Сломанная шея птиц.

      — Извини меня. У нас не было другого выхода, — говорит он своему напарнику и поправляет свои перчатки, которые съехали.       Он мертв, но такие люди, как он, выращены специально для этого, его много. Не чувствуют боли и усталости, запрограммированные для одного дела. Для убийств. Но юноша лишь "служил" Гоголю, поэтому добровольно стал живым щитом, пока сам Николай переходил в другое отделение помещения, где находилась девушка и...       — Ты убил его... Ты...       — ...Продолжая наш разговор, — начинает Гоголь, наклоняясь к дулу пистолета девушки, направленного на него, — Ты блефуешь.       Она реагирует на слова моментально, подхватывает мальчика и пытается отползти на безопасное место. Встать не может, Гоголь возвышается сверху, меняется с ней позициями, также имея возможность эмоционально давить.       — Я верю в то, что ты сделала с этим мальчиком. Но Сигма... — перед тем, как рассказать, он делает сильный вдох, словно перед погружением в воду, — Однажды из-за меня он был мертв. Остановка сердца. Из любопытства захотел попробовать наркотики. Он... Это было ужасно, ты бы знала! Он лежал на полу, с этим чертовым пакетиком в руках, он выкрал его! У него были судороги, пена изо рта, я еле нащупывал пульс!... Как вспомню, так до сих пор охватывает страх и ненависть к себе за такую невнимательность... — он драматично размахивает руками, добавляет лицу все более сильные эмоции, смотря с каким-то шоком, в то время как девушка — со страхом, — Поэтому, я не беру задания с наркотиками и стараюсь меньше брать его с собой... но дети есть дети, тем более... мы возлюбленные! — щелкая пальцами и расплываясь в улыбке, Николай тянет руку к пистолету, собираясь его забрать.       — Не смей!       Девушка импульсивно выстреливает, когда чужая рука уже закрывала дуло, и пуля пронзила ладонь насквозь.       — Отдай ребенка, — ему хватает пары секунд, чтобы прийти в себя, побороть желание закричать и больной рукой отвернуть пистолет, а за тем отбросить его, благодаря ослабленной хватки руки девушки, но он ей и не так нужен.       — И что? Что ты будешь делать с ним! Будешь так же растлить? Чертов извращенец! — опираясь о стену, она встает и тащит вглубь мальчика, двигаясь задом наперед.       — Растлить? — Гоголь зависает. Просто потому что это слово пугает, — Никогда так не говори о мне и Сигме.       Он не замечает за собой, как набрасывается на девушку, как забывает о мальчике, о своей больной руке. Бессвязно что-то говорит, когда забивает ее. Снова эта ужасная агрессия, это не жажда крови или убийств, скорее способ облегчить собственные переживания. Он вот-вот убьет, но теплые, почти незаметные руки касаются его одежды, комкают в своих руках, и он, разумеется, прекращает.       Когда Николай яростно смотрел на него, в глаза, полные бездушья, думал, как завидует ему.       Он наспех пристегивает запястье девушки к батарее и, когда вдвоем уже покидают помещение, Гоголь думает, будет ли правильно не говорить Сигме об этом инциденте.       

***

             — Документы не поддельные, ведь так?       Вопрос оглушает любые звуки в этом помещении, но отступать он не намерен, он хочет узнать точный ответ.       — Верно. Но мы и не пытались подставить ее. Ее эксперименты над эмбрионами выходили за рамки нашей этичности. И она во всяком случае хотела нас подставить, когда придётся.       — Человек, с которым я работал вместе, жив?       — Да.       Отлично, ответы на интересующие его вопросы он с легкостью получил, так и на душе стало легче. Нужно скорее идти домой, Сигма все еще обижен, поэтому он молча собирается уйти.       — И тот мальчик, похожий на твоего — не настоящий. То есть часть эксперимента. Мы это узнали из состояния его мозга. Тоже самое, что и твой напарник, части, отвечающие за чувство сохранения, страха и сенсоры ощущения боли отсутствуют. Их не удалили, их просто не было. Если мальчика убить, его можно сохранить, просто в другом теле.       

***

             Дома темно, Сигма уже спит, Николай тихо прощается с девушкой, которая сидела с ним этот день. Прежде чем лечь так же спать, ему нужно принять душ и переодеться, перед этим заглянув в свою спальню, взяв запасные вещи.       И по возвращению он замечает на своей кровати Сигму, который до этого лежал на своей кровати. Видно, не спал. Такое поведение выглядело всегда очень милым, ведь это значит, что Сигма хочет побыстрее помириться.       Когда он уже лег рядом, притягивает к себе мальчика и обнимает, чувствуя себя странно, по-особенному успокаивающе.       — Извини меня, — первым прерывает тишину сам Сигма, не смотря в глаза Гоголю.       — Извини меня ты! Как я могу на тебя обижаться? И я не был зол, — чужие слова вызывают у друг друга глупые улыбки, у Сигмы облегчение, у Гоголя ужасную радость, прилив сил.       Всю ночь они разговаривают о будущем, о том, как Гоголь уйдет с работы, как Сигма станет взрослым, поступит на дизайнера, как хочет сейчас... кажется, это настоящие признания в любви. Планировка будущего, где, если разговор об одном человеке, сразу меняют как "ты и я". Жаль только, с работы Николай уйти никогда не сможет, а Сигма сам забудет об этом разговоре.