confessions of a leper

XXVIII «Зависимость мученика» Он неспокойный вихрь, буря, яростный мятеж. Он вечный мрак, агония, разлука. С ним жизни мирной нет, но без него тоска и мука! Скорбь…Верная подруга, всего меня ты не стыдясь изрежь. Давай, пронзи, как он, моё паршиво сердце. Позволь же мне на миг вкусить ту страстную натуру, Что пребывает ныне в мученическом венце. Он огненная ночь, в кой бродит грузный силуэт И я, до ужаса больной тем, следую всё по пятам за ним. Он оголённа ненависть, клыкастый зверь, запрет, Но я заворожён и без конца покорен перед тем. Он приторная сласть, что разъедает губы, А я, на злобу всем, всё покрываю его тело поцелуем… Не замечая как же я ужасен, глуп и слеп. Теперь же он ушёл: в осколки стёкла, затменьем разразилась смерть. А я так жалок и всё немощно прискорбен Во желчном ожидании, что грезит всё меня разъесть. Он нем, мертвенно хладен и покоен, А я не верю во печальну весть. Я верный пёс, что сорванный от ярости с цепей, во век ему покорен. Когда его мне не хватает вовсе, что во петлю злосчастну легче взлезть, Когда я без него бесщадно уязвим, неспорен: Одно лишь исцеленье - смерть.

Траур окутал каждый уголок мира преступного, сбилась с пути горечью потери. Заботам числа нет, сон давно покинул тех кто стался без защиты. С остывшей кровью время замерло. Истина гласит, что не одолеем мы преград, не справимся с бедой, если не свершим и шага вперёд. Да только как на тот решиться, когда все пути стелились лишь от него одного? Он прокладывал дороги в Ад и Рай. Он вершил судьбы. Смерть главы откровенного мира порочных пронеслась по свету мгновенно, сломила опору под ногами каждого, никого не оставила в покое. Ожидающая Калифорния также замерла во трауре, ни разу не видя кровавого лика, те сокрылись под вуалью сожаления и боли. Нью-Йорк же вовсе провалился под землю вслед за ним. Теперь никто спиной стальной не скроет, не вытянет со дна, а высшие органы ножи точить активней стали. Всего за две недели с рокового дня разорены, да схвачены стались порядка семи немалочисленных группировок. Теперь каждый из глав ощущал себя легкой добычей в поле. Охота шла ни на жизнь, а на смерть. Пандемониум рушился и будто был готов, смиренен. Лишь бы не принимать нового «главу». Сокрушённые своим положением главы в спехе покинули город, иль вовсе продолжали выстаивать горделиво пред тем, кто заставил пересмотреть своё отношение к убийствам. Ныне сознали они роковые последствия, боль утраты и беды, кои приносит то деяние злостное. Дух по земле вышагивающий порывами бури снежной нашёптывал, будто совесть. Из неоткуда срывал вуаль порока и давал узреть заполонившую мир гниль и запёкшуюся кровь. От позора такого масштаба Уильяму боле не отмыться, то сознавал и Питэр, кой день ото дня получал вести о сужении преступного сообщества. Люди впрямь отказывались от дела всей своей жизни, лишь бы не пребывать даже близь такого, как Билл. И как бы Олсон не старался выдерживать того за своей спиной, пытаться уладить связи, тень Денбро гнусной тенью заслонила собой всё. Сам мужчина устал с той бороться, припал на колени во тьме той со мыслью и зовом к совести, что покинула его сердце. Когда совесть людская чиста, царит празднество духа, свет истины озаряет путь. Но ежели совесть усыплена, то быть беде, страданию и боли. Во желчном своём пороке сгибнет некогда невинная душа. Та словно собственное «Я», что саморазрушению предавшись, ведёт незримую борьбу за силу морали, честь и милосердие. Она то и выстраивает наше поведение, что глубоко влияет на мироздание вокруг. Она едва грозя пальцем тебя побуждает на благое иль в ином случае карает душевно