confessions of a leper

XXIX

    Вот она - великая скорбь, коей нет конца и края ныне. Её не было от начала мира доныне и боле не повторится такой до конца всего свету. Сия туча сгущающаяся с каждым мигом поглотила общество, вовлекла во безумие всеобщее.  Излился скопленный со годами гнев, да чаша первая, и сделались жестокие, весьма мучительные и болезненные, отвратительные на вид гнойные раны во душах уцелевших. Мучения и скорбь в сердцах попавших во немилость отступников, кои нарывают в них, как гнойники, и точат, как червь не умирающий.  Следствия второй чаши на взор не каждому припали, но при том, на том забытом, омрачённом поле след навек остался. Там кровь былого мертвеца, свернувшаяся, темноватая, зловонная. Позорно вытянутый в пару метров алый путь вынудил вымереть зеленоватый кров, душистые цветы и всё иное во округе. Он со грязью весенней помешался, осквернил место своей кончины. Там о праведности «Божественного правосудия» голос от жертвенника шепчет изнывая об отмщении пролившим кровь. Но боле того не услышат, они славят Бога-мнимого за его извращённое правосудие. А с третьей чашей умирало солнце, то во пролетающие дни сталось совсем иным, дано было ему жечь людей огнём разлуки. Поражена сталась так третья часть солнца и третья часть луны, и звезд пути не пощадили. Все те жгли зноем всех скорбящих. Они в последней степени ожесточения и отчаяния, страдали тяжко: всюду зловоние, зной, смрад. Оставшиеся на столах изящных крошки в пули обернулись, разрывали изнутри, а столь желанная вода не утоляла. Обратилася во кровь мученика.  А было ли спасенье от сех бед? Безусловно. Число спасённых от караний мнимого росло.  Все те, кто имя «Бога», власть имеющего над язвами, сулили, чтобы воздать ему порочну славу, уцелели. Нашли укромно место под запачканным крылом. Отверзнули уста, предали истину едину, во имя того, кто и собой то управлять не мог. Так и сердца их каменели, не проливали те потоки былых слёз, и проживали во обмане.  Всё боле разрастается нечестие, всё более неверны казни постигают сокрушённый мир. Уильям с каждым днём укреплял своё влияние обернувшись смертельным вирусом, что отнимал рассудок, да умертвлял едва восставшую мораль. Уж ежели он был не в силах бороться со своей ущербностью, то ныне та станется его главной уловкой. Не так и плоха была роль, кою Билл отвергал большую часть своей жизни. Волк в овечей шкуре. По ныне, до безумия оголодав, тот станется обгладывать оставшиеся кости со всей злобой и отвратной ненавистью ко всему живому, яркому, прекрасному, что лишь ему единственному не было позволено судьбой.  Так, один из оставшихся кусков того сладкого мира был низвергнут во след остальным. Ещё одно прощание. Вокруг ещё одного гроба вновь толпа, а во нём тело над которым три дня властвовала во мраке смерть. Он был неестественно тяжелый, молчаливый, до ужаса другой, но так и не признанный одним из близких. Пока сплочённо общество роняло слёзы, причитало о непривычной связи, что утянула одного за другим, Роуман со всей тяжестью обиды с отвращением оглядывал синеватый лик. Как мог он после всех откровений оставить его одного во сей пучине нескончаемых потерь? Ни капли сожаления, лишь всполыхнувший гнев, что пеленою застилал некогда светлый разум. Теперь он осуждал и презирал каждого кто только смел внимать боли Ричарда или оправдывать его поступок. Он вырвал всякое человеческое из своего сердца, ибо сознавал, что нет тому никакой силы. И каждый раз, когда он желал вернуть себе веру во лучшее, в оборот сего мрака, пред глазами восставало тело вздёрнутое на самодельной виселице, что отмучившись от последних предсмертных судорог, навек распрощалось с грузом проблем этой земли.  Рихтер был оставлен и преисполнен своей необъяснимой злобой. Последняя над ним грузной тучей осела и попускать не смела. Вернувшись во хладные стены, что ныне только давили и выбивали остатки сил, зеленоглазый как можно скорее отмахивается от всего скопа прислуги и группировки, кои стались тому чужды и рвётся в последнее место, где он мог найти покой, только и там тот боле не существовал. Без стука проходя в знакомые покои, Роуман с прерывистым выдохом захлопывает двери и в первые минуты не подмечает шатена, что затаился за столом отца в ожидании старшего. — Как всё прошло? — его тихий голос и быстро выпаленный вопрос подобен всполыхнувшей спичке, что разожгла кострище ненависти вновь.  Язык Рихтера немеет, примерзает к нёбу и не желает выступать на контакт с тем, кто от роду покоился в его руках, кому все знания стались переданы и только тёплые чувства питались. Ныне те стались сломлены вовсе, неисцелимы. Одеревеневшие мышцы едва позволяют мужчине стать в пол оборота и раскрыть поджатые в отвращении губы.  — Не вникай своим носом к тому, что тебе пока невиданно. Лучше успей собрать вещи, ты направишься в поместье Уэйн и будешь жить там. Сандер оглушённо уставился на оппонента с таким видом, словно ему на голову взвалили чан ледяной воды. Всколыхнувшись всем телом, ребёнок резко встаёт из-за стола и внезапно ощущает, как эмоции внутри раздробили все кости. — Не понял… — Значит, слушай меня вновь. Ты покидаешь это поместье, переселяешься подальше от всех проблем, ибо тех у меня и без тебя предостаточно. С одной стороны разъярённая толпа, с другой обезумевший Денбро, а ты как лишний груз на моих плечах. — не ведя взором в сторону ребёнка, Роуман выпаляет то с особой злобой, что когтями терзала изнутри. — Мне отвратно смотреть на всё, что выстроено вокруг меня сейчас, отвратно это общество, стены, все дела, что взвалились на меня одного. Поэтому, подави хоть на мгновение гнусную натуру, что развитав тебе не по годам, и без лишних слов ступай прочь. Александер взглядом распахнутым от ужаса пробегает по едва сокрытому, мрачному лику и в глухом смешке рвётся ближе к тому, толкает шатена, что есть силы, но только те не соизмеримы были с непоколебимым старшим.  — Да кто ты такой?! Кем себя возомнил?! — запрокидывая голову, дабы заглянуть в неверные глаза, младший губы сжимает как можно крепче, да только то совсем не в силах скрыть их дрожи. — Всегда хвостом за нами бегал, крысой оказывается был и ждал такого момента, чтобы высказать своё настоящее отношение ко мне именно в такой момент?!  Рихтер взором тяжёлым окатывает ребёнка перед собой до того, что тот покалывания на коже ощущает, но слова ответного смолвить не может. Смыкая зубы до скрежета, Роуман в момент бессильным себя ощущает, да боле смирение строит. — Ты просто прислуга! Ничей уход не сможет возвысить тебя, ни одно слово, никакая должность…Ты навсегда останешься пустым местом, тенью за нашими спинами! И не думай, что я не дам тебе отпор. — внезапно необъемлемые карие очи застилает пеленой горьких слёз, что потоками в тот же миг обрамляют веснушчатые щёки, но внимания своего с старшего не сводят, прожигают того всей ненавистью и обидой. — И я никогда не забуду тебе твоего облачения…Никогда! Процедив свою клятву сквозь зубы, Сандер торопливо смахивает следы своей слабости с лица и рвётся прочь от ставшегося чужим, не желает боле лицезреть того, а уж тем более показывать тому свой недуг. А Рихтеру ничего боле не остаётся, как осесть в проклятой комнате на пол и наконец даровать волю своей боли во этих хладных стенах, что изломали собою немало душ. Колющая боль облизывается паршиво и впивается в рассудок, омутняет сознание. Вся та нерушимая крепость смирения, что он выстраивал всё это время, рухнула в мгновение. Ему боле не хватало сил выдерживать ту, не хватало сил притворятся сильным, и то выдавал беглый взгляд, что всё выискивал какое-то спасение по сторонам и припало ко глазам, но совершенно не в том виде. Выбивая весь воздух с лёгких в истощённом вздохе, Рихтер устало тянется дрожащей рукой к фотографии на столе и перебирает ту к себе, почти мгновенно обвивая взглядом одно из двух лиц. Оно упущеннее всех, совсем забыта его жизнь: уж редкая тогда широкая улыбка, веснушек россыпь и глаза, что несмотря на всю хранящуюся во них тьму, порой светили ярче солнца. Теперь, глядя во них Рихтер внезапно ощущает, как вина за сотворённое вокруг волною застилает, выбивает слёзы, что задерживались в нём который век.  Вина – то наказание. Вина – то мука поднятая с недр Ада, как покарание при жизни. И ныне вокруг словно судный день растянутый во вечность, показано сталось Рихтеру всё дурное, немощное, чтобы корить он стал себя до смерти. Сколь было перед ним возможностей, развилок, но исправить то шатен не смог. Сберечь всё выстроенное тяжкой мукой ему не сталось под силу. Возронив слёзы на давнее фото, Роуман к стене переползает, упирается к той спиной и головой со всей силой ударяется, словно в попытках обратить омрачённый тоской рассудок. Крайнее сожаление, что невозможно было бы описать дословно. Он обречён, он бесполезен для всей этой истории. — Мне твоей шкуры не вынести, хоть облепись, скальпель сними себя…Не могу. — боль нахлынула с удвоенной силой, нестерпимая, колючая, когда взгляд вновь обращается к Каспбраку, что ныне покоился лишь на этом фото.   «Путь морали и смирения никогда во наши дни простым не будет, как не продвигай свою идею, как не собирай вокруг себя общество подобных, извечно станешь искалывать себя кольями тех, кто позабыл о совести. Во суженных нами рамках правильного главное пройти сей путь достойно, не забывая о человеческом начале. Даже если ты и пристрастился к мрачной стороне, действуй, ступай, но не отрицай в себе истины, ибо то нутро всегда сыщет на тебя управу по твоей кончине. Там, во мире ином с тебя спросят за каждое из твоих отречений.» — именно так он трактовал из раза в раз свою мысль, когда Рихтера без конца застилали опасения, но во этот раз выученный трактат ни сколь не мог отбросить оковы обречения.  

***

  Со умерщвлённой моралью по опавшим венцам и ступала во этот вечер толпа в окутанное безумием поместье. За несколько недель настойчивой переписи с некогда высшим светом, Питэр наконец добился их снисхождения, нашёл позолоченный крючок, что всё же помог тому выловить свой сундук с золотом. Денбро же то в большую усладу, ибо впервые за все года минувшие он сам решился выступать на организованных переговорах. Признаться честно, навыками опытного оратора тот не обладал от слова совсем. Сколько бы Антуан не пытался привить сыну истинного стержня «вождя», все труды его стались напрасны, а действие распитого с раннего утра алкоголя, прибавляли тому и дефект в виде едва ли связной речи.  Торопливо обходя стол свой от одного края к другому, Билл руки ногтями в нервозе раздирая, всё прислушивался к каждому шороху за дверьми скромного кабинета и как только послышался скоп неровных шагов, да двери пред глазами распахнулись, мужчина наконец замирает. То был момент, в кой решалась судьба всей мафии канувшего в траур Нью-Йорка. Уж ежели сама правая рука Каспбрака не смогла перебрать под себя эти сколы, то наверняка это был его золотой билет. Денбро знал, что обязан выложиться на все сто, наконец отбросить овечью шкуру и показать сквозь зеркало правды истинное стадо овец.  Так, вопреки своим ожиданиям Уильям не чувствовал ни страха, ни отчаяния. Возможно, то сталось сравнимо со мнимым умиротворением, словно он сбросил наконец с плеч невыносимо тяжёлый груз, пока рассевшиеся пред ним люди просто неотрывно смотрели на него. Десятки лиц и каждое выражало отличную другой эмоцию: одни относились к сей встрече с опаской, другие же сохраняли свою ненависть к мнимому Божеству. Но как не хотя, им придётся выслушать его в этот вечер, понять и наконец вслед за павшими сознать своё бедственное положение.  — Дорогие друзья…Вы всё-таки пришли, несмотря на все ранее выпаленные убеждения. — в попытках разбавить нависшую тишину, с иссохших уст слетает до ужаса нервный смешок, что как по щелчку облачает лица в отвращение и тут же ломает выстроенные надежды Билла. — Хорошо…Не желаем говорить на равных, так выстроим иерархию.  Он посмеялся ещё несколько долгих секунд, а собранные люди во главе с Питэром всё боле придавались этому безумию и терпеливо ждали. — Все кончено! Напрасно привлекались все силы, цивилизации, всё оружие и мольбы, напрасно помогали все силы Ада. Не помогло ничто! Поражен обоготворённый владыка вашего мира, несравненный «пророк», страшный зверь, прокажённый. Поражен его престол, перед которым преклонились вы, как перед престолом Божиим…Взгляните как сделалось царство его мрачно, ибо погасло светило. Погас тот, которого считали светом всей развращённой преступности. Так и что сталось с его подданными? Что стало с вами? — обходя стол, Денбро дистанцию сокращает, да на столешницу усаживаясь ведёт вопросительным взором по скопу, что явно не ожидал подобных речей.  Во их дрожащих плечах, в пылающих яростью, скорбью и надеждой глазах невозможно было счесть что-либо счастливое иль хотя бы смиренное. Их импульсивные, возмущённые, сбитые воздыхания и стались немыми ответами на выданные им вопросы и Билл теми удовлетворён как никогда.  — Огромной тенью напоминающей о вашем безрассудстве стало позорное бедство когда-то великой Нью-Йоркской мафии. — губы Уильяма дёрнулись в мерзкой ухмылке, но давать возможность противоречить себе, он не собирался. — Велик и непостижим суд мой, потому вы сегодня и собраны здесь. Ибо все глупцы, которые задумали угнетать меня, узники тьмы, уже давно получили свою кару и простились с этим миром. Теперь черёд за всеми вами…Я выстрою для вас всё вновь, но со своим законом и моралью. Я дам вам свет, свободу и ту жизнь, что не приснилась бы в желанном сне, но всё то отнюдь не за просто так.  Узрев все оттенки страха и непонимания с лиц представителей сокрушённых группировок, Билл торопливо в ладоши хлопочет и Олсон во тот же миг к нему рвётся с тоненькой папкой.  — Это договор, он подготовлен в нескольких экземплярах и для каждого из вас. По его условиям с вступлением на мою сторону вы всецело обязаны подчиняться только моей воле и беспрекословно исполнять любое из моих поручений, иначе… — Иначе что? Убьёшь? — с одного из рядов одна душа успевает прервать самоутверждение Денбро. — Да и с чего нам верить твоим договорам? Говорят, что с Каспбраком ты тоже подписал такой и далеко не ручкой, так каков итог?  Волна издевательских смешков окутывает извиваясь следует с каждого ряда и избивается о небесно-голубые стены кабинета эхом, вынуждая Уильяма на мгновение утерять всякий настрой и уверенность, спешно склоняя голову к документам.   — Руки Уильяма уже нависают над состоянием Каспбрака. Пока вы без конца пытаетесь ломиться в двери их поместья, мы выжидали нужного момента и продумывали каждый ход! — срываясь на укор, Питэр не даёт издёвкам овладевать шатким состоянием, а наоборот, кует особое внимание к их персонам. — Вы, стадо разбежавшееся, сколько за это время вы совершали набегов? Сколько утеряли единиц своих сил, группировки? И получили ли вы хоть один цент в свои руки? Омыв свой лик самоутверждением в который раз, Олсон смеётся задиристо и шагом вперёд вновь застилает собой Билла. — Этот договор ваш единственный счастливый билет и будьте уверенны, что акция ограничена. Выступая в роли нашей силы, каждый из вас получит щедрое вознаграждение по достижению цели. Мы восстановим порядок, вернём сообществу былую роскошь и власть, всё то лишь за одно ваше признание, что подкреплено будет подписью. — ведя смеющимся взором по переглядывающимся меж собой в немых обсуждениях ликах, Питэр в покое наконец вздыхает. — За нарушение условий и впрямь будет грозить смерть, но для начала неверный будет лишён всяких благ и предан всеобщему позору. На то мы не скупимся…Времена сменились и теперь все ваши возгласы обращены против вас самих, но решение по-прежнему за вами. Не желая растягивать издёвки, сероглазый укладывает папку на стол и раскрыв ту, оставляет одну единственную ручку поверх документов. Один жест рукой и люди один за другим с разной периодичностью, опаской, но унижаются, вступают в культ мнимого божества. Да столь велико сталось желание обезумевших рассудков, что за мгновения вокруг позорных бумаг образовывается хаотичная толпа, вынудившая разойтись Денбро и Олсона по двум стенам кабинета.  Взгляд Уильяма в тот момент говорил сам за себя: он не веровал. Глубоко вздыхая и вновь вытягивая на лице колышущиеся равнодушие, Билл осматривал каждого, кто подписав договор покидал комнату с поклоном к нему. Видать и впрямь удалось разрастись, стать губительным вирусом, лишь тогда, когда истинное нутро было облачено наружу. Но в чём дело?  Внезапно всё тело его осунулось, побледнело от навязчивой мысли, что стала столь всеобъемлющей, что последующее посвящение пролетело для него как по щелчку пальца. Слишком быстро. Вот уже в кабинете он вновь остаётся наедине с соратником, что кажется и перестал придавать значение приступам старшего, а у того то и впрямь было из раза в раз всё страшнее. Так, ныне с каждым новым шагом к ближайшему стулу, Уильям стал ощущать как близиться к краю пропасти, чьё название было «неизвестность». — Поздравляю, Уильям. Мы вновь обрели силу над штурвалом судьбы. Теперь будем действовать по плану, все подчинённые группировки направим к главному поместью, и уж тогда оставшиеся силы Рихтера роли особой не взыграют. — с довольной улыбкой на губах всё лепетал темноволосый и складывал договора в одну стопку. — Мы что-то явно упускаем…Я не могу разделять твою радость, когда за нашими спинами остаётся тот выскочка. — гневливо выплёвывая свою мысль, Денбро торопливо достаёт с кармана пачку сигарет и немедля закуривает одну, взглядом пустым водя по сторонам. — Мы не сможем избавиться от Рихтера, он человек совестливый, не уступит ребёнка. Кто знает, чему он выучит сына Каспбрака и Рокантен за годы? Оставим их без присмотра…И в будущем наверняка отхватим молотом по голове, даже не успев сознать с какой стороны то нас постигло. Речь Уильяма заметно сказывается на Олсоне, что в те же минуты откладывает стопку листов и с полным недоумением оборачивается к другу. — Твой главный страх девятилетний ребёнок? — Его исчезновение из-под моего надзора…Думаешь почему Стоун всегда был спокоен за свою власть имея за спиной троих претендентов на ту? Ни всегда были под его носом, и только затаившись, как последний змей, оторвавшись от целого, Каспбрак смог превзойти его. — грозя держащими сигарету пальцами, Уильям заглядывает в смутный взор напротив и на мгновение затаивает дыхание. — Мы ради моего покоя сменим курс на ещё более благоприятный и даже законный. Ты в кротчайшие сроки найдёшь мне человека, который занимается документами и приведёшь сюда. — Я всеми силами пытаюсь понять тебя и сам не распрощаться с умом, но сейчас переходить грани не собираюсь. Объясни мне по-человечески, что ты собрался делать, когда целая толпа уже следует за тобой?! — процедил яростно Олсон, подкрепляя своё негодование враждебным подступом к сидящему. — Она будет следовать моему слову, как и положено, а мы в то время отгрызём последний кусок от плоти Каспбрака. — нахмурившись столь сильно, до проявления морщин, Денбро подрывается с места с горящими глазами. — Мы заполучим всё оставшееся и возымеем возможность не разбрасываться состоянием этим уродам, как возжелал того ты. Я сохраню в своих руках силу и все деньги до последнего, грязного цента. Не возжелав боле придаваться этой несвязной речи, Олсон с дрожью по телу от отвращения отпрянул от Билла с гулким выдохом, пока сам шатен, наконец, ощутил падение. Последняя деталь в его плане воспламенила во нём дьявольскую жадность и наконец избавила от мучительных скитаний по краю. Теперь дороги назад не было.   

