёскивающие глаза за выступом скользкой скалы, за которую сирена с ощутимым трудом цеплялась. Под умелыми короткими мазками постепенно зарождалось искусство, однако со своего ракурса и из-за иного жизненного пути она вряд ли могла бы насладиться подобным творением рук человеческих, однако сирена смело и с едва скрываемым интересом наблюдала за самим двуногим, до конца не понимая причины такого повышенного интереса. Перемены в лице, просветления и мрачные тени, что сменялись после каждых периодов задумчивости, когда рука замирала после очередного мазка, не отрываясь от поверхности холста, всё это сирена ловила внимательными глазами, запоминая каждое движение немного грубоватых, но по-своему привлекательных черт лица. Так и продолжалось до той самой поры, пока солнце не разошлось в своей силе, достигнув губительного зенита, чем заставило хищницу оторваться от довольно притягательного зрелища и скрыться в спасительной водной толще, где можно было зарыться в прохладный песок и позволить времени зализать жгущие участки, облизанные жестоким солнцем. Недовольная и раздосадованная, сирена спугнула стайку любопытных рыбёшек и постаралась выкинуть из головы картину странно притягательного человека, который будил в ней новый голод, не похожий на тот, который она испытывала всякий раз, когда организму требовалась пища для продолжения длительного существования. Перекус после долгого путешествия ей бы не помешал, однако стоило дождаться вечера и выплыть за пределы мелководья, чтобы постараться напасть на более крупную рыбу и заткнуть скребущую на душе тоску. Не знала она, сколько времени проведёт этот юноша на берегу, рассматривая ленивые воды и мечтательно глядя вдаль, чтобы перенести поток вдохновения на девственно чистый холст. Не знала сирена, сколько и ей придётся провести, царапая животом песчаное дно, усеянное разбитыми раковинами и мелкими гладкобокими камнями, прежде, чем снова удастся всплыть на поверхность. Однако это знание ей и не требовалось, поскольку вызванное стечением обстоятельств раздражение было заглушено азартом охотницы, учуявшей новую добычу. Она бы забыла про человека, если бы образ его не засел крепко в памяти, если бы не манила её внутренняя сила этого двуногого создания. Однако проснувшийся вместе с азартом лёгкий голод отодвинули мысли о юноше на периферию сознания, выдвинув вперёд одни лишь инстинкты. Выплыв на место, где дно круто уходило вниз, а открывшееся пространство было пригодно для манёвра, сирена начала охоту на мелкую, но изворотливую рыбёшку, которая в немалом количестве своём могла сгладить пробуждавшийся с каждой минутой голод. Сирена и подумать не могла, что он окажется настолько силён.