за вершённые пороки, грехи. Уильям предал свою советь, откинул так сильно и так далеко, что боле нет тому прощения. Он всячески пытался ту восполнить, заглушить агонию от кровоточащей пустоты в груди таблетками, что принимал как аскорбинки, алкоголем, но проку во том нет. Шатен вновь сошёл в отшельничество, лишь изредка шёл на контакт с Олсоном, но всё равно едва внимал тому, что вещавали. Даже сейчас вернувшись с ванной комнаты, он шаркая по паркету опирается о стены, берёт секундные передышки, ведь даже обыденные действия давались ему с трудом. Словно всё тело его обернулось непосильным грузом мысли и кары преданной совести. Билл проходит в комнату и сразу закрывает дверь, пока прислуга позади во лёгком отвращении и не пытается читать тому морали. Истрескавшимися, сухими губами, шатен припадает к горлу испитой бутылки спиртного, выгладывает жадно последние капли и от внезапно накрывшей злобы швыряет сосуд о стену. Он знал как вид его со стороны противит, во что ныне обернулась его натура, но не заложено во нём программы регенерации. Да и как можно было ввысь подняться после подобного сокрушения, когда всё твоё человеческое мешком с костями сталось? Изуродованное и нисколь не вызывающее жалости. Безумие тяжко наползало и сжирало последнее, что трепеталось бездушно. Ныне он на последней ступени пред зловещей пропастью, пред истиной вселенской. И здесь он утерял остатки всякого ума, смиреньем принял саморазрушение, Денбро преодолел предел всякого страдания и изувечивания своего «Я». Настало время прощания. — Скоро у тебя появиться маленький друг…Ну или подруга. — Правда?! А что будет со мной?…Вы перестанете любить меня? Голоса за спиной слишком звонкие, преиполнены счастьем и Денбро вздрагивает от забытого годами умиротворения, оборачивается суетливо, а за спиной в полумраке белоснежный образ Софьи и его маленькой версии. И всё внутри опадает с грохотом, треском, разбивается в нём то самое «последнее», что на плаву держало. — Билл…Как же мы можем поступить так с тобой? Ты для меня и Роберта как родной сын и послушай…Мы никогда и ни за что не откажемся от тебя, потому что наши сердца навеки привязаны к твоему. Ты же помнишь, что любовь, настоящая и искренняя всегда исправит и поможет пережить даже самые худшие времена?…Мы видим, что происходит с мамой и папой, но тебе бояться нечего ведь рядом с тобой есть мы, а также ещё один близкий человек. Ты не один, мой лучик, мы всегда будем рядом…А если же нам когда-то и придется уйти, то наш ребёнок обязательно заменит нас. Вы обязательно поладите и станете опорой друг для друга в этом мире. Ваша связь станется крепче любой братской, я обещаю тебе, что наш ребёнок будет защищать тебя до конца дней этого мира. Не сбылись заветные мечты женщины, сокрушены возможные реали. Они вдвоём погубили то «братство», о коем вещевала Софья. Билл ближе вперёд проходит, с тоскою животной смотрит, как кареглазая ласкает, кутает его маленького в своих объятиях, да вдаль глядит со страхом на душе. Видно, что ещё тогда ум острый предрекал грозные законы преступного мира, пока сердце чистое не верило тем. Глаза вмиг восполняются слезами горькими, спадая терзают щёки и будто в душу западая, порождают пламя ненависти к самому себе. Он предал ту, что даровала ему всё о чём мечтать было возможно. Он погубил отголосок души её. Совесть – есть внутренний судья. Он беспощаден, мудр и хитёр. Уж ежели свершил ты злодеянье, взял на душу свою ты непосильный грех, то не сбежишь от высшего суда. И как не сторонись, не отвергай и не гонись от своего мученья, суд высший в клочья разорвёт тебя. Лапой когтистой вырвав сердце, совесть найдёт