17 апреля 2033

18:40

  С отступом суровой зимы на улице по-прежнему царствовал холод. Свищущий ветер средь густых ветвей окраин города всё боле нагонял тоски на и без того мрачный пейзаж. Ничто иное не могло терзать взор, только лишь свирепые голоса группировок, что уже подступали к поместью в Уэйне, следовали наказу своего «божества». Распростёртая тёмная ночь близилась быстрее обычного, ибо истинный свет навек покинул эту бренную землю, где с минуты на минуту скоп поместья подметив неверных вышел в оборону. Борьба началась незамедлительно, бесщадно, со всей животной злобой, что копилась в каждом, но стороны Рихтера не хватало.  Одно сообщение и всё главное поместье встаёт на дыбы. Под чётким руководством единственного руководителя, оставшиеся три состава выступили в путь, подмогой. И пока время шло на минуты до растерзания первой части группировки, сам Роуман в срочном порядке и безо всякой задней мысли хватил во две свои руки только одно, единственное, что поистине было ценным из оставшегося от Каспбрака. Вихрем мчась по ледяным, опустевшим коридорам, шатен своими глазами наблюдал, как сокрушалось перед ним последнее. В руины обратилась та величественная, вековая история, что пестрила ярким светом и теплом. Он знал, что люди не вернуться боле в эти стены, смех и слёзы не отдадутся эхом, а мрачная тень никогда не сойдёт за горизонт. У него не осталось сил, чтобы бороться, возвращать, сохранять былое.  — Куда мы?! Что теперь будет?! — от преисполняющего страха голос ребёнка был слишком звонким, бьющим по ушам. Но Роуману и на то ответить было нечего, до не было не достучаться в тот миг, как он подобно псу трусливому мчался прочь. Казалось, что кошмара хуже не случится, но у входа его поджидал тот самый последний скол, что станется для всех смертелен. И видя тот на пороге своём, мужчина было уже желал вскрикнуть со всей злобой, что воспламенена сталась страхом, но обезумивший взор напротив и десяток тел соратников за спиной Денбро и Олсона, не позволил. Рихтеру сил хватает лишь на то, чтобы Сандера крепче к себе прижать, да взгляд его отвести от кровавой картины. — Что ты творишь? — заблеяв, наконец сорвал с своих уст тихий вопрос. — То, что хотел воплотить всегда, но не позволял образ. — всмиренном обличии, Денбро оглядывает некогда близкого друга долю секунд, но после, руки возложа в карманы пальто, продолжает. — Роуман, это конец. Ты никогда не верил в мою силу, но погляди, что происходит вокруг. Весь преступный мир взошёл на мою сторону, они все там, в Уэйне, и от твоего первого отряда не осталось и следа. Ты же сам себя лишил поддержки направив туда на растерзание оставшиеся силы…Клянусь Богом, увидь это Каспбрак, он разорвал бы тебя на этом самом месте. — Ты ещё смеешь имя его произносить? — вдруг пылко выдал Рихтер, чем в ту же секунду вызвал неподдельный смех со стороны Питэра. — Скотина…Нашёл для себя нового хозяина в лице мальчишки? Поздравляю, Билл, ты добился своего, но у меня вопрос. На сколько хватит его терпения и ума? Скольких владык ты уже успел сменить? Никто не смог вынести столь безалаберного и бесчестного существа, как ты! В мгновение сменившись в лице, Уильям до боли тошнотворную улыбку растягивает, млеет, словно досыта откормленный кот и становится почти вплотную к замеревшему на месте оппоненту.  — Иллюзии, сомнения обманные я строил все эти года. Считаешь, что ты был меня выше, помогал? Наверное, Мурад или Анна были моей единственной опорой? Быть может и так, пускай, но пока вы все от моего лица копались в грязи, мои руки всегда были чистыми. Пока я у всех на слуху был немощен и слаб, я всё продумывал, копил в себе силу наконец забрать то, что отроду принадлежало мне одному…Уж извини, но я не так самонадеян как Каспбрак и прочие. Я лучше затаюсь на дне, пока мои верные псы терпят сокрушения.  У Рихтера и возразить нечем. Глаза его наполняются слезами от осознания царящего кошмара, что ныне по праву можно было считать апокалипсисом. Всем телом ощущая крупную дрожь Сандера, он вновь хватку усиливает, пытается вобрать всё беспокойство, но оказываясь преисполнен своим, лишь немедля шаг назад совершает с опаской и вовсе роняет потерянный взгляд.  — Не хнычь при мне, это уже не имеет никакого значения. Лучше…Внимательно слушай моё последнее предложение. — шумно вздыхая, Билл на мгновение кривится от жалостливо вида двоих. — Сейчас, все те люди, что в клочья обращают целые отряды, желают лишь одного – денег. Они, как нам известно, покоятся у тебя, да только присутствует неувязка…Наследник законный по-прежнему жив. Ну не в силах я, как представитель правосудия, раздать долги просто так, без высшего дозволения.  — К чему ты ведёшь? Забирай хоть все деньги, всё, что пожелаешь, я дам тебе это «дозволение», но только убирайся прочь! — Ты? Кто ты такой, чтобы распоряжаться имуществом Каспбрака? Вот у Ричарда было такое право, оно задокументированно, подкреплено подписью…А вот тебя он никогда не ставил на важное место. Мы изучили все доверенные лица. Ты никто – Роуман. — выдав наигранное ошеломление, Билл руками в воздухе парирует и в ту же секунду придаётся язвительному смеху, но вскоре, прервав то хриплым кашлем, мужчина продолжает. — Времени сыграть в нечестную игру и подделать хоть какую-то доверенность у тебя нет, но есть время обернуть всё в мою сторону. Один вальяжный жест, и Олсон среагировав на тот, перекладывает в руку напарнику папку лишь с парой листов. Распахнув ту пред искажённым ужасом лицом, Уильям тяжело вздыхает и достаёт из своего кармана ручку.  — Это документ, благодаря которому ты избавишься от этого груза на твоих руках и получишь возможность начать новую, свободную от бед жизнь. Одна подпись и я смогу успокоить весь преступный мир, получив состояние Каспбрака на законном основании. Одна подпись и Сандер получит стабильную жизнь, достойное образование и покой, который ты даровать ему так и не смог. — Ты хочешь стать его представителем лишь для того, чтобы получить всё наследство? — сквозь ком горечи в горле, Рихтер цедит свой вопрос сквозь стиснутые намертво зубы и медленно спускает младшего на землю, чрез всё его нежелание. Александер словно в омуте витает взглядом с ближайших лиц на документы и не желает принимать исхода в котором от него так просто бы отказались. С заходящим от ужаса сердцем, ребёнок хватается за край брюк Роумана и вздымает к тому очи, что всем своим видом вопили мольбы на спасение, но старший так и не смог заглянуть в те. — Я не так сердечен, как покойный, поэтому отпущу тебя без всяких наград, но при этом, я гарантирую, что забуду о твоём существовании в тот же миг, как ты примешь моё предложение. Я помню, как ты сбегал от меня, желал начать всё заново, но не смог лишь из жалости ко мне. Уверен, что ныне той нет и у тебя обязательно всё получится. Найдёшь достойную работу, снимешь жильё, быть может наконец найдёшь свою родную душу и умрёшь где-то в старости со спокойной душой. — растягивая колкую улыбку на губах при виде конечного сокрушения в глазах напротив, Билл укладывает ручку на документ и протягивает папку с тем ближе к шатену. — Одна подпись, Роуман. И искуситель кажется добился своего. Все минуемые месяцы за Рихтером клыкастым зверем брело по пятам его истинное предназначение: он никто, прислуга. Он в этой игре повержен и никогда не имел права на счастливый конец. Как бы совестливый дух не старался обернуть времени вспять, воссоздать утраченное, соединить осколки драгоценной вазы под названием «история» - всё то было пустым. В нём никогда не было той огненной силы воли и чар для приближения сторонников. Горько, но на сей раз даже такое безжизненное чудовище как Уильям Денбро сумело его превзойти. Проигрыш всегда был горек на вкус, но Рихтер и представить себе не мог, что настолько. Казалось, что сердце его подпрыгнуло к глотке, когда присаживаясь на корточки, взору предстали детские глаза. Сандер глядел на него с такой слепящей надеждой, что на секунду пульс Рихтера останавливается со временем вокруг. В разразившейся тишине они смотрели друг на друга не долго. Мужчина со всей виной, что кишила в нём, укладывает дрожащую ладонь на плечо младшего и слова смолвить не в силах. Знает наперёд все реплики того, кто всегда ждал от него подобного предательства.  И впрямь, Александер по невиданной причине никогда не мог принять Роумана за «своего». Всегда тот стремился ближе к Тозиеру и предпочёл бы отказаться от всего предложенного, лишь бы не оставаться близь Рихтера, но именно в эту минуту он сменил свой ненавистный взгляд. В одно мгновение старший стал для него дороже всех, кто только был подле, стал его единственной надеждой, опорой в этой нечестной игре. И какого сталось очередное разочарование, когда тот с сочувствием поджав губы, поднялся и всё же принял злосчастное предложение.  Вслед за тем и сменилось окончательно всё естество Сандера. Помрачнев в холодной, хищно подступающей ненависти, он без отрыва наблюдал за тем, как единственный близкий ему человек размашисто подписал его смертный приговор и обронив поверженное нутро где-то в ногах Денбро, второпях покинул порог поместья, что словно и впрямь обвалилось во эту минуту. Каспбрак чётко мог слышать это неописуемое ни одним земным словом громыхание и треск стекла. Иль то было его душой? До сего боле не было дела. Роуман покинул его предавшись навязанному со стороны мнению, он принял поражение молча, вышел из этой игры на истощение.  — Направь этим животным заготовленное письмо, пусть отступают и ждут назначенного дня…И пусть в поместье займутся подсчётом полученного. Ещё поглядим, сколько грошей мне будет не жаль откинуть этому бедному народу. — обнажая ряд желтоватых зубов в яркой улыбке, Денбро передаёт документы Олсону и с лёгкостью сузив лёгкие, наконец обращает своё внимание на ребёнка. Несмотря на едва уловимое потепление, всё детское личико вмиг налилось алым пигментом. Веснушчатые щёки во всю изрезали потоки горестных слёз, что так и побуждали шатена неустанно всхлипывать и изнывать без возможности заглушить то. И Денбро от подобной картины наизнанку выворачивает от нахлынувшего. В его взгляде не было привычного беспокойства, лишь явное понимание, ибо тот стался невольным свидетелем чего-то изначально неизбежного.  — Питэр, возьми этого…Плаксу и будем выдвигаться. Теперь у нас с тобой будет много дел. — рявкнув то спешно, Билл ещё секунду мажет странным взором по ребёнку и мчится к авто. А Сандера всего передёргивает от страха и возвращения к нагрянувшей внезапно реальности, что до сего мига казалась ночным кошмаром. Он крупной дрожью покрывается от вида наступающего близь Олсона и уже была с места порывается прочь, да лапы враждебные быстро хватают его и отрывают от земли. Хватка темноволосого была столь небрежной, враждебной, что впрямь ощущалась изломами в рёбрах, но на ту глаза закрывая Каспбрак навзрыд крича всё ещё попыток сбежать не оставляет, брыкаясь, словно выброшенная на берег рыба. — Пусти меня! Роуман вернётся, он не мог так оставить меня! — колотя лапы зверя, Александер выпаляет прерывисто. — Роуман, вернись! Вернись, пожалуйста! Я обещаю, что никогда тебя не обижу, я буду слушать тебя!...Пожалуйста, Роуман! И он впрямь был готов выполнить произнесённые клятвы, броситься к Рихтеру в ноги и вымаливать незаслуженное прощение за все колкости, что только слетали с его уст, но тот не вернётся. Слишком поздно. Будто мешок с мусором, Олсон наотмашь закидывает ребёнка в машину и в то же мгновение захлопывает дверь.   

***

  И с того мига время оторопело, оттаяло ото льдов былой стабильности. Неужто мнимое правление Денбро, что закрепилось во своих позициях, наконец дало такой сильный толчок к жизни? Быть может этот режущий слух и сознание фактор и являлся истиной. Отмыв все счета былого правителя, и в считанные дни распродав большую часть хранящихся драгоценных вещей, Денбро преуспел в состоянии всех былых известных личностей мира мафии. Вместе с тем к нему оказались прикованы тысячи взглядов, что ныне сменились на уважение и почёт, ведь именно от фигуры этого человека ныне стала зависеть вся их жизнь. И Билл сознавая то всё боле подкреплял свой авторитет: роскошные торжества для свиты каждые выходные, желанные вознаграждения за достойную службу и целый лучший спектакль роскошной жизни, где у власти восставало чудовище. Только все позабыть успели о том, кем воистину являлось их восставшее из неоткуда божество. Все, кроме Сандера. На удивление, Уильям сдержал своё слово: выделил неплохую комнату, обустроил ту всем нужным, нанял лучших преподавателей и затем, оставил в покое истерзанную душу. Он своё заполучил, а Александер был лишь формальностью, некой платой за все те вершины, коих он достиг. Встречая ребёнка в коридорах, Билл смиренно одаривал того улыбкой и не внимал ледяному взгляду в ответ и излишнему избеганию. Так, спустя ещё пару недель, тот вовсе начал забывать о том, что за его спиной всё время пребывал Каспбрак, что вовсе перестал покидать свою комнату.  К счастью, большинство персонала было на его стороне, не поддалось алчному инстинкту. Пара женщин и мужчин из состава прислуги и группировки всячески старались скрасить омрачённые навек дни всевозможными книгами, играми, блюдами, прогулками, но почти на всё из того Сандер отвечал отказом. Всё боле он стал оправдывать наотмашь дарованное ему клеймо «плаксы», ибо не мог ещё неокрепший разум иначе реагировать на те события, что казалось, могли произойти с кем угодно, но точно не с ним. От всего грянувшего ночи вовсе слились воедино одним страшным и непробудным кошмаром, где картины сменялись одна за другой и все с самыми горестными сюжетами. Он вытряс свою душу до истощающей пустоты и чётко знал, что курс его дней не станется сменен. Всё то было для него неподъёмно. Он слишком сильно и быстро сдался. Устал. Как в какой-то момент устал и Уильям, что почти каждую ночь проходил мимо злосчастных дверей и ощущал в груди то самое злостное чувство вины и страха. День за днём он сознавал, что занятое место для него и впрямь моментом становилось непосильно, не предназначено ему, но совершать шаг назад было как никогда поздно. И тогда в голове промелькивал яркой вспышкой тот самый миг, когда он только вернулся к ликующему скопу после рокового убийства. Денбро отчётливо помнил, как покосились тогда его ноги, сломана стала некая часть его разума, в коей он мог не бояться предстать во свете софитов пред многотысячной толпой. В ту ночь им овладели нечеловеческие рыдания, что не под силу было угомонить Олсону. Он взревел тогда лишь от того, что наконец сознал, как боится сей горящей рубашки под названием – власть. Сознал, что он никогда не взимал ответственности за свои поступки. Сознал, что в самом деле ни на что подобное не годиться.  Груз ночи той стал до ужаса острым лезвием у его шеи, что в один из дней обязательно бы соскользнуло ему во вред. С этой мыслью тяжкой он стал всё чаще запираться во своей комнате. Прислуга изо всех сил пыталась достучаться до него, Олсон взывал к его разуму, но Билл был во те мгновения оглушён и вовсе слеп до всего полотна окровавленного, что написано было его руками. Принятые огромными горстями лекарства отказывались усваиваться во литрах спиртного, коим он стался ныне поистине «пропитан». Его рвало собственной желчью, что он скапливал во себе годами. Бред тогда навсегда взял бразды правления над его разумом, что вновь и вновь воспроизводил вострашных видениях картину того рокового дня. Денбро боле не знал как ему выбраться из подобной пучины, как отвлечь себя, когда в одном поместье с ним теперь находился и главный плод минувшего апокалипсиса, что ненавидел его больше чем кто-либо на этом свете.  Могло казаться, что всё то лишь реали преступной стороны, что никогда на той света белого не узреть, но это веское заблуждение. Жизнь бывшего главного служащего самого дьявола ныне не отличалась покоем и счастьем. На спрятанные годами ранее сбережения, Рихтер снял однокомнатную, почти пустую квартиру, в коей было особо не разгуляться по равнению с тем местом, что некогда было его домом.  Серые, истёртые стены, обшарпанный временем диван, пара подушек, голые окна с видом на стену соседнего дома и несколько тумб с раковиной, что отчаянно пытались воссоздать подобие кухни. Он мог позволить себе куда больше, ибо оставшихся денег хватило бы ему ещё на двадцать подобных коморок, да только сам мужчина большего и не требовал. Он вовсе принял решение отказаться от всего. Ныне прожитые часы равнялись для него двадцати четырём ножевым, что изнуряли, иссушали досуха. Как можно было восполнить утрату, ежели со единственным предназначением своим он и то не справился?  С самого детства его и Мадлен хоть и воспитывали, как наследников малой мафии, но его родители были предусмотрительны и сразу предупреждали о всех возможных рисках, да исходах для них предначертанных. «Будь совестлив, учтив и покорен пред тебя высшими.» — таков был его девиз, что по сей день обвивал собою светлый разум. Именно он когда-то и помог Рихтеру, кой лишившись всего и придав себя служению, сумел найти подход к довольно строптивой натуре Урисов и возвыситься к высшей должности. Так и перейдя на сторону к Каспбраку, ему довелось найти даже больший почёт и уважение к своей довольно невзрачной позиции. Казалось, что всегда он был любим и уважаем за свой высокий ум и порою излишнюю добродетель, но как сильно Роуман во том заблуждался.  Он сам выбрал себе этот путь, сам воссоздал такую судьбу. Он сам не сознавал, не принимал своей значимости. Он сам марал свои руки кровью и чужими слезами. Он сам позволял врагам разбивать своё сердце, истоптанным листом витался в их ногах не проявляя воли. Он знал, что никогда не кончится эта война за власть. Теперь, ему век суждено смотреть на плоды своего творения.  Роуман никогда не был другом, возлюбленным, близким. Ему будто было не суждено добраться до этих, самых главных должностей на службе и жизни, а всё от того, что он и во своих глазах имел гнусную привычку себя принижать. Так он считал, что никогда не поддаться гордыне, будет иметь стимул совершенствовать своё «Я», но так и не понял, как всем этим сломал себя. Ему всегда казалось, что уважать себя гораздо сложнее, чем уважать и ценить других. От того и требования, ожидания, к самому себе у него всегда были непосильно завышены, а ежели не в силах был он с теми справиться, то век терзал себя за то. А ежели и совершал когда-то важный и весомый вклад, то быстро тот приравнивал к нулю, совсем ничтожному вложению. Всего работал на износ, во благо окружающим.  Он никогда не имел единства с собой, поэтому и внутренний конфликт со своим «Я» наконец спроецировался на мир вокруг. Его лишили уважения, мнения, похвалы и стали в хор талдычить оскорбления, как некогда себя же сам он привыкал гнобить. Он сам настроил мир против себя, и собственный удар стал для него последним.  Осознание упущенного и невосполнимого вовсе огорошило его так, что он наглухо закрылся в себе и забылся в боли. Можно было смело признать, что удел ныне лишь позор и грязь, бояться больше нечего. Нечего терять. Но он утерял и теперь то сменилось всё ещё пуще прежнего. Теперь уже Роуман желал броситься Александеру в ноги и без устали вымаливать прощение. Потому что такой изверг, как он, не имел права покидать его, злиться или ненавидеть, а поливали масла во разожжённое пламя речи выискавших его напарников. Тем истинным чудом удалось отразить от себя атаку во время последнего покушения, но возвращаться уже было некуда. Они как никто другой сознавали масштабы утерянного и все минувшие недели не могли уложить в голове и на миг мысль о том, что ребёнка так просто предали опасности, что Роуман сдался.  Теперь они восседали перед ним на диване, загнали в самый угол полу мрачной комнаты, заставили забиться, приобнимая колени. Жалкое зрелище. Они для него сейчас подобны двум язвам подсознания, каждый их вздох в воцарившейся тишине был размашистым ножевым в подреберья. Взгляды юношей оказались хуже всего, как два хищных зверя те каждым метнувшимся взором демонстрировали больное желание вцепиться в Рихтера и разорвать в ошмётки.  — Денбро празднует, каждые выходные закатывает пышные застолья, танцы. Люди во всю доносят рассказы о новых произведениях искусства, которые он тоннами скупает. — цедил сквозь зубы Маркус. — Он и в поместье Стоунов перебраться пытался, да только всё холодно ему было и обстановка угнетала калеку. Видимо наши молитвы дошли и восстали черти, что согнали от туда его благословенный образ.  — Ты знал, что по итогу той бойни он никому ничего не выплатил? Кормит их пустыми обещаниями и задабривает изящной картинкой, пока эти самые твари ходят с ног до головы улитые кровью наших отрядов. — ногу на ногу запрокинув, Тео почти не моргая следил за косившейся мимикой Роумана и с трудом держал себя в руках, дабы не сорваться на крик от гнетущего отчаяния. — Только не всё это ужасно, Роуман. Ты поставил заключительную точку, дал подпись на то, чтобы Уильям восторжествовал…Ты доверил волку ягнёнка!  — Я знаю! Я всё прекрасно знаю и понимаю, моему поступку нет оправдания, но а что бы вы мне предложили? Как поступили бы на моём месте, когда у тебя в руках смачный кусок мяса, а вокруг оголодавшая стая шакалов? — не сдерживая тихих рыданий, Рихтер дрожащим, но злостным тоном обращается к напарникам. — Куда я привёл бы его? Что я смог бы ему дать?! У Денбро явно больше возможностей… — Твоего ума хватило бы вам на остаток жизни! У тебя есть крупные сбережения, у нас осталось по малой части…Пускай ты отдал бы ему всё имущество и деньги, но поместье в Уэйне записано было на Анну. Его то он не стал бы трогать, не предоставь ему полного перечня того, что перешло на Сандера! Мы могли спокойно объединиться и затаиться на какое-то время там. — прекратив любезности, Тео первый вступает в конфликт.  — Вы все вокруг вдолбили мне, что я ничего из себя не представляю…И сам Сандер заявлял, что я никакого права не имею принимать решения касаемо него.  — А ты сам проглотил всё это и ещё закрепил в своей голове, но при этом не вспомнил тот факт, что все эти месяца мы существовали только благодаря тебе! Лишь ты руководил всем этим и смог отразить минувшие нападения, ты защищал память и не опусти так рано рук, мы бы вышли из этой бойни с поднятой головой!  — Да что ты говоришь… — Откуда в тебе столько неуверенности?! Как ты можешь сейчас впадать в неё?! — взвопив на поникшего, Маркус невольно сжимает руки в кулаки и подрывается с места, но рука находящегося рядом друга быстро приостанавливает того. — Вспомни день, когда рушилось всё вокруг, когда Тозиер, который всегда и во всём был сильнее целого отряда, еле доволок Эдди до комнаты и то с подмогой. Вспомни, как толпа чуть ли не выламывала забор, как на каждом углу поместья изнывали, а ты в этот момент обернулся против всего восставшего. Вспомни, как ты один удерживал на своих плечах штат в тысячу человек и группировку, как сам налаживал связи, вёл расчёты, строил оборону. Так вот я никогда не поверю, что такой человек как ты не справился бы с одним ребёнком. Пускай вопят вокруг, что только вздумается, но тебе от этого какое дело если за плечами столько заслуг?! Роуману было нечего ответить, ему раскрыли наконец взор, да только от того сожалений прибавилось куда больше прежнего. Напарники видя его дрожь и упадок не нашли в себе сил на подмогу, не в этот раз. Они твёрдо знали, что знавший сам себя в угол, обязан выбраться от туда сам. Чего бы то ему не стоило. Мужчина и сам внимал тому, принимал свою участь, но пока последствия верёвкой вокруг шеи утягивали его до образования синевы по тёпло-молочной коже. И он ногтями впивается во ту, дабы сорвать как можно скорее и наконец вновь ступать по тропе из заточенных ножей.   