и выбьет из тебя раскаянье. Она как осознанье, наперекор мольбам об избежаньи кары. На долю секунды голова Денбро опухает от осознания абсурдности своих видений. Сомкнув глаза, он утерял возможность дышать, словно на вечность отказался от пропитанного спиртным воздуха. Не жил, не видел, не слышал - иногда то и впрямь помогало избавиться от покосившихся реалей, да только не во этот раз. — Мама говорит, что я твой спаситель. — голос позади, звонкий, задорный. У Билла табун мурашек терзающих по спине от него и любопытство, что вынуждает мужчину обернуться и застать пред собой едва знакомого мальчишку. Он словно Сандер со всё теми же каштановыми волосами, большими карими глазами и роем веснушек на щеках, да только вот жизни в этом ребёнке больше, искренности – это Эдди. Денбро испуганно глазами оббегает лик светлый, а сам назад пятится, пока не сталкивается со смеющимися очами напротив. — Не бойся так…Мама договорилась с твоим отцом, все их планы и цели разделю с ними я. Они не станут больше донимать тебя, Билл. — Каспбрак смеётся тихо и так легко, что Уильяма пуще прежнего парализует, а шатен то видя проходит ближе и хватает старшего за руки. — Этот мир никогда не коснётся тебя и пальцем. Я обещаю, что стану сильнее всех знатных личностей и дарую нам такую жизнь о которой иные только мечтать и могут!...Главное, что мы будем друг у друга. Братья. Пару мгновений мечась в сомнениях, Билл неверуя вслушивается в слова Эдварда и вовсе отказывается от сотворённой им реальности. Будто громом поражённый, он лишается и дара речи. — Моя рука протянута тебе и пока ты крепко держишься за неё, я никогда тебя не предам. Ни одного закона, зова со стороны не придержусь, я буду на твоей стороне и помогу. — Что если ты уже давно предал меня, решив стать тенью Стоуна? — выцепив свои ладони, Денбро младшего едва отталкивает от себя и тут же подмечает отторженье то в глазах напротив. Сердце в ужасе заходится от видения напротив. В мгновение тот светлый, детский лик сменяется на уже знакомый, отемнённый злобой. Он вновь таков, как и в последние мгновения. Глаза его гневливые, аспидово-чёрные, холодные, на цербера изголодавшегося походят боле. Во них ненависть, презрение вселенское отражено и он оружием всё то в Билла направляет. — И даже тенью смертной обернувшись, я руку ко тебе тянул, но ты не стал внимать той доброте. Решив ко глупости припасть, меня же со свету низвергнув, ты сам себя в который раз на муки вечные обрёк. — выдав истину решительно и как всегда смиренно, Эдвард едва уголки губ растягивает и наблюдает, как с каждой секундой яд с уст пролитый терзает Билла, дарует осознанье. — Ты заполучил всё то, о чём напрасно грезил, теперь весь мир вокруг тебя столпился. Теперь попробуй устоять о кормило власти, попробуй выносить рубашку из огня, как делал то я долгие года…Не сможешь. Ты никогда не будешь счастлив на том месте, что отнято безумством. Тебя затопчут возгласы гневливые, а вслед же подоспеет пламя, что я когда-то породил. Ты снёс его языки годами ранее, но то восстанет и сожжёт дотла. Голос его стал всеобъемлющим, будто доносился свыше, со всех сторон. Чёрные глаза дьявола воззрились на Уильяма с небывалой до этой секунды мощью. Воссоздалось ощущение, будто на него глядел сам владыка тьмы. Денбро будто молотом ударили по груди, и это чувство было болезненнее, чем самая чудовищная рана на теле, чем самая ужасная головная боль. Смятение с гневом медленно сползли с его лица, уступив место шоку и ужасу. От головы отхлынула кровь, и Билл ухватился за мачту, чтобы не рухнуть. Всё вокруг сталось кошмаром наяву, не бывало подобного во реалях. Звуки казались далёкими, слышимыми будто в вакууме. Кожу стремительно окатил рой терзающих мурашек. Ныне он был не в силах оторвать взора от пронзительных, немигающих глаз. Правда обрушилась на Уильяма с уст, что ныне стали обливаться кровью. Обезумев вовсе, шатен сразу взгляд к полу роняет и видит как тот за секунду заливается кровью с той самой раны на груди. Эдди смеётся истошно, хрипло, обдаёт противника холодом истины и вновь восстаёт на круги Ада. Схватившись за дыру кровоточащую, шатен успевает лишь изныть тихо и сокрушается в унисон с воплем Денбро. Сердце не выдерживает предательства, разрывается с действием пули, пока неестественно леденеющее тело валится в руки Билла. — Власть бесполезна и непрочна ежели находится во руках изломанных. Та ястребом обернётся и плоть со костей обладает того, кто попытается ту на себя перебрать…Уильям. — терзая каждым из слов оппонента, Каспбрак оглядывает того напоследок и дух испускает, вновь холодом смертным кутает да покой за собой вслед забирает. То истина прочная, верная и Билл сознаёт это. Несмотря на все злодеяния, Каспбрак был его главным примером, его совестью, и даже представ перед тем в роли врага, он спас Уильяма от грузных реалей преступного мира. Он спас его от роли главы. Заместо него Эдди стал править им ещё в малолетнем возрасте, терпел риски, бедствия и такой ценой воплощал главную мольбу Денбро: никогда не вбирать на плечи груз переданный отцом – власть. Под вопли алчных и обольщённых Билл жизни сам себя лишил и совесть бренную заставил кровью заливаться. Теперь, подхватив Каспбрака на руки и вместе с ним к полу припав, он наконец услышал истину, вернулся к себе прежнему на миг и стался ослеплён, оглушён, ударом злостной судьбы. Взгляд полный ужаса метался беспомощно по истерзанному смертью лицу. Он хоронил всю горечь и надежду в этот миг. Со изливающейся кровью Уильям терял всё хладнокровие безумно и желание борьбы, да возвышенья. Отныне проку тому нет, всё то чужие, лишние пристрастья. Прижимая крепче к груди своей бездушно тело, Билл сталкивается с бесконечной болью. Та зверем обернувшись мажет огненным языком по рёбрам, сжирает изнутри противно чавкая во знак насыщения. Мечась обезумевшим взором по кровавому пятну, шатен изнывает тихо, но не выдерживает чудовища внутри, срывается на крик истошный, дабы хоть на миг облегчить взваленные страданья. Вопя так громко и отчаянно он погружает всё поместье во весь ужас, кой пришлось ему сознать. Цепляясь пальцами за погибшу совесть с новой силой, тело непроизвольно изламывается от тяжести на плечах. Он полыхал во пламени о коем вещевали. Он полыхал во горечи, отчаянье и скорби, те словно иссущённы ветви вспыхнули, выжгли сердце дотла. Колышась подобно последнему листу на древе, крича от боли, он зазвал к себе все составы во главе Олсона. Тот первым вламывается в запертую дверь и на мгновенье замирает от развернувшейся картины. Денбро в одиночестве воссев по центру комнаты, руки изломал неестественно, держал во них то, что видел только он. Питер со зверским скрежетом белоснежных зуб рвётся к старшему и падая на колени подле, хватает того за запястья. — Приди в себя! Уильям… — рыча тому в неистовстве, Олсону не удаётся заглушать раздирающего вопля. — Приди в себя, Билл!...Билл! Денбро сотрясало в конвульсиях, разрывало изнутри. От порывающих рыданий лицо его обледнело, распухло, пока глаза стались жутким олицетворением горя и безумия. Собранные по периметру комнаты люди в ужасе прижимались друг к другу, с трудом наблюдали за скрюченным в агонии силуэтом и его личным чёртом со плеча, что был бессилен в этот раз пред болью от потери собственного «Я».