***

  Очередное застолье прошло уж слишком обыденно, роскошно, то уже до тошноты успело приесться Уильяму, но никак не прирученной им стае и Олсону. Несколько самых приближённых глав частенько наведывались на пиршества, строили грандиозные планы, обсуждали поставки и оборот всего возможного прямо за столом, только чаще всего в роли главного выступал далеко не Денбро, а Питэр, кой всем нутром светился, купался в лучах кровавой славы и позабыв о том, чей тенью он являлся.  И всё было бы вовсе похоже на день сурка, только в этот вечер пара вопросов всё же были адресованы именно Биллу и те были лишь о оставшемся на произвол судьбы наследнике. Всё то настолько выбило мужчину из колеи, что оставшийся час он просидел отдалённо, погрузившись лишь во свою тяжкую мысль.  На этот раз, по окончанию пира, Уильям не соизволил остаться провожать «излюбленное» общество, вовсе нет. Он, первым из-за стола подорвавшись, сразу направился в самую дальнюю комнату поместья, притом сам не ведая для чего, иль вовсе как заглянет в глаза, что поджидают его там во мраке. Только завернув в нужном направлении, его взору предстали сразу трое служанок, что суетливо обсуждали что-то шёпотом и прислушивались к происходящему в комнате, но при виде своего хозяина, девушки как по щелчку пальцами стали в строй и виновато склонили головы, вызывая ещё большее смятение у старшего.  — Что-то произошло? У нас рабочих рук не хватает, а вы здесь топчитесь. — играя роль грозной главы, голубоглазый прожигает тех своим взором.  — Прошу, простите нас за это, но мы целый день не можем накормить его. Всю эту неделю он либо оставляет тарелки нетронутыми, либо поклёвывает хлеб. — тихо лепетала одна из девушек, так и не решившись поднять взгляд с пола. — Так ведь и заболеть ненароком можно.  Услышанное тут же сбивает не предназначенную Денбро маску, заставляя широко распахнуть взор и беспокойно забегать взглядом по сторонам, словно в поиски решения своей проблемы. Как бы не смотрелось деяние его со стороны, но в плане точно не было прописано о причинении вреда ребёнку.  — Идите займитесь делами, я сам решу эту проблему. — размахивая рукой, словно крошки со стола сметая, шатко прислугу вмиг разгоняет, а сам в это время порывается к кухне.  Он желал мстить Каспбраку, Рокантен, Тозиеру, Рихтеру, но Александеру нет. Даже после всего проявленного неуважения, Билл от чего-то душащего внутри не мог предоставить ему ещё больше невзгод. Словно во дни раздумий он нашёл ту самую златую середину на острие ножа, именно там во его представлении была грань меж кромешной тьмой и до ужаса тонкой лазейкой к искуплению своих грехов. Сейчас наступил именно тот случай, когда ему необходимо было контролировать свой разум, вдаваться ближе к сердцу и не спускать с рук спасательного крюка.  В считанные минуты мужчина поставив весь персонал кухни на уши, всё-таки смог собрать плотный ужин из блюд, что так и не уместились на столе. Переняв массивный поднос в руки, что без конца шли ходуном, Билл будто второе дыхание открыв, вновь полетел сломя голову к тем самым дверям и с большим трудом, но всё же с характерным грохотом распахнул те, введя сидящего на кровати младшего в ужас от столь внезапного появления. Только испуг тот длился не долго. Оглядывая всполошённого Денбро с ног до головы, веснушчатый напоказ кривится и тут же перебирается ближе к изголовью кровати.  Подпирая коленки ближе к груди, Каспбрак крепко те обнимает и свободное место утыкает подбородок, лишь бы как-то абстрагироваться от незваного гостя.  — Я не хотел тебя пугать, тебе нечего бояться. — одна его фраза, а со стороны кровати вмиг слышится саркастический смешок, но и тот мужчину не останавливает. — Мне сказали, что ты совсем не ешь, так нельзя. Я знаю, что ты зол, расстроен, но изводить себя незачем.  Мешаясь в проходе ещё каких-то пару секунд, Билл быстро за собой дверь закрывает и направляется к тумбе, выставляя туда поднос. Ответной реакции не последовало, что ставило шатена в куда более смешное положение нежели ранее. Человек, что всю жизнь твою искромсал, ныне взывает во имя твоего самочувствия. Он и сам понимал насколько глупо и отвратительно смотрится в этот момент, только иначе он обращаться с кем-либо не мог. От того обессилено вздыхая, тот мгновение оглядывает так и не расправленные простыни, а после настороженно присаживается на расстоянии вытянутой руки к ребёнку.   — Я знаю, что я плохой человек…И я каждый день над тем думаю, только иного выхода из своей ситуации в тот момент не видел. — перейдя на полушёпот, Денбро локти на колени укладывает и слегка сгорбившись в спине, прикрывает глаза. — Теперь тебе будет легко понять это чувство, когда проступки людей по отношению к тебе настолько велики, что ты никогда в жизни не сможешь забыть о тех ранах, что навсегда останутся открытыми. Каждое утро ты просыпаешься в своих руинах, смотришь вокруг и понимаешь, что это именно та ситуация, где нет положительного выхода. Есть времена, когда тебе стараются помогать те, кто стал виновником этих происшествий и ты с одной стороны рад, что топор войны между вами зарыт, а внутри, у сердца по-прежнему скребёт что-то нехорошее. Так вот когда-то оно набирает такую силу, что в твоих глазах ни о каком добре уже и речи идти не может. Ты миришься со своей судьбой плохого человека и тогда…Жить становится немного легче. К тому же в преступном мире существует одно правило: невинные долго не проживают. А я неимоверно хочу жить. — Не всегда хорошо прибегать к мести! — резко прервав речь противника, Сандер с дрожью в голосе обращает на сидящего злостный взор. — Что если бы ты всё же принял помощь и прекратил свои безумные выпады от которых последствий куда больше, чем от прошлого?! — Никогда нельзя вдаваться в эти вероятности, которых уже не суждено случиться. Да, скорее всего было бы лучше если бы поверженными в этой истории оставался только я, но смирения во мне ничтожно мало. Всё случилось именно так и теперь я просто… — Искупаешь свои грехи за счёт меня?  — Быть может с одной стороны и так…Но я никогда не собирался вредить тебе. Забрать оставленные тебе суммы? Да, но как-то истязать физически - ни за что. — переводя взгляд на младшего, Денбро не наблюдает в том ничего кроме чистой злобы, но всё равно тянет для того слабую улыбку. — В тот день…Питэр, не согласовав со мной, сначала собирался убить тебя, потом твою мать, но я пошёл на опережение, дабы сохранить хотя бы ваши жизни. Я не пытаюсь оправдаться, ибо по итогу также мы потеряли двоих, но…Ты жив и это для меня главное. И когда я принял решение забрать тебя, первым делом конечно придумывалось твоё наследство, но также и условия твоей жизни. Тогда я не врал Роуману, я сделаю всё, что смогу для того, чтобы ты ни в чём не нуждался. Пусть это будет моей самой большой платой за то, что я разлучил тебя с домом.  — Ты же понимаешь, что ничто из сказанного не оправдывает тебя? Оно не добавляет тебе хороших качеств, ибо на каждое из них ты наложил мрачную тень куда худшего поступка. — губа ребёнка дёрнулась в презрении, и он фыркнул. — Понимаю, поэтому и говорю всё как на духу, не пытаясь скрыть ужасных моментов. — слегка пожимая плечами, Денбро уводит поникший взгляд в сторону. — Но я всё же повторю: главное, что ты жив. Сейчас конечно будет тяжело от количества потерь и огорчений, всё очень сильно поменялось. Только потом станет немного полегче. Ты, конечно, не забудешь всего произошедшего, будешь грустить как впервые, но ощущаться будет оно совсем по-другому. Просто перетерпи это. Плачь столько, сколько будет возможно, хорошо питайся и не отказывайся от еды, и крепко спи…Я знаю, что ты будешь невероятно сильным и умным юношей. На самом деле ты добрый и замечательный мальчик. Не слушай пагубных мыслей и следуй за лучшим. Ты справишься с любой невзгодой и если то будет нужно, то поднимешь такую бурю, что вмиг сметёт все препятствия с твоего пути…Это у тебя в крови. Я же не стану тебя трогать, внушать что-то, что не принимает сердце. Пусть всё будет так, как видишь это именно ты, а я буду рад лишь смотреть за тем, как у тебя всё получается. Пусть и из стороны.  На протяжении всей речи, Сандер без отрыва смотрел на противника и не веровал, что тот способен был на подобные речи. Ни одно из слов не желало укладываться в голове, ибо вымолвлены те были человеком, что сам сгубил его жизнь и всегда являлся отрицательным образом, но это по-прежнему был он. Быть может всё то были речи, кои он сам давно хотел услышать, но теперь это было и не важно. В любом случае, Уильям неторопливо окончил и немного пораздумав встал с места, направляясь к двери, только близь той всё же остановился.  — У тебя тут очень тесно и пусто…Ты наверное не привыкай к этой комнате, я попрошу прислугу переселить тебя в комнату с балконом, там светлее и просторнее…— слегка обернув голову в сторону кровати, Уильям как-то сердито оглядывает тёмные стены, что в моменте напомнили ему его детскую комнату. — И…Если у тебя будут какие-то просьбы, ты можешь не подходить ко мне лично, я понимаю. Просто говори слугам, они всё передадут. Не став боле навязываться, иль куда хуже угнетать младшего, шатен, немного помедлив, но всё же покидает комнату с едва уловимой лёгкостью на душе. И нельзя сказать точно, что именно повлияло: речь Денбро или голод нескольких дней, но Сандер с опаской осмотрев каждое блюдо, всё же подполз ближе к тумбе и принялся за еду.  Так, день за днём всё словно нехотя но стало восставать на круги своя. Пока Уильям продолжал принимать за должное пестрящее изобилие, Питэр не мог всё насытиться этим возвышением. Продолжив от лица хозяина нечестную игру, тот всё боле союзов заключал и без капли совести продолжал обворовывать и без того разорённое сообщество. Но кому до того было дело? Главное, что в руках первого стабильно пребывала ошеломительная сумма, что птенцами разлеталась при виде драгоценностей, статуй и антиквариата. То было его неким утешением в пучине однотипных встреч, похвал и роскоши. Ведь так он каждый день мог преподносить себе подобие подарка, что на мгновение порождало в душе льющуюся тёплой негой радость, а после откладывалось на полку, как ни в чём не бывало. Круговорот однообразных дней, попытки оживить полотна перед глазами, перенестись в столь дивный мир, оставляя скуку, коя кандалами тяжких драгоценностей на запястьях сковала. Благо об обещаниях своих Билл помнил. Погрузившись в тот вечер в воспоминания о своём детстве, тот явно дал себе цель не повторить подобного для Сандера. Только чем именно было вызван подобный трепет по отношению к нему? Ведь Билл как такового раскаяния вовсе не чувствовал — только страх за то, что Каспбрак мог в будущем пойти против него. От того и возник план о проявленном тепле и заботе, что обязаны были расцениться с возрастом как нечто наилучшее из произошедшего с младшим. И впрямь, он был загнан в угол, оставлен всеми на произвол судьбы и лишь Уильям Денбро протянул тому свою драгоценную «руку помощи». Всё складывалось в идеальный пазл: полученное наследство и усыпление бдительности возможного врага.  Только вот ребёнок хоть и стал смиренен к проявленной милости, но истоков забывать не стал, да и не смог бы вовсе. Ведь ему не разорвать этот замкнутый круг одиночества, не ступить за его незримую черту. Он ныне всегда один, окруженный изобилием всевозможных роскошеств и сытной еды, тихим перешептыванием, натянутыми улыбками. Недели мрачные, ненавистные. Каждое из прожитых мгновений отдает еще большей горечью, нежели предыдущая. Казалось словно вся желчь, которая копилась в Сандере за всё это время, преисполнила нутро, отравила. И от того боле не спрятаться, не скрыться за завесой привычной отрешённости и неверования. Детские грёзы, наполненные беззаботностью, под покровом ночи и простыней растворялись в потоке горючих слёз, что до ужаса изуродовали некогда светлый и лучистый взор.  На всё воля судьбы - так можно было бы отзываться на каждое из упущенных мгновений иль разрушенное естество, но у человека всегда будет возможность пойти врозь с дарованными свыше невзгодами. Пока ноги твои выставлены твёрдо на земле, всё будет преодолимо, решено, лишь стоит приложить усилия. Быть может по конец пути ты истратишь свои силы, станешься изломан чередой негодований, но одно лишь пребывание на свете, пара слов, помогут изменить ход время. Лишь оказавшись под землёй ты утеряешь венец власти, а пока вбирай во душу боле злобы и сам выстраивай момент. Со этой мыслью и Рихтер, будучи донельзя истощен, помчался сломя ноги по раннему утру уже к знакомым некогда истокам. Он знал, что как бы не было утеряно мгновение, ему под силу совершить хотя бы попытку на исправление.  Не внимая ошеломлённые возгласы охраны у ворот, что всячески пыталась застопорить мужчину, Рихтер быстро расталкивает тех и вбегая на порог, бесцеремонно отворяет двери. Встретившаяся ему прислуга вмиг учуяла едкий запах грядущего скандала, но только попытавшись приблизиться к гостю, из-за их спин донёсся отвратительный голос Олсона.  — Разойтись! — свирепо наблюдая за затихшими девушками, Питэр мгновение раздумывает, после чего твёрдой походкой движется навстречу к прибывшему. — Что это ты так врываешься? Какое у тебя на то право?! Ни один из вопросов не удивил внимания зеленоглазого. Сипло вздыхая, тот сдерживает заготовленный пыл и без слов направляется вперёд, да только Олсон преграждает тому путь всем своим телом.  — Ты меня не расслышал?!  — Я не собираюсь разговаривать с псиной, мне нужен твой хозяин. — растягивая дрожащую от злобы ухмылку, Роуман отталкивает младшего, чем сразу выводит того из себя.  — Да если я захочу, ты будешь как и Рокантен валяться здесь куском мяса! Не забывай своё место! — рявкнув на оппонента, Питэр сверкая яростным взором, только успевает замахнуться на оппонента, как сознаёт, что выдал одну из главных тайн и вздрагивает, пока Рихтер бровями вскидывая расплывается в надмении.  И только Роуман возжелал вспылить, сорваться на того за все свои стенания и утраченные силы на поиски, как с внутреннего балкона второго этажа наконец слышится голос нужного ему.  — Питэр, оставь его… — возложив ладонь на перила, Билл брови сместив в недоумении оглядывает всполошённый образ и как-то прерывисто вздыхает, словно считал мотив Рихтера и без слов. — Ты зачем заявился?  Всё ещё сверля взором Олсона, мужчина медленно выкашивает вперёд и явно собирается с мыслью, ибо то, что он собирался изъявить, было весьма граничащим с его истинной волей. То и дело сжимая, да разжимая кулаки, он взглядом косится по сторонам в терзаниях, но всё же под конец обращает всё своё внимание лишь на Денбро.  — Если у тебя есть хоть какая-то должность…Возьми меня неё. Я обещаю, что топор войны будет зарыт, и я не сделаю шага против твоей стороны.  — Что ты несёшь? Как ты себе это вообще представляешь?! — оглушая оппонентов нервным смешком, Олсон весь из себя изводится, начав активно жестикулировать руками, пока Уильям молчаливо выслушивал двоих.  — Ты знаешь мою работу, способности моего ума. И ты сам сознаёшь насколько я выгоден для тебя. — не разрывая зрительного контакта с Биллом, мужчина продолжает и улавливает в его мимике нотки осознания и раздумий. — Так давай не будем вскапывать почву для новых причин ненависти и противостояния. Я всецело поддаюсь тебе, но ты позволяешь мне быть рядом с Сандером. Ты и сам понимаешь, что живя под одной крышей с тобой, он попросту изведёт себя без опоры и поддержки. Ты и сам был в таком положении и должен сознавать, насколько сильно это ранит.  Рихтер явно знал на что надавить, чтобы у Билла сердце заходилось в глотке от кипящей крови, кою оно не успевало перекачивать. С трудом вытягивая на лице ледяную маску, Денбро раздумывает мгновение, крепче хватаясь за перила балкона, и без слов, одним слабым кивком зазывает оппонента к себе, вызвав у Олсона ещё большую волну негодования. Благо Роуману до той дела не было и он с позволения стремительно несётся по лестнице в сопровождении темноволосого, и уже было собирался пройти Уильяма, да тот всё же приглушает его пыл.  — Ты будешь проводить с ним не больше одного часа в день, и не думай, что у тебя получится строить за моей спиной козни. Это моя территория, поэтому я вижу и слышу всё, что только пытаются от меня скрыть. — застеленным злобой взором, Билл выжигал подобные глаза на против. — Надеюсь, что твой ум не ослаб с годами и ты будешь поступать по его велению, не совершая ошибок.   Меж ними уже давно миллиарды раскаленных, стальных игл, летящих с неистовой силой. От них не спрятаться, не скрыться за завесой привычной сдержанной холодности, ибо слишком много оба утеряли в этой бесконечной войне. Только несмотря на то, оппоненты понимали, что рано или поздно пора бы устроить и затишье, подобие передышки. Им всем так хотелось хоть на мгновение задышать полной грудью.  И, кажется, что это самое время грядёт на всех парах. Всё благодаря окрепшей силе и смирению Рихтера со своей судьбой. Пусть он будет до конца дней своих волочиться в чужих, грязных ногах, пусть его из раза в раз одёргивают, пинают, но если всё то поможет ему стать опорой для ещё только начавшейся жизни, он был готов. Роуман сам во ступени обратиться, лишь бы дать пройти Каспбраку к заслуженным вершинам и никогда не жить в сожалении.  Он молчаливым кивком Уильяма обдав, вновь порывается с места и благодаря прислуге всё же отыскивает нужную комнату, без всякого спроса и предупреждения проходит и сразу цепляется отчаянным взором за выученный детально образ младшего, что восседал тихонько на самом краю кровати с пустым взором, что направлен был куда-то в высокие окна. Услышав, что дверь позади закрылась, веснушчатый с тяжёлым вздохом всё же обернулся в сторону гостя, но тут же оказался повержен волной негодования и подоспевшим к его ногам Роуманом, во взгляде которого искры счастья наконец засверкали. Сандер в безопасности, цел и невредим, а то было главным. С остальным они станут справляться уже вместе.  — Что ты здесь забыл? Как тебя пустили? — хмуря брови бессознательно, Каспбрак осматривает старшего до мелочей, словно не веря вовсе в его присутствие.  — Я теперь буду здесь всегда, с тобой. Мы больше не разлучимся, я обещаю тебе. — перехватывая маленькие ладошки в свои, Рихтер всячески пытается заглушить шквал эмоций внутри и вытягивает дрожащую улыбку, которой совсем не верит Сандер.  — Такие вещи нельзя обещать, чтобы после не чувствовать себя последним предателем…Хотя куда тебе? Ты уже никогда не получишь моего прощения. Это по твоей вине я здесь! — выдернув руки, Александер тут же отсаживается подальше, тем самым порождая напряжённое молчание меж ними.  Обессиленно опустив голову, Роуман захрипел, жмуря глаза до разноцветных пятен и усаживаясь спиной к кровати. Он заучил всю скверность характера и понимал, что такое предательство ему не будет прощено лишь по одному обещанию. Будучи смиренным к тому, он воскладывает локти на колени и долго раздумывает над следующими словами, явно опасаясь ещё больше оттолкнуть от себя младшего.  — Мы теперь в одной клетке…Я послушал тебя и всех вокруг, принял свою участь низшего звена. Ради тебя я буду служить Денбро, буду делать всё, чтобы оставаться рядом с тобой. — вновь прокрутив то в голове, он издаёт иронический смешок, пока Сандер нехотя но концентрирует своё внимание на собеседнике.  — А если он попросит какие-то секреты всех этих ваших дел? Ты что сдашь ему это?! — Все наши дела и без того рухнули. Так пусть сметается в клочья последнее. Для меня теперь важен только твой покой и будущее. — твёрдо ответил на возмущения он. — Пускай мы с тобой никогда не были друзьями, часто ссорились. Пусть я не заслужу твоего уважения, прощения…Ничто уже не заставит меня злиться на тебя в ответ или поступать таким образом вновь. И я сожалею о тех словах…Как оказалось, я был не прав. Во всех сложностях, горе и упадке сил именно ты важен мне больше всего. Я хочу, чтобы ты был рядом, и у меня всегда была возможность помогать тебе, защищать и направлять к верной тропе. Поэтому, просто знай, что несмотря ни на что, я докажу тебе верность моих слов и мы обязательно справимся со всем, что только не взвалится на наши головы.  Речь его тянулась и доходила до остывшего ранее сердца, только плодов своих та будто и не несла. Каспбрак глазами раскрасневшимися сверкает холодно в сторону Рихтера и слова ответного дать не решается. Гложет что-то, наверняка, засевшая во самую глубь обида, но та как иная была оправдана. И если бы ранее Роуман на эмоции перешёл, отрёкся бы на какое-то время в ответ, то сейчас он лишь покорно кивает в знак понимания и разделяет щемящее чувство грядущей неволи с младшим.  А в это время в кабинете так и не стихал шум, поднятый Олсоном ещё с коридора. Всё-таки он был ещё до жути падок на яркое проявление своих чувств, что в данный момент равнялись негодованию и гневу.  — Как у тебя вообще мозгов хватило на то, чтобы пристроить сюда эту змею?! Ты же сам при мне заявлял, что в твоих планах разделить этих двоих. Я смирился с присутствием гадёныша под этой крышей, но Рихтера я самолично изведу от сюда, я клянусь тебе! — грозя пальцем, Олсон сквозь зубы выпаляет яростно, пока Денбро проявлял себя излишне спокойно.  — Рихтер куда разумнее тебя и не осмелился бы промышлять неладное, когда от одного моего слова зависит жизнь Каспбрака. Пусть будет по его воле, но я тоже выжму из того выгоду для себя.  Равнодушно оглядывая раскрасневшееся лицо напарника и его тяжело вздымающуюся грудь, Уильям чуть губы поджавнаправляется к своему креслу, следом буквально падая в то от необъяснимой усталости и прикрывает глаза. Абстрагировался от ещё более разгоревшегося пыла со стороны.  — Нет…Это немыслимо. Я понимал всё, что ты решал делать своими руками, но в этом вопросе решать явно не тебе, ибо на кону не только твоё бессмысленное существование! — рявкнув в сторону смиренного, Олсон с места порывается, но останавливается от дверей от голоса позади.  — Ты место своё забыл кажется…Здесь все вопросы решаю только я, ибо это поместье, деньги, авторитет - всё принадлежит лишь мне. — расплываясь в нездоровом оскале, Денбро тихо смеётся, но быстро смолкает, дополняя. — Тявкнешь ещё раз о своей силе или приблизишься хоть на метр к Рихтеру…Самолично задушу и направлю к Рокантен.  В тот миг они и разорвали своё партнёрство. Обернувшись чертями, что упираются рогами в плоть друг друга, они подтолкнули друг друга к той самой пропасти, где сознаёшь, что она станется для тебя последней.   

18 июля 2043

  Всему однажды настаёт конец и дню, и ночи, зиме и весне, злу и даже добру. Неизвестным останется лишь одно - где станемся все мы по концу своих путей. Наше будущее то мираж некой книги, к коей всё тянешь свои руки в поиске ответа, но та отдаляется от тебя, выжидая смиренно ждать своей участи. Одно лишь будет век приближено без твоей на то воли - прошлое. Все подлые деяния, ложь, провалы, несправедливость, разбитые тобой сердца, всё бредёт кандалами тяжкими, как напоминание о горьком опыте, во имя того, чтобы не вершил ты боле подобного.  В идущие не спеша дни всё дурное также ступало след, во всю о себе заявляло. Например, в проявившейся первой седине на волосах, впалых морщинах, спустившихся мешках под потухшими глазами. Молодость угасала с каждым днём и той на смену приходила непосильная тяжесть зрелости. Боле всего, то можно было узреть в Уильяме, что не щадил себя все эти годы и наконец стал получать отпор от своего собственного тела. Особенно в этот год ему становилось всё хуже, пока он просто не обратился в посмешище: без конца спотыкался на ровных местах, боролся с ужасным тремором в руках, падал на колени, прикладывался к стене, что-то ворчал на витающую над ним прислугу. Из блистательного божества, вернувшего свою власть, он превратился в обросшего, едва располневшего пьяницу, кой не наблюдал больше в себе ни воли, ни сил, чтобы сопротивляться течению и вершить дела всего преступного мира. И поделом ему, ведь так он наконец начал думать, когда заплывшее сознание вышвырнуло осколки в его раздутого эго.  И пока он всё чаще стал отсиживаться в своей комнате, размышляя над конечностью пройденного пути, две его вспомогательных руки так и не обрели покоя. Олсон слишком уж поддался неге торжества, так и не заметив, как Роуман всего за два года смог внедриться в разум Денбро вновь, благодаря сдаче некоторых личных дел и скрытых чужому глазу тактик по ведению дел. Два года, а он уже смог взобраться на шаткий пьедестал Питэра, начав деление того с ним. А темноволосому и ничего не оставалось, как себя изводить, да на нервы Уильяму действовать, ведь в поистине серьёзных работах он ничего и не смыслил. Раз за разом претерпевая провал, мужчина так вовсе упустил свой единственный золотой билет в этой жизни, скатившись от должности правой руки, к простому руководителю отрядов. Его умелое властвование над рассудком Билла иссякло, а кроме выстраивания тактик и боя в нём ничего и не было.  Так и начался вновь век Рихтера, кой всего год назад скрыто от всех пошёл врозь наказам Уильяма, и также сознавая свои годы, стал всё больше усилий вкладывать на иную сторону. Та явно была хорошо подготовлена за минувшие десять лет и была готова начинать новую, прописанную ему изначально жизнь. И возглавлял иной берег девятнадцатилетний Сандер.  С иссякшим сроком тот подобну дорогому вину из лимитированной коллекции, стойко выдержал свой срок и стал всё боле лишь одним видом своим давать гарантии на лучшие исходы. Он до ужаса высокомерен, холоден как лёд, печален и удовольствие зрил лишь в удовлетворении скопленной злобы, да игре на пианино. Александер неутомим, мрачен, как скука, полон истеричных фантазий о жизни вольной и лишён способности чувствовать что-либо хорошее. Идеал главы в глазах Рихтера, кой повидал не мало эпох. Под руководством верного наставника юноша вырос утонченным и собранным. Он подобен прочному сплаву аристократизма и магнетизма, что помог очаровать собой некоторое количество сторонних группировок, кои не позабыли натуры Каспбраков. От того во их глазах, тот был подобен сошедшему с Олимпа спасителю и божеству. На каждом из торжеств, они стервятниками кружили вокруг цветущей молодости, да никак насытиться не могли одним его видом, да блаженным голосом и речью. Александер был воистину красив: шелковистые волосы шоколадного оттенка, медные глаза с едва заметными вкрапинками изумруда, пухлые губы и веснушчатая кожа, что боле напоминала по цвету топлёное молоко. Здоров, хорош собой, спортивен, он поражал не только этим.  Не позабыв привитой отцом любви к чтению, Сандер за минувшие годы собрал в голове своей библиотеку, коя помогала ему вести беспрерывные диалоги на темы, что чаровали собеседников и вынуждали тех позабыть о времени, лишь бы парень продолжал свой рассказ. Покой и контроль кипящих котлом эмоций он выискал в спорте, а вот дабы излить всё скопленное на душе, Каспбрак прибегал к игре на пианино. Золотые кисти рук всегда создавали искусство. Его пальцы сильные, суставы гнутся в разные стороны, изломанные в вечном желании выразить невысказанное жестами. Так и рождались произведения, что разбили немало душ на светских вечерах. Гений в своём деле.  Только мало кто мог представить, что творящееся в этой светлой голове, однажды поможет удержаться ей на плаву и не замарать безупречное лицо, несмотря ни на что. Всё же змеиные черты матери преобладали в нём, да так завладели нутром, что придерживаясь чётких наставлений Рихтера, всего за год Сандеру удалось собрать в подполье порядка двадцати крупных союзников, при этом не имея на своих руках ничего, кроме целей и острого ума. Назначая встречи в поздний час ночи, Каспбрак тайком с наставником покидал поместье и направлялся в давно заброшенное поместье Уэйн, где когда-то он мечтал проводить беззаботные дни в семейном кругу, но по итогу запятнал стены того мерзкими делами преступного мира. Как на его руку выпал упадок сил Уильяма и его давние, но так и не розданные долги. Собрав имеющуюся картину воедино, тот мог умело вести за собой бедные умы, в коих не было ничего кроме жажды отмщения и восстановления нарушенного порядка. Где-то вдали начало озаряться его время.   

***

  В просторных, светлых коридорах во всю протекала жизнь: одна часть прислуги из стороны в сторону металась распределяя обязанности на вечер, вторая мчалась на уборку столовой после плотного обеда, а средь них Рихтер, что недавно покинул комнату Уильяма и уже прошёл к дверям Каспбрака. Внутри светло и тихо, слышно было лишь перебор клавиш на клавиатуре и сквозняк, от которого свистели окна. На удивление всего города, летний месяц радовал всех своей прохладой и трепетал нервы буйными порывами ветра.  — Ты смотрел документы, что я направил тебе? — застав младшего, как раз за работой, Рихтер тяжело вздыхает после минувшей беготни и присаживается на кровать.  — Смотрю и уже пишу ответ. Все их промыслы - полный бред. Если они и собираются заработать на этом, то флаг в руки. — манерно зачесав густые пряди волос назад, веснушчатый облокачивается на спинку стула и метает взор на ошеломлённого Рихтера, тут же ловя с подобного вида неугомонный смех.  — Эти люди тебя мудрее в разы и при управлении твоего отца те вершили с ним прибыльные сделки! — размахивая рукой в попытке выразить масштаб описанного, Роуман явно придается своему недоумению, пока в глазах напротив тот боле был похож на объект смеха.  Только после, Сандер студит пыл и смолкает, расплываясь в сиплом вздохе и кривизне губ.  — Отец, отец, отец…Ты его из меня не сделаешь, смирись. Ему было плевать на риски, вот он и действовал то тут, то там, пока не прилетит по голове. — выпалив сквозь стиснутые зубы, шатен  глаза в закат уводя, вновь обращается к монитору. — Я же более предусмотрителен и сразу вижу неладное. Так что и не пытайся втянуть меня во всю эту муть.  Мгновение Роуман ёжится от неверия в слова Сандера, но после замирает, переваривая услышанное. — Ты лучше мне расскажи как там Денбро? Живой?  — Да, но сегодня никуда не собирается. Вчера он рухнул прямо на важной встрече…Не знаю что это, но врачей он запугал, чтобы не распространяли ничего о состоянии его здоровья. — выдавал он то сквозь стиснутые зубы, ведь прошлые умозаключения младшего твёрдо засели в мыслях. — Скорее всего сегодня не получится устроить сбор.  — Это ещё от чего? Я не собираюсь высиживать на одном месте, лишь из-за калеки через три двери от меня. — резко обернувшись к Рихтеру, шатен сверкает яростным взором и с трудом сдерживает себя, дабы не перейти на повышенные тона.  — Ты желаешь, чтобы мы себя не дай бог выдали? Не забывай пожалуйста об Олсоне, что так и слоняется из стороны в сторону и разнюхивая наши дела.  — Тоже мне проблема. Ему давно пора голову прострелить, да зарыть, чтобы боле не высовывался.  — Как у тебя всё чудно. Ступай и выстрели, покажи свои умения!  Каспбрак взгляд твёрдый заостряет на старшем, словно уже представляя, как вспарывает тому кожу тупым ножом за излишнюю строптивость, но за место того юноша лишь ударяет кулаками по столу, чтобы скопившийся пар выпустить и оборачивается к оппоненту спиной.  — Ступай прочь, вообще не желаю вести с тобой разговора.  Его излишнее высокомерие никогда не было неоправданно. Родившись в лучах славы от двух влиятельных личностей, парень с детства был до последнего сантиметра вылизан полыхающими в обожании языками всего высшего света. Ни на минуту не оставшись без внимания, с привитым отроду самоуважением и знанием своего места, Сандер окунулся в игру «главного героя», что в эпицентре истории восстаёт, да вседозволенностью преобладает. Только с годами детская забава стала медленно перерастать в болезнь, коя новыми отростками порождала и пагубное в нём: трусость, приводящая к панике, бездействию ума, ужасная манипулятивность, подкреплённая необъяснимым чувством того, что все вокруг должны ему за малейшие провинности, и наконец, поражающая, неугомонная вспыльчивость на всё вокруг да без причин. Как бы Роуман не пытался обуздать пожирающего нутро юноши зверя, всякие попытки терпели поражение. С каждым годом становилось всё сложнее, пока в один из дней, во время очередного импульсивного скачка раздутого эго, он не сознал, что с самим Денбро было куда проще некогда справляться, нежели с Каспбраком.  Смев выказать всполыхнувшую злобу лишь напыщенным видом, Рихтер быстро встаёт с места и направляется ко входу, но на половине пути стопориться, когда на память приходит несказанное.  — К слову, Денбро попросил тебя ближе к вечеру зайти к нему.  — Что? — выдал слишком резко и ломано от вцепившегося в разум шока Сандер. — Ему не хватает моего приветствия в коридоре и натянутой улыбки на мероприятиях?  — Это ты спроси лично у него, ты же так бесстрашен. Тем более…Он не больше, чем калека через три двери от тебя. — расплывшись в язвительной ухмылке, Рихтер едким тоном предложение выказывает и вслед покидает комнату. Он знал, что несмотря на всю демонстративную вальяжность Александер не отличался как таковым пылом, что кишил когда-то в его родителях. Как бы Рихтер не старался, но в восставших вокруг них реалях и впрямь было тяжко воспитать младшего достойным образом. Только и вложив в того всевозможные усилия, мужчина словно горохом во стену бросался, так и не добившись пожинания лучших плодов. И пока для всех Сандер, казалось бы, должен был быть подобием своих родителей, столь сильным, волевым, бесстрашным, на деле тот боле того девятилетнего ребёнка из себя и не представлял.  С момента как Роуман оставил его наедине с мыслью, шатен так и не обрёл покоя. Позабыв о ответном письме и важных бумагах, что ждали своего рассмотрения, Каспбрак из стороны в сторону расхаживая, изучил каждый миллиметр просторной комнаты, что по сей день оставалась для него тюрьмой. И пусть огонь ненависти меж ним с Уильямом успел снизить обороты, тот детский страх перемешанный с яростью по-прежнему терзал юношу изнутри. Их чувства к друг другу стали балансировать на грани удушья ни с чем не сравнимого и затихшего как никогда яростного шторма. Александер хоть и сознавал, что его жизни ничего не угрожает, ведь состояние старшего в последние дни стремительно шло к полу смертному и он попросту не имел сил на противостояние, но шанс оказаться раскрытым в вершившихся за спиной делах, иль статься жертвой одного из его приступов, так вовсе выбивал из колеи.  Проведя с тем наедине некоторое время, Сандер сам того не заметив, пальцами расчесал оголённый участок ключиц от накатывающего к глотке напряжения. Нервозно постукивая стеклянными ободками зубов, он выбивал неровный такт, подобие отсчёта, пока покидал комнату и направлялся на нежеланную встречу. Не в силах даже на мгновение предположить сути разговора, тот глубоко вздыхает в попытках унять тревожность, сжимает фаланги пальц до характерного хруста и вновь поддаётся самой дурной из всевозможных привычек - кусанию губ. Если бы незнания об уходе за собой, те у парня давно стались бы съедены в мясо. И сколько не пытайся он глушить безобразного чувства, то всегда находило удобный момент дабы взять власть над рассудком и выбивать шатена из привычного ритма.  По крайней мере, сейчас оно было оправдано, ведь только пройдя в комнату с дрожащей маской высокомерия, глаза ужасаются воссозданному вокруг кавардаку из бумаг, грязных вещей и пластин от таблеток. Ныне и без того угнетающие стены боле напоминали больницу от впитавшихся во них запаха лекарств.  — Денбро? — оглянувшись по сторонам и не до конца привыкнув к полумраку от задвинутых штор, парень напряжённо выдыхает и сразу направляется к окну, делая всё возможное, чтобы запустить в комнату свежий воздух и свет.  В этот момент с кровати начинает доносится тихий, болезненный хрип. Он почти не вставал с постели минувшую неделю, от того малейшее телодвижение обращалось подобием адской агонии. Залежавшиеся в одном положении кости сзвонким хрустом возвращались в исходное положение, пока их хозяин всеми силами старался изобразить из себя здорового и предстать пред гостем достойно.  — Так быстро наступил вечер? — в попытках вернуть себе зрение, Уильям глаза старательно растирает от пелены губящего дрёма и наконец поднимается на ноги.  — Не поверишь, но ты неделю с комнаты не выходил. Мы уже было думали ты нас покинул. — без доли сожаления во взгляде, веснушчатый руки на груди устало складывает и едва кривится в лице. — Ты меня звал. В чём дело?  Глаза Денбро метнулись вправо, как если бы он попытался что-то вспомнить, что вызвало ноту напряжения в мускулах лица. Осознание. Мужчина медленно вернул ему взгляд и слабо кивая, направился к столу.  — Да…Мы давно не говорили с тобой наедине. Я не предпринимал попыток лишь потому, что знал о твоих чувствах и не хотел беспокоить их понапрасну. — с трудом добравшись до стула, Билл располагается на том и почти сразу поджимает губы от ощущения нехватки сил. — Но сейчас тебе уже девятнадцать, ты совершаешь большие успехи в учениях и переговорах с людьми на вечерах. Мне кажется, что теперь, мы могли бы найти что-то единое друг с другом, пока ты смог смириться с минувшим.  — Смирился? — часто заморгав, юноша вскидывает бровями в ошеломлённой гримасе. — Я знал, что особого понимания людских чувств в тебе нет, но как с этим можно было смириться? — Разве удавалась кому-то изменить ту судьбу что ему уготована? Нам всем приходиться подчинится той, даже если ты Каспбрак. Каждому предначертана своя дорога и мне казалось, что ты давно осознал то.  — Быть может ты и прав, но всё тобой сказанное поверхностно. Нельзя совершать непоправимое зло человеку, а после списывать то на судьбу. — возразил кареглазый. — Да и тем более…На твоём пути был пример человека, который боролся с судьбой до самого конца.  — Сандер…Не следует возражать мне, противиться. Если ты смиришься с утраченным и покорно примешь всё, что я могу предложить тебе сейчас, то перед тобой откроются двери райского сада, а если же твой ответ останется прежним, то и не познаешь никогда покоя. — вскользь замечая расчёсанный участок кожи у парня, Уильям выдаёт надменную ухмылку. — А он тебе как никому иному необходим. — Всё потому что ты лишил его меня когда-то, а теперь все минувшие десять лет пытаешься откупаться чем попало. Что же Ваше сиятельство предложит мне на этот раз?  — Высшую должность. Я предлагаю тебе быть лицом моей мафии, представлять меня на сделках и переговорах и поддерживать мой авторитет, от которого зависит и твоя «роскошная» жизнь. В последнее время многие из сторон ведут себя подозрительно, словно сторонятся меня, хотя за мной в плане общих дел греха нет.  У Сандера в этот миг сердце к глотке заходится от страха, ибо он в отличии от Билла знал, что тот самый «грех» о котором он толковал, возлагал на плечах самого парня. Крепче прижимая руки груди, дабы не дать оппоненту увидеть охватившей его дрожи, веснушчатый невозмутимый вид строит, да брови слегка хмурит.  — Ты это сейчас серьёзно? Мне нужно будет возвращать тебе авторитет?  — Так ты сможешь забирать малый процент от выполненных успешно работ себе, да и при том…Не об этом ли мечтает Рихтер? — вопросительно изогнув одну из бровей, Денбро смеётся приглушённо, пока младший в непонимании от ситуации растворяется. — Он и вправду воспитывал тебя по чёткому представлению, идеалу…И он весьма не дурен. Поэтому, если ты примешь моё предложение и поднимешь ответный белый флаг, то с твоей репутацией и всем имеющимся у меня мы сможем достичь большей вершины, нежели все предыдущие представители преступного сообщества вместе взятые. Я желал воплотить это один, но в который раз убедился, что Каспбраков любят больше…Поэтому, твои чары здесь как никогда будут кстати.  Страх свирепо выжигал всё внутри, но позволить просочиться тому наружу Александер не мог. Да и представить себе, как Денбро узнал о его жизни в ночи, тоже не мог. Мысли налепливалась одна на другую в попытке разъяснить всё и сразу, дабы выглядеть максимально смиренно и не подавать лишних нот в мимике.  — Интересно конечно, как ты решился на подобное безумство, но я рассмотрю это предложение и выкажу ответ позже. — выдав то без особой заинтересованности, Каспбрак надменно осматривает чрезмерно спокойный лик Уильяма и направляется к дверям.  — Ты же ничего от меня не скрываешь? — голос позади хриплый, совсем монотонный и Сандер от того всю жизнь свою пред глазами в моменте наблюдает, словно то напоследок.  А у Денбро взор в его спину сосредоточенный, выжидающий, словно вот вот и пагубная весть сломит его, разрушит намеченные планы и выстроенное вновь доверие к людям.  — Свою ненависть…И то лишь для того, чтобы нам хоть как-то существовать под одной крышей. — цедя отрывисто, веснушчатый не оборачиваясь вовсе отрезает всякие лишние думы и обозлённо покидает мрачные стены. Уильям же так и оставил задумчивый взор на дверях. Но и вправду читалось в том нечто страдальческое, будто и сам он не желал верить во нечто иное, скрытное от него. Для любого в тяжесть оставаться в неведении, особенно, когда на кону тех замысловатых дел стояла чья-то жизнь. Последний круг войны. И пока мысль его ширилась, оглушала, из-за плотной ширмы у гардероба появляется высокая, мрачная фигура. Веки его сощурились, он улыбке злорадной предался и налегке зашагал в сторону напарника. Он знал, что задумка его воплотиться. — Я всегда видел в Александере нервозность и слабость, но сейчас та проявила себя пуще прежнего. Не кажется ли тебе это? — новая деталь и волчок рассуждений в мыслях Денбро закручивается со страшной силой, а Олсон губы поджимает и горделиво вскидывает подбородок, направляя взор на дверь. — Он бросил тебе пыль в глаза, лишил взора. Так он ответил на твою доброту…Но не беспокойся, я докажу тебе его предательство и в конце этой истории останутся только сильнейшие – мы. Уильям взгляд на него переводит медленно, вбирает в лёгкие как можно больше воздуха, как бы подготавливаясь к ответу, но иссохшие губы бессвязно зашевелились, но ни звука из них не вырвалось. Его мысль и осознание того, что всё это ещё не конец, были слишком громкими. — Мы вернёмся к истокам, чтобы обрести себя вновь и спасти от той участи, что сулит нам оставленное. — воскладывая ладонь на плечо Денбро, темноволосый улыбку отвратную шире тянет и кивком оканчивает свою мысль. Ставит точку в оставленном открытым Уильяме вопросом. Сандеру же только предстояло новый ход начать. Прометнувшись сквозь знакомый путь, шатен врывается в комнату к Рихтеру, вынуждая того невольно вздрогнуть от испуга. Тот будто ураган злостный, только появившись, сразу стал сметать всё на пути. — Ты знал об этом?! — яростно выпаляя, Каспбрак воскладывает руки на бока, но видя явное смятение в лице напротив, тот нервно усмехается. — Денбро стал подозревать меня, спросил не веду ли я дел за его спиной! Что-то вздрагивает внутри Роумана, но притом он успевает сохранить самообладание. С характерным жестом руки, мужчина пытается заставить и оппонента взять себя в руки, пока сам он пытается собраться с мыслью, но безуспшно. — Знаешь, что самое интересное? Он предложил мне стать его представителем, вершить его тупорылые дела от моего лица! Что теперь мы будем делать? Мы только восстановили несколько группировок в положении!  — Я не понимаю как это вообще могло произойти…Но видимо нам придётся сдать назад. —устало втягивая носом воздух, мужчина ощущает, как волнение отдаётся болью в голове, вынуждая начать потирать переносицу. — Ты что издеваешься надо мной?! Я по твоему велению трачу свою жизнь на эти преступные разборки, наконец начинаю добиваться успеха, а ты говоришь сдавать назад?! — кровь хлынула к золотистому лику, пока Александер угрожающе надвинулся на старшего с занесённой ладонью, словно вот вот и тот готов был сорваться на кулаки.  — Если ты хочешь остаться в живых, то да! Иногда, чтобы добиться цели, надо сделать шаг назад. Это не будет считаться поражением. Просто некоторые двери открываются на себя. Глубоко задышав, Сандер на мгновение опускает руки да возносит взор к небу, словно пытаясь принять пропасть разразившуюся перед его ногами, но не выходит. Дрожащие веки горько закрываются, но после с яростным рыком парень обращается к столу Рихтера, что весь уложен был документами, и сметает те в гневе во разные стороны. Оставшаяся в углу кружка быстро оказывается в руках шатена и следом летит в стену, разбиваясь с звонким грохотом на множество осколков. Гнев, страх и прочие отвратительные раздражения мешаются в нём в одну вязкую, гнилую спесь, что неукротима была, даже Роуманом, что беспокойно метался вслед за младшим и что-то пытался донести до него. Гнев застилал всякие чувства. Каспбрак пылок в этот момент, тороплив, безумен и всё от жуткого осознания, что всё вокруг не его, не на своих местах. Не в таких реалиях он вынужден был проживать, от того и носился по комнате смерчем кромсая всё, что только попадало ему на взгляд: разрывались документы, книги, сметалось постельное, единственный хлипкий стул и тот оказался разбит о стену, ободрал ту.  Мир о котором он мечтал, оказался подобием войны, а на войне никогда не будет покоя.  

***

  Затянулись круговороты ужаса и мрака. В незнании себя, своего места и предназначения, все утеряли всяку веру и устойчивость во мире, отчаялись в мучениях язв. Они в животных обратясьсорвались на брань, уничтожение самих себя. Облекая душу вязкой спесью, затаились все в преддверии бури. Внезапное, страшное пробуждение. Как мерзкий вор расхищает имущество спящего, так мрачный день суда расхищает всё накопленное в греховной жизни на земле. С принятым предложением, во имя сокрытия истины, пошёл звонкий отсчёт. Заняв чужое, шаткое место, что никогда не пребывало в истинных мечтаниях, всего за месяц удалось смести настроенные капканы и вновь даровать мафии Денбро былой авторитет. Замкнутый круг, что стал изнурять. Но вдобавок к тому, у каждого за спиной свои черти. Пока Олсон крысой метался из угла в угол, за малейшие крошки хватался, дабы вынудить Денбро покончить с прошлым, оборвать гниющие нити судьбы и вернуть ему почётное место, иная сторона вела игру сложнее. Проводя открытые переговоры в присутствии самого Уильяма, юный представитель вынужден был играть совершенно чужую, выдуманную роль, а следом в тёмную ночь тайком выбираться с сорванной маской и твердить растущей по численности стороне о ином, принятом варианте. Средь ободранных, каменных стен, в плесени, зарослях, что сочились чрез выбитые окна, Каспбрак восставал пред рассевшимися по шатким стульям союзниками. Щёлкая суставами пальцев, юноша из стороны в сторону расхаживал молчаливо, терзал всех скопленными внутри чувствами, передавал свой настрой. — Мы месяц играем по его правилам, продолжаем отдавать бешенные проценты с проведённых сделок. До какого момента нам придётся терпеть подобное отношение к себе? — с сиплым вздохом один из мужчин всё же подаёт голос, заставляя Каспбрака с виноватым взором тут же обернуться. — Всё вернулось к началу, когда всё наше сообщество распадалось и впрямь было проще покинуть Нью-Йорк нежели до конца дней сидеть на цепи калеки. — удручённый голос поддерживает позицию вслед. — Он засиделся на этом шатком месте. Всё раскачиваем его из стороны в сторону, а по итогу добились лишь того, что он Вас назначил доверенным лицом. Где гарантии, что получив большую силу, чем прежде, он не избавиться от Вас? — Не осмелиться, да и сил не хватит на подобное, поэтому не несите чуши и не призывайте бед! — сорвавшись на сторонников, шатен руки сложенные за спиной в замок сжимает до дрожи. — Я сам не рад прославлять его, пока за моей спиной разрастается грязь! Но нам нужно время…Я не желаю бездумно нестись на него с пистолетом, иначе чем я буду отличен от него? Если и решаем свергать его власть, то нужны основания, тщательная подготовка и силы. — Александер, мы к Вам взываем, прислушайтесь к тем, кто повидал не мало смен глав. Всё стремительно идёт к краху, если мы желаем выйти из этого мрака победителями, то нужно ударять первыми, пока Уильям не набрал сил от не менее умалишённого Олсона, а сторонники не покинули преступное сообщество. Даже если Ваш разум не готов окунать руки в кровь, можно найти более гуманные способы изгнать Денбро из наших кругов. Подумайте над этим, пока не началась буря.  Наконец они сознали одну из истинных причин излишней медлительности в вопросе. Он никогда не был готов существовать в реалях, где так легко, как на словах, люди стирали друг друга со свету. Даже прознав в детстве о мире вокруг, Каспбрак боле боялся подобных ситуаций, где ему пришлось бы взять в руки оружие, нежели незаконных сделок и кровавых денег. Шаткая нервная система не выдержала бы подобного, от того за все минувшие десять лет и год активного участия в преступности, Сандер ни разу не обагрил себя чужой кровью. Даже безграничная ненависть к Биллу не могла заставить его переступить выстроенной грани. Из раза в раз, как он пытался настроить себя на мысль диктованную со стороны, он на тропу тревоги и отвратного нервоза ступал. Нельзя того отрицать, он обернулся злобным, взлохмаченным псом, что не познал и луча света, что кишил изнутри бурлящей во пламе желчью, да только несмотря на то не мог он откусить руки бесщадно, что некогда протягивала тому хлеб. Каспбрак лишь несчастными, полумёртвыми глазами на него взглянет и увидит некогда былого человека, что претерпевал все муки Ада вместе со всеми. Необъяснимая по отношению к нему человечность застилала разум. — Дайте этому всему время. Быть может поднявшая буря и сметёт его. — отяжелено выдыхая, шатен взгляд к ногам роняет в думе. — Как известно, все, кого безрассудный дух побуждает считывать себя божеством, думают, что обладают силой высшей, но под ногами у них нет твёрдого основания, а всё, что прорастает без фундамента…Обречено упасть.  Главы скашивают взгляды друг на друга и сознают, что младший прав. Быть может их пыл здесь и впрямь неуместен. Только претерпевать царство мнимого божества было невыносимо. Их заседание окончилось, так и не обретя итога вновь. Им всем придётся вновь чрез рвотные позывы нацепить маски смирения, да внутренним вопросом терзаться: «Почему так несправедливо?».   И Сандер, что оставался в мрачных стенах до ухода последнего из глав, то сознавая, не находил себе покоя. Не желая пока возвращаться в поместье, парень достаёт телефон, дабы оповестить о своей задержке Рихтера, но после направленных пяти звонков и ни одного ответа, нутро всколыхнулось куда больше прежнего, порождая дурное предчувствие. Ещё минуту, юноша замерев на месте, сверлил взглядом контакт наставника, да ощущал как от нервов к глотке ком едкий подпирал. С тихим рыком он фыркает в сторону и закладывая телефон обратно в карман, несётся к выходу. За Роуманом была привычка не сразу слышать свой телефон, но в поставленной ситуации, то было просто неприемлемо.  Затушив на своём пути ненавистные по запаху свечи, Каспбрак закидывает на плечо сумку и устремляя взгляд в пол, впадает в мысль. Да столь велико сталось рассуждение его, что выйдя на порог и закрыв двери, юноша и не заметил две мрачные фигуры за своей спиной. Лишь обернувшись к тем и передрагивая от испуга, шатен тут же застывает от ужаса, когда привыкшее ко тьме зрение наблюдает перед собой Уильяма и Питэра. Лик первого не исказила ни одна эмоция, в то время как Олсон всем нутром ликовал и даже не пытался скрыть широкого, победного оскала. — Подойди…— ровным голосом изъявил Денбро, но видя бездействие младшего, тот повышает тон. — Подойди сюда! Не успев толком сознать произошедшего, Александер сжимается от выкрика, и медленно ступает вперёд. Оказавшись пред главой, юноша сперва не смел поднимать на того взора, но в ту же секунду на его щёку приходится яростный удар, что вынуждает вскинуть широко распахнутый взгляд на разъярённый лик Уильяма. — Ты в роль главы заигрался?! Позабыл своё место и кто такой?! — склонившись ближе к лицу младшего, мужчины сквозь зубы яростно выпаляет, да вслед хватает того за горло дрожащей рукой. — Запомни раз и навсегда…Я нахожусь свыше, слежу за каждым твоим шагом, слышу каждое из твоих слов, и ты никогда не сможешь прыгнуть выше моего уровня!  Рывком отбрасывая Каспбрака, тот равновесие не удерживая падает на землю к ногам старшего, пока лице его проступает твёрдая маска отрешённости и слёзы. Уильям ступает ближе и сверкает пылающим от злобы взором. — Твой храбрый отец, мать воительница, все пытались меня сломать, свергнуть с нужного пути и никто не получил своё! Так мир устроен, что побеждает лишь сильнейший, а в нынешних реалях самый озлобленный, преисполненный в своём познании…У тебя силёнок, да духу не хватит на подобное! Ты ничтожество. Всё, что у тебя есть – это жизнь. И она мной отмерена тебе, помни об этом. Это я сохранил тебе эту дрянную жизнь, значит и заберу ту когда вздумается. Свирепо осматривая содрогающегося на земле юношу, мужчина ощущает, что истратил слишком много сил. От того дрожь в конечностях стала ужасно одолевать и ноги его на мгновение покосилось, но он устоял. Денбро знал, что не сможет простить ему это предательство. Так забавно и вместе с тем непредсказуемо больно ему было осознавать, что вся его борьба с животным нутром во имя последней капли человечности оказалась тщетной. Настолько бессмысленной, что сейчас впору оставалось лишь только рассмеяться заливисто, да так, чтобы то следом в плачь неугомонный обратилось.  Он в который раз ощущал, как разум подводит его от нанесённого удара. Мелькающие пред глазами картины рокового дня сулили ужасное и закрепляли лишь одну мысль: оставленный по доброте душевной враг рано иль поздно настигнет. Так от чего было медлить с тем и позволять подобну наглость? Тут подоспел и демон считывающий мысли позади. Он явно будто чуял нарастающее напряжение и видел каждую из пошедших по сознанью трещин. Сокрыто пистолет достав из внутреннего кармана пиджака, Олсон вплотную к своему владыке становится, закладывает оружие в неуправляемые ладони и те принимают сей ключ к концу. Усилив хватку, Денбро с бесстрашием направляет оружие на младшего. Тот же только задушено взвыть от страха и может в этот момент, вслед за тем бледнея и едва дёргая головой в неверии. Для Уильяма же всё было тщетно. Он забылся, и выход стал зрить лишь во том, чтоб пустить пулю в висок, только бы больше не думать о том, что его последняя надежда, вера, так сильно сокрушила его. Он проиграл. — Погляди, кто превратил тебя в ничтожество. — Олсон к уху хозяина льнёт, да нашёптывает зловеще, кует рассудок сцепленный со его цепей вновь. — Ты так пристрастился к этому выдуманному миру, что изо дня в день выворачивает тебя наизнанку. Ты позволил ему проникнуть в твою душу, увидеть свою светлую сторону, а он протоптался по ней, оставляя грязные следы предательства. Ты бежал к нему навстречу раскинув руки, а он остриями вонзился и унижал перед всеми… Речь Питэра монотонная, цементом разгорячённым проникает под кожу, берёт полный контроль над мыслью, рассудком. Палец Уильяма опускается на курок, а Сандер всеми силами старался сдержать поток слёз, но выходило паршиво. Неверие и тревога овладевали телом, пробивали разрядами колкими до дрожи. В ужасе уставившись на дуло пистолета, тот цепенел всё боле с каждой секундой. — Глаза его подёрнулись пеленой жажды власти. Он от тебя отказался. Откажись и ты от него. Поступай с человеком так, как он поступает с тобой, и тогда всё станет на свои места и всё будет прекрасно. Сделай это и твой триумф станет вечен. — возложив ладонь на плечо Билла, да вцепившись в то мёртвой хваткой, Олсон взором безумным следил за пальцами старшего и уже молча, лишь шевеля губами твердил свой призыв. — Денбро! — разразившийся вопль заставил каждого шелохнуться. Сквозь потёмки и заросли Рихтер выбежал ко входу и тут же набросился на противника, вырывая с его рук пистолет, в кой тот так отчаянно вцепился. Билл ни слова не смолвил, лишь взгляд животный к оппоненту приковал, да крепче схватился за оружие.  — Что ты творишь?! Весь преступный мир проявляет к тебе уважение лишь из-за сохранённой жизни Сандера! — одной рукой удерживая пистолет дулом вниз, второй Роуман со всей злобой хватает Уильяма за шиворот и вынуждает направить взор на Каспбрака. — Гляди! Вот твоя власть, твой золотой билет, твоя сила! Всё держится только на нём одном, и если ты не дай Бог покончишь с ним, то падёшь вслед за ним! Сладив Денбро под себя, мужчина тяжело дыша опускает взгляд на их руки и подмечает, как хватка оппонента смягчается. Мгновение и Роуман полностью вырывает пистолет, вслед за чем направляя впивающийся взор на Олсона, пока Билл по-прежнему глаз не отрывал от юноши на земле, что никак не мог прийти в себя, почти не дыша тот с отчаянием пытался выискать в лице напротив хоть грамм осознания, но без проку. Уильям уже никогда не будет совладать с собой. Он никогда не будет здоров.  Уже в следующую секунду всякая сила покидает его и ноги Билла подкашиваются вновь. Откинувший смятение и страх Питэр подоспевает на помощь и подхватывая обмякшее тело под руки, начинает медленно вести то прочь с места столкновения, всё также удерживая на себе грызущий взгляд Роумана. Лишь до машины добравшись, вогрузив туда Денбро и скрывшись самому, Олсон смог избавиться от того, ибо теперь всё внимание мужчины пришлось на Каспбрака. Падая на колени  перед тем, Роуман хватается за ледяные щёки и едва встрясывает парня в попытках вернуть тому сознание, приковать внимание к себе, но заместо того отчаяние берёт верх. Сандер громко всхлипывает и впадает во громкое рыдание, своими руками обняв руки старшего. Его затрясло пуще прежнего, лицо сталось осунувшимся, бледным, и веснушчатый опускает то. Безустанно замотав головой, тот утыкается лбом к плечу наставника и незамедлительно оказывается спрятанным в руках того. — Я рядом, тише…— едва покачиваясь из стороны в сторону, словно убаюкивая, Рихтер крепче прижимал к себе дрожащее тело. —  Однажды этот кошмар закончится, и ты не вспомнишь, как его пережил. Возможно, ты даже не будешь уверен в том, закончился ли он на самом деле, но всё обязательно останется позади. Всё конечно, Сандер…И я обещаю тебе, что этот момент ты запомнишь надолго, ибо он станет нашей опорой, местом силы для завершения этого Ада. Каспбрак будто и не слышит, он окутан вцепившимся страхом, тот содрал с него всякие маски и облачил истинное нутро: маленького ребёнка, что не был готов пережить этого мрака. Что стало с тем огнем, той пылкостью, решительностью и независимостью? Смешавшиеся во единый ком эмоции словно разделили на две части его личность, забирая надежду до последней, самой скудной капли. Не осталось ничего, кроме горькой, вязкой, подобно чернилам, пустоты и трагедии. Но слова Рихтера ещё будут услышаны, они обязательно обретут силу, ведь во эту никто не был убит, кроме смирения и веры. Ещё восседая с юношей на земле, мужчина твёрдо знал, что немедля проведёт переговоры и сообщит своё последнее слово.

17 августа 2043

  Знаменательный день – сорок шестой день рожденья Уильяма Денбро. К торжеству готовились больше полугода, тщательно подбирая каждую деталь, начиная от фуршета и оканчивая цветами, что будут украшать изящные вазы. На протяжении всего дня прислуга безустанно витала по поместью приводя то в порядок, украшая и подготавливая к прибытию гостей. Сам именинник же так и не покидал покоев. Он с трудом поднял себя с кровати после долгих уговоров подопечного и метая взор на зеркало, замирал от представшей перед ним картины: изможденное морщинами лицо, резко постаревшее за несколько недель, и до ужаса выцветшие глаза, будто из стекла. Часы его жизни почти уронили последние песчинки на дно, всё будто стремительно близилось к своему завершению. Ещё с молодых лет он был убеждён, что не проживёт до глубокой старости, но на удивление, ныне Денбро был старше своего отца. Только каков прок от прожитых лишних лет? С последнего события миновали недели, а одно лишь воспоминание того молотом ударяло по голове с такой силой, что всякая зримость покидала. Пред ним восставал лишь образ двух тёмных очей, что до боли напоминали одни сохранившееся в сознании, те были ровно также сломлены и смертны. Взвыть хотелось от вынашиваемого груза в виде того мига, но из-за мерзкой неугомонности возвратившегося на главную должность Олсона, тот не мог позволить себе проявления слабости. Темноволосый ястребом витался да строил свой гнусный план, а Бил лишь на все речи вздыхал сипло, да мысленно старался убежать от подобного пустого разговора, ведь эта, как оказалось не нужная ему власть, по-прежнему осталась за ним.  С того дня Сандер прекратил всякую личную связь с ним, но на показ продолжал выполнять принятые обязанности, всё также умело привлекая к их стороне нужных людей. Только вот за плечами юноши как никогда стойко восстал Рихтер, что сдержал данное себе обещание и начал свою личную подготовку к великому торжеству. Каждый из минуемых дней тот лично проводил долгие переговоры с каждым, кто только был низвергнут Денбро в нищету. Александер также присутствовал там, но лишь во роли главного исполнителя. Веснушчатый желал лишь одного – скорее упокоить ту душу, что разрушила множество жизней. Теперь он боле не отрекался от своего призвания, наоборот, Каспбрак твёрдо знал, что именно он окончит сей век.  

19:30

  С момента начала торжества минуло скоротечных в ожидании полчаса, но на порог изящно украшенного поместья так никто и не ступил. Уильям восставал посреди огромного торжественного зала в полном одиночестве, пока из коридора доносился поток ругани с уст напарника, что настойчиво пытался дозвониться до всех указанных в списке гостей. Выцветший взгляд заторможено проходиться по всем лентам, цветам и угощениям, что наверняка начали стыть, и в этот момент Денбро теряет очередную надежду. — Питэр…— с трудом прикрикнув, дабы тёмноволосый услышал его, Билл устало распускает свой галстук и даже не поднимает взора на вбежавшего к нему. — Заканчивай это…Никто не придёт.  — Нет, быть может есть какие-то обстоятельства. Я обязательно сейчас выясню причину… — Я сказал тебе прекратить. Мне не хорошо, я направлюсь к себе. — перебивая Олсона, мужчина движется к дверям не выражая ровно никаких эмоций. — Если кто и прибудет, скажи, что торжество окончено и пускай здесь наведут порядок. Ему и без того стало в тяготу вынашивать груз своего тела, мыслей. Каждый из прожитых дней стал смешиваться с другим, образуя тем самым единое «ничто», «зря истраченное». Уильям старался побороть нагрянувшее на него опустошение находя лекарство в прежних препаратах и малой дозе алкоголя, но болезнь тут же давала ответный удар, принося мужчине ещё большие страдания нежели прежде. Питэр пытался было остановить главу, вновь оказать своё влияние, но пошатывающаяся фигура не внимала тому боле.  И пока на первом этаже день оканчивался, словно не успев и начаться, на втором кишили последние минуты. В комнате юноши было как никогда много посетителей. Рихтер с главами подразделений группировок окружали Каспбрака в воинственном настрое. Сегодня их планам суждено было сбыться и пока всё шло точно по пунктам. Свищущий ветер за окнами, средь густых ветвей гулкий шелест, сильный треск поленьев в камине, всё это, ужасая их, повергало в расслабление. День этот был освящаем ясным светом и был готов к яркому празднеству, а над ними одними была распростёрта тяжелая ночь, образ тьмы, умевшей некогда объять их, но сами для себя они были тягостнее тьмы. — Время идёт за половину восьмого, а именинник один. Ничего…Скоро к нему придёт вся свита. — взглядом изучая часы на руке, Сандер поджимает губы в раздумьях, но после вскидывает взгляд на стоящих пред ним. — Что легко далось человеку, то будет легко и потерять. Осознание этого и станет нашим подарком для властителя этого дня. Быстро закладывая руки за спиной, Александер вбирает в лёгкие больше кислорода и проходит к одному из окон, наконец обретая всю решительность и стремление. — Единожды распахнутые двери жестокости никогда боле не поддадутся закрытию. — насмешливо подмечая, один из глав упирается взором в широкую спину юноши. — Не беспокойтесь. Мне под силу справиться с теми…Боле меня ничего не страшит, ведь всё возможное уже позади. — выжидающий взор проходиться по накрывшей улицу тьме и спустя пару мгновений застаёт неподалёку подступающую толпу. — Ступайте на позиции и следуйте указаниям. Час настал.  

***

  Восседая в полном одиночестве пред почти опустошённым стаканом спиртного, Денбро уже было задремал в кресле от не покидающей его усталости, да только влетевший на всех порах Олсон, своим криком поборол ту. — Они пришли всем составом, быстро накидывай пиджак и выходи! — всполошённо размахивая руками, Питэр с яркой улыбкой на губах вынуждает напарника выполнить указания, пока сам он спешно покидает того, дабы встретить гостей. В мыслях Уильяма одно негодование, но он приводит себя в первоначальный вид, едва зачёсывает взъерошенные пряди и только совершив шаг за порог, в то же  мгновение оказывается схвачен под руки животной хваткой своей же группировки.  — Что происходит?! Немедленно прекратите это! — рявкнув на тех, мужчина и сам совершает попытку выбиться, но силы были не соизмеримы, да и былые сторонники боле не слышали его приказов.  Молча волоча свергнутого главу по пути, мужчины смиренно сносили каждую из попыток Денбро вырваться, но а тот был неугомонен. Извиваясь подобно ужу, тот исстрачивал последние силы и быть может одолел бы противников, но внимание его приковало совершенно иное. Недалеко от его дверей в одном из углов коридора возлегало ещё тихо хрипящее, истекающее кровью тело Олсона. Темноволосый стал первой жертвой, убитой руками Рихтера, кой восставал над тем грозно и кивком подавал знак для ведущих Билла. Тот только сейчас сознал ответ на свой первый выпаленный вопрос и был лишён возможности смолвить и слово. Проволочив обмякающего от ужаса до балкона второго этажа, мужчины с силой оттолкнули руководителя, что тот едва успел схватиться за позолоченные перила и устоять на ногах, а вслед узреть и заполонившую масштабный зал толпу, что вгрызалась в него залитыми ненавистью взорами. Теперь, не имея никого во главе своего разума, Билл потерян. Он совершенно не знал, что ему говорить, делать, когда нервы достигли своего предела, и верха заняла откровенная паника. Он словно выкинутая на берег рыба, всё смыкал да размыкал губы в попытке остановить начатое, но его опережает знакомый голос позади. — Здесь собраны все, кто потерпел от тебя разлуку, горести и беды. Все эти души пришли сюда поздравить тебя с последним днём и наконец изъять плату за то, что им пришлось стерпеть от твоего напрасно возвышенного эго. — восстав за спиной мужчины, Сандер заявляет громко, торжественно, как и полагается, но только после, когда олений взор приковывается к нему, тот переходит на шёпот хищный. — И я желаю наконец получить своё…Мне ты отплатишь первым за все десять лет медленного убиения, что я пережил. — Сандер, прошу…— только успев начать взывать до младшего, как тот жестом руки приказывает ему смолкнуть и надвигается ближе. — Твоей навеянной идиллии пришёл конец. Теперь следует постыдный вывод, что укажет тебе твоё истинное место и принизит всё мнимое существо. — вцепившись ладонями в дрожащие плечи, Александер оскал жуткий выдаёт и вслед за тем с неистовым рыком сталкивает немощное тело прямиком чрез перила. С звонким криком, при донесённом грохоте в коем едва можно было услышать блаженный слуху хруст, парень ощущает, как торжество разливается по его венам горячим мёдом, кислотным ядом, кой столь сладок, сколь и токсичен. Каждому человеку необходимо обнаружить в себе источники «тёмной» силы. Это сила, кою черпают из внутренних глубин, и которая питает дух, делая его более стойким и независимым. В нашей вселенной нет ничего более мощного, чем воля человека, кой осознал свою истинную природу и потенциал. Таковым в этот момент стался и Каспбрак, что подступив ближе к перилам, схватившись за те властно, наконец опустил взор вслед за всей толпой на сокрушённого. В скрюченной, почти невозможной позе, Уильям возлегал в ногах у тысячи человек, что обдавали того своим злорадством. В уголке его губ показалась кровь, и Билл, почувствовав, как та заливает ему горло, откашлялся прямо на дорогостоящий паркет. Тело его мгновениями пробивала дрожь, словно оно испытывало кромешный шок, и готово было к разрыву внутренних органов, иль уже претерпевало то. Он мог вот-вот умереть, но из-за позволяющей высоты оставался в себе. Колючее ощущение панического ужаса соскользнуло в его груди в поясницу и свернулось там, порождая агонию. — Приступайте. — в приказном тоне выдав своё позволение, Александер с силой смыкает ряды зубов и остаётся наблюдать сверху подобно стервятнику с подошедшим за его спину Рихтером. Толпе не стоило повторять дважды. Будучи преисполненными в своей злобе, те с ужасающим топотом порываются вперёд и накидываются на некогда их властителя, что ныне не мог и взвопить. Обернувшиеся во зверей с кулаками и ножами окружили подрагивающее тело, что охватил шок. Они вырывали седоватые пряди клоками, терзали остриями желтоватую кожу, порождая реки крови, они доламывали его руки, ноги, пальцы, некоторые из ударов приходившиеся в искажённое близящейся гибелью лицо, искалывали зубы, выбивали те, вынуждая Денбро выплёвывать те вместе с сгустками крови и тихо хрипеть. Терзания длились в течении долгих десяти минут, за это время на некогда и без того истощенном теле не оставили живого места. В изодранных на едва удерживающиеся куски одеждах, в набухавших гематомах, изломанного изнутри в самом, что только есть, прямом значении, они оставили его одного, ещё дышащего, снёсшего всевозможные надругательства. Не в силах поднять отяжелевших гематомами век, Уильяму довелось лишь смутно услышать как выдали новый приказ, как медленно отступала от него толпа и вокруг проявлялся новый шум, словно изливали воду, но для чего? Он готов отдаться в лапы смерти, изнеможён и немощно прискорбен, толпа провиталась сквозь него к дверям и под победные возгласы удаляется прочь, оставляя того в полнейшем одиночестве. По крайней мере так думал только он, ведь возле главных дверей по-прежнему пребывали Александер во главе с группировкой, что окончив разливать едкий бензин, передала в руки главы стальную зажигалку. Оглядывая некогда являющиеся золотой клеткой поместье, парень не желает боле думать о тяготах грядущего зова совести, от того прикрывая в горечи глаза, выпускает огниво и роняет на пол, заставляя вспыхнуть изящные интерьеры за долю секунды.  Того, что судьбой тебе предвещено - не избежать. Всё обернётся бумерангом, пусть и во поздний, как то был сейчас, миг. Восставшее пламя Ада вмиг ослепило, сковало собою изломанное тело и вынудило то почти на невозможное - приподнять голову и едва приоткрыть затянувшиеся гематомами очи. Сквозь смутную линию виднелись ужасающие языки огня, что моментально заставили вспыхнуть оставшиеся пряди седоватых волос и клоки некогда изящного костюма, но боле всего к себе ковала внезапно восставшая тёмная фигура. Грозен как некогда, но по-прежнему статен. Подступь его была угрожающей и отдавалась леденящим душу хрустом январского снега. На висках, под глазами и во впадинах щёк его виднелась паутинообразная синева инея, такими же были и пальцы его рук, едва скрюченные от давно позабытого мороза, как и искошенные смертью с обескровленные, потрескавшиеся губы синеватого оттенка. В местах ран на лице и шее лопнула кожа, что некогда вздулась во хладной земле, теперь, заледеневшую кожу обрамляли широкие алые полосы, что в сей миг стали едва кровить. Он тучен едва казался, словно за всем этим новым слоем таилась омерзительная влага разложения. Его запах боле не пряный, чарующий, вовсе нет, теперь тот кишил трупной тяжестью, и даже его сырой, слегка запачкавшийся погребальный костюм был пропитан зловонием.  Денбро застал восставшего во миг страшный самого дьявола, что возвысившись над ним грозной тенью, предался животному оскалу. — Я вижу, что агония тебя не опускает. Пора её окончить…Будь смиренен. — голос его раскатом проходится, да пожирая сгорающего колким взором почти чёрных глаз, правитель Ада в смехе оглушительном над тем заливается, когда преисполненные ужасом глаза взрываются от ужасающе высоких градусов температуры пламя.  И пока сам дьявол возвышался над тем со всей присущей ему властностью и статусом, оправдывая данное при жизни клеймо, Денбро сгорал последние мгновения заживо: горячий дым и огонь палят брови и волосы, жгут горло и дыхательные пути, лишая возможности дышать. От того, хватает ещё мгновения, дабы Уильям смог в последний раз издать хриплый, но раздирающий вопль от охватившей того агонии, и вслед окончательно прощается с сознанием, позволяя огню уничтожить своё тело.  В ту ночь все услышат тот последний, истошный вопль, что навек останется в памяти каждого отголоском и верным примером истинной кары свыше. Враг рода сего дьявол, восставши со земли, блуждает по сделавшемуся едким воздуху. Мнимый господ, некогда пришедший, чтобы низвергнуть того, очистить мир от следа его, да взобраться выше его пьедестала, ныне отдал плату за своё излишнее мнение о нутре своём, да приравнивании света ко земле. И это исполнено его смертью, кою претерпел он во пламе. Совершилось искупление, ибо чаша испита.  *** По раннему утру с едва взошедшим солнцем стихла бесщадная буря прошлого. Ныне в воздухе витал покой. Низкие, сероватые, рваные облака быстро неслись по холодному, весеннему небу. Тёмно-зелёные кроны деревьев густо и зловеще шумели от не стихающего, буйного ветра. Тот явно нёс за собой проливной дождь, кой словно обязан был пройти, дабы омыть усопшие души, оставленные позади года и многолетнюю историю.  Спустя, казалось бы, целую жизнь к некогда самому восхитительному, дорогому во всех смыслах поместью прибыли гости. Преступая чрез себя, Александер осмелился на то, чтобы войти в родные стены вновь, получить смертельные удары от воспоминаний. Рихтер же всецело разделял то чувство и переходя порог первым, сразу ощущает окативший его рой мурашек, от вида заброшенного, скорбного вида стен. Вокруг пустота, слои пыли и осколков, роскошные шелка украшающие арки проходов расползались во дыры и ужасно трепались по сквозняку, что единственный не претерпел изменений и остался прежним. Когда-то во мраморе, дорогих камнях и роскоши здесь царила целая эпоха, что пестрила и звонким смехом, гулким плачем, крепкими объятиями и ранящие остриём во сердце разлуками. Каждый из пройденных закоулков напоминал о чём-то своём: длинные коридоры так и воплощали картины прогулок по ним и доносили до слуха запомнившуюся твёрдую поступь Каспбрака, что никогда не умел ходить тихо; изумрудный зал из стен доносил светские беседы, властные речи и музыку; ужасающе потрескавшийся арки, что вели на излюбленный балкон Эдди, позволили на мгновение представить Рихтеру ту знаменитую встречу двух верных возлюбленных, когда один изменил ход целой истории спасением второго. Только боле всего тоски и мрака навевали покои, которые были почти неизменны. Рушилось всё поместье, теряло свой вид, но только не стены Эдди, что сносили собой некогда реки слёз, болезни, яростные всплески. Всё то для них было куда хуже, нежели приближение должного конца.  — Это место уже никогда не будет прежним. Даже восстановив былое роскошество мы не вернём того, что делало эти стены особенными. — с дрожащей улыбкой проходя к столу Эдварда, мужчина едва сметает пыль с уголка и тяжело вздыхает.  — Эта часть нашей жизни завершена и это понятно. С Уильяма начался конец…Боле прошлое нас не постигнет.  — Уильям — в смешке произносит Рихтер.  — Став сиротой, я миллиона раз возжелал покинуть этот мир. Каждый день открывая глаза я видел смеющееся, бездушное лицо своего палача и презирал, до тошноты ненавидел. Тогда я поклялся, что в один день я сотру улыбку с его лица, увижу как разбивается его гнилое сердце, стану его смертью. — цедя сквозь зубы, Сандер неустанно осматривает каждый уголок родной комнаты, что стала мрачна как никогда. — Судьбой предназначено было стать ему заклятым врагом. Мы прокляли друг друга ещё до пришествия в этот мир. Единственный способ расправиться с врагом - поразить его в самое сердце. Когда-то мой отец злостной тенью уничтожил всё, что он так любил. Мой удар стал сокрушительным, а каждую из пролитых слёз он отплатит своей кровью. Мне же ничто больше не навредит, ибо мёртвому всё по боку.  — Мёртв стал лишь он и по делом…Настигшая его смерть долго выжидала своего часа после того, как той помешали. Погрузившись в молчание, оба впадают в свои мысли, но Рихтер явно ухватываясь за что-то очень важное, удивлённо схватывает ртом воздух и оборачивается к книжной тумбе, принимаясь отодвигать ту, пока Александер в явном смятении оставался на месте. И пока тот пытался придумать более грамотный вопрос, Роуман уже достаёт пожелтевший конверт и стряхнув с того пыль, передаёт в руки младшего с ярким воодушевлением.  — Я не знал, что могло случится с этим поместьем, но хотел сохранить это до лучших времен. Думаю, что сейчас подходящий момент. — призывающе кивая, мужчина закладывает руки в карманы и расплывается в теплой улыбке.  Настороженно с необъяснимой тревогой парень пару секунд перебирает конверт в руках, но после мечась взором с него на наставника, достаёт его содержимое дрожащей рукой: пара листов и тот самый кулон, судьба которого была неизвестна долгие годы. У Сандер сердце заходится от его вида, но боле всего к себе тянули сложенные листы. Чуть хмурясь, шатен поджимает губы и раскрыв те, принимается с ужасом и тоской пробегать по написанным знакомым почерком строкам.  — Теперь, когда мы завершили этот Ад и я наконец передал тебе завещанное по наследству…Что будем делать дальше? — с тоскливой улыбкой оглядывая листы в руках младшего, Рихтер безмятежно вскидывает бровями.  Взяв паузу на то, чтобы дочитать последнюю волю, Каспбрак прикусывая нижнюю губу складывает листы вновь, да закладывает в задний карман джин, так и не поднимая взора на старшего. Мысль его протянулась к тому, что терзало в душе долгие годы. Подготавливая свои размышления, Александер переводит взор на оставшийся в ладони кулон и рваным выдохом принимается медленно обматывать тот вокруг руки.  — Я хочу прожить жизнь, что дарована мне судьбой. Красиво и гуманно, по-человечески. Никаких разборок и интриг, обид и долгов, а уж тем более…Никакого преступного мира. Обыденное бытие кромсает людские судьбы в клочья, а эта сторона сводит в могилу не меньше. Предательство, разлуки, одиночество, спесь - всё это постигает нас где бы мы не были. Так пусть я претерплю всё это со смиренной душой, нежели стану опасаться за свою честь здесь. Да и…Некоторые двери просто обязаны в одно мгновение закрыться и соделать то в силах лишь один человек. — обмотанной судьбоносной вещью рукой, Каспбрак достаёт заготовленный пистолет спрятанный в джинсы и прикрытый широким свитером и враждебно направляет тот на ошеломлённого Рихтера. — Это буду я, но для полного завершения века порока, мне нужно избавиться от последнего его представителя.  Несколько долгих мучительных секунд Роуман молчал. Уронив к полу сломленный взгляд, сгорбился, состроив самый несчастный вид и ощутил волну тока по всему телу от направленного на него дула и выжигающего взора Каспбрака.  — Ты уверен? — глухим, замогильным тоном выдаёт свой единственный вопрос.  — Ты ровно как все они был тем кто порождал эти ужасы. Ты заставил меня пережить их и ступить на эту сторону, но да, я уверен в своём решении, но я и благодарен тебе за то, что ты сохранил моё человеческое начало. Ты единственный, кого искренне я ценю и уважаю.  Наступила гробовая тишина, решающие минуты. Лишь мерзкий сквозняк доносился с дверей покоев, глаза Рихтера надуло так сильно, что они заслезились, но ему было всё равно. Он поднял твёрдый взор на труд всей своей жизни в ожидании его вердикта и сознавал, что от части, Каспбрак как никогда прав в своих мыслях.  Искореняя прошлое, предотвращая обращение того в кандалы звонкие, кои волочится станут за тобой по гроб - следует отрывать от сердца безжалостно всё то, что вынуждало бы тебя обернуться. 

КОНЕЦ

« Моё имя прокажённый и это моя исповедь. Так меня нарекли и имя сие оказалось для меня явью, пророчеством. Подобно всем поражённым страшным недугом, я гнил изнутри так и не взыскав лекарства ни за сказочные богатства, ни за безграничную власть. Ничто не могло избавить меня от кишащего гнилью нутра. Быть может проблема моя была в том, что я искал спасение и в людях? Иль дело в том, что сам я породил подобну смерть? Ответ уже не важен. Проказа давно сразила меня замертво. Я был рождён седьмого декабря 2003 года без позволения судьбы, на кровавом, мёртвом снегу. Появление на свет многих детей знаменуется радостью, моё же вселяло ужас и вечную печаль. Ещё во времена колыбели я искажал лики ужасом и скорбью, истощал бесстыдно самое крепкое здоровье. Надо мною рекой проливались слёзы самого могущественного всадника апокалипсиса, кой и является моим "мастером", "прородителем". Сам того не сознавая он сплёл навек наши судьбы. Подписал смертный приговор. Годами я проживал в месте, что так и не сталось для меня родным. Здесь мне пришлось позабыть о детстве, сгубить в себе всё живое, позабыть о том, кто я на самом деле. Здесь я впервые разочаровался в людях, познал жестокость и предательство, миллионы раз прощался с жизнью, что так охотно ускользала с моих рук. Стены этого поместья пропитаны моими слезами, а от личных вещей так и веет едкой горечью тоски и траура. В одной из комнат по сей миг отдаёт запах смертного яда, пока в других я всё также вижу кровь иль вовсе слышу терзающий душу вопль. Воздух здесь наполнен смертью. И всё то сотворил именно я, лишь одним своим появлением. Я же и начал велико откровение пороков, когда на хладный мрамор пред толпой припало вырванное со груди дрожаще в страхе сердце. Я первый открыл вид на своё царство грязи. С того дня солнце перестало освещать мой путь. Я пребывал во вечном мраке, но иногда во нём на меня настигала странная мысль о вечной жизни. Мне казалось, что мой путь не возымеет конца. Люд столько раз пытался меня сжечь, но по итогу все неверные сами обернулись пеплом. Великий аспид, что возложил свой путь трупами и залил опороченный престол кровью, объял огнём людские души и возвёл Пандемониум на гнилых костях. Ныне, я считаю, что не заслужил прожить ни дня на сей земле. Сужденье ходит, будто смерть, то зеркало велико, отражение души твоей. Уж ежели при жизни благодарен, да смиренен был, то отразиться пред тобой сад райский, красота небес, но если сердце твоё сталось изъедено пороком, злобой и обидой, то и смерть твоя станется жестока. Страшна будет гримаса той, кто по душу твою пришёл во последний миг. Я точно знал, что моя смерть никогда не ответит улыбкою мне, не обратиться нежным приласканьем, ибо сам на неё с оскалом восступил. Все двадцать девять лет я погибал и раз за разом воскресал, проходил сквозь круги Ада, изучил каждый из них. Я стал правителем тех земель. Мной прожита столь удивительная жизнь, коих на истории ничтожно мало. Оглядываясь назад, да видя пережитое, я ни о чём не сожалею. Ведь те мгновения на кои гневался однажды, стались самыми главными ступенями ко безграничну счастью и любви. Все взлёты, да падения, все муки и смирение, вся боль и мимолетна радость, все слёзы пролиты и смех - всё это «я». Оно родное. Историей всего моего короткого века пестрит. Так, жизни каждого из нас наполнены своим, неповторимым, что всей душой обязаны мы возлюбить. И лишь тогда беда и мука покинут бренный разум.  Однажды я восстал пред судьбой своею вновь. Сидя один, во ледяных стенах, я заклинал все высшие силы, вымаливал я новый, стойкий дух. Я умолял зло всего мира, дабы то возвысило меня так, что ни одна рука не смогла бы свернуть меня с полученного кровавым путем места, одолеть. Я отдал, продал, сжёг истинную свою сущность во имя будущего, во имя света, славы и наград, во имя знаний всего мира и любви.  Я всё отдал во имя этой жизни. Я всё отдал за золотой век. Своими же руками, да умом я из невинных и любимых сотворил жертв для приношения кровавому пьедесталу. Себя же защищал я грубостью, жесткостью, что воплотил во острый меч. Я никогда не принимал соперников, что посягали на мою судьбу. О, душа моя, ты только погляди как непредсказуем этот мир. Ещё мне был подвластен весь преступный свет, сейчас же я только трупно тело. Нет боле меня. Я мёртв.  Внимайте же участи моей словно уроку. Всё материальное, земное, не имеет никакой цены во поединке со смертью. Мной пережито миллион таких. Бесчисленное количество тех раз, когда я падал ниц к земле сырой, но этот миг конечен. Настала моя последняя смерть.  Годы долгие полыхал во таком пламени, сердце моё в муках сгорало. Пекло навек оставило след во моей душе, что даже порывы времени не смогли развеять пепла.  Да только мог я оступиться? Моя участь от роду была такова, что зная об исходе сгореть заживо, того было не обернуть. Мне суждено было полыхать во Адском пламени. Я вынужден был годами беспомощно метаться в попытках сбросить с себя это тяжкое бремя жизни. Но из раза в раз я оказывался во языках пламя, опаляя себя. Сгорал, раз за разом теряя части себя.  Ныне я станусь пребывать в чистилище. За миллиарды совершённых мной грехов мне нет пути ко небесам, во рай. Но и благие я вершил дела, душу запятнану терзал во имя счастия родных. Все бесы Ада во недоуменьи. Но я смиренен. Покорно выжидал обитель, дабы проститься с миром навек. Ведь смерть моя вовсе не трагедия, а празднество. Я наконец лишён оков судьбы. Теперь я свободен от времени, земли и тела. Я странствующий вечно дух, что с горечью блюдёт за всем извне. Я навечно стался незрим хладен и одинок. Мне нет пристанища покоя.  Судьбе своей же я благодарен за дарованный ей мне чудесный век, что никогда не станется окончен. И мир покинул я во имя пробужденья. Лишь вспомнят уста ваши моё имя, то в тот же час возрожусь в воспоминании и вновь там проживу. Историей своей я выжжен в сердце, в рассудки ваши внёс урок. Не забывайте, им внимайте и ступайте гордо, не зная горести потерь.  Прощайте, но никогда не забывайте обо мне. »

Война окончена

Тишина неизбежна