***

Царящая все две недели снежна буря волокла безумие лже-правителя с крупными хлопьями снега. Всё вокруг сталось нереально, отвратно до ужаса и никому то было не под силу одолеть. Со дня прощания поместье Уэйн перестало быть тихим, да укромным местом. Ныне то сталось эпицентром тяжких работ и поисков. Выдерживая на плечах своих все тяготы оставленных масштабных дел, Рихтер себя подле собрал три отряда и на протяжении минувших дней глаз не смыкал, вёл поиски Рокантен. — Как такое возможно? Как личность такого масштаба могла просто исчезнуть? — с трудом подбирая слова, шатен устало облокачивается на спинку дивана и ведёт потухшим взором по собранным членам группировки. Никто не спал, лишь дрём мог находить на пару человек, но покоя и времени на тот боле не сталось. — Мы и сами не понимаем…Весь Нью-Йорк под нашим руководством все эти недели. Ничто не прошло мимо наших глаз. — Куда там Нью-Йорк, наш состав пошёл за территорию, но и там ничего. — Значит пора расширять поиски, выезжать в ближайшие города, пытаться отыскать хоть клок одежд! Рокантен не из тех, кто ушёл бы так незаметно…Если она находится в их руках, то она наверняка оставила для нас что-то! — Ты сказок перечитал? Конечно, как мальчик с пальчик раскидывала она специально для нас хлебные крошки! — Прекратите! — поднятый балаган уж явно никому не шёл на пользу, но они проживали во том который день и Рихтеру лишь оставалось на мгновение притуплять тот. — Сколько времени прошло? Если по вашим словам было прочёсано всё, что только можно, значит Рокантен уже мертва…У нас есть дела важнее. — Что? — в ужасе вскинув бровями юноша одного из составов тут же подаётся шагом вперёд. — У вас вообще совесть есть?! Сандер ждёт её вторую неделю, за всё это время он слова не проронил. Если так пойдёт и дальше, то свалится от бессилия! — Смирится! Анна подумала о нём, когда рвалась невесть куда?! Сбежала пигалицей по первой возможности ото всех трудностей, что теперь взвалились на нас! — по столу ударяя, Рихтер выпаляет не раздумывая, и в большее смятение погружает группировки. — Состояние за нашими спинами насчитывает несколько миллионов, три крупных поместья, железобетонная репутация и единственный наследник…Вы предлагаете мне упустить всё то лишь ради какой-то стервы?! Презрительно кривясь, Роуман нервным смешком обдаёт собранных и укрывает горящее от злобы лицо ладонями. — Вы поглядите…Мафия утеряла свои силы, они не желают принимать Уильяма, дела группировок рушатся, многие бросают своё дело, грабят, угождают в руки полиции и сдают других. Мы обернулись в простолюдцев, кои не имеют от нас высших ничего. Теперь мы вровень с ними по пояс в грязи. — выплёвывая истину сквозь зубы, зеленоглазый тяжело вздыхая убирает руки с лица, но костяшки одной из них закусывает в раздумьях. — Поэтому, я больше не желаю слышать об этой змее. Я лично приказываю окончить её поиски. Теперь мы направляем силы на большее и…Что там с Тозиером? Нам нужно привлечь к делу и его. Не успев уложить в голове первые реплики нового главы, группировки с новой волной смятения обдают друг друга тяжёлыми вздохами и жалостливыми взглядами. — Здесь Вы уж точно бессильны. Он как и Александер которую неделю не покидает покоев…Только вот с ним ситуация ещё сложнее. Ричард всю прислугу прогнал с корпуса, никому не дозволяет войти, изолировался. Внезапная хладная, мерзкая дрожь проходится по спине Рихтера, порождая в том яркую волну негодования. Сметнув со стола бумаги, тот с тихим рёвом подрывается с места и мчится к окну, уводя пылающий взор на снежную бурю, чьи осколки напрочно вонзились во сердце мужчины и оледенили то. Боле не понять ему подобной тоски. Лишь несравнимое чувство долга во проявлении отдалённой алчности грезило разум.

***

Один из самых жестоких приговоров, кой могла бы выставить нам сама судьба - оставить нас во бреме времени без души излюбленной. Отняв у нас того, кого содеяли мы своим миром, та сердце вырывает лапой когтистой, да рану оставляет столь глубокую, что зажить той невозможно. Она веками станет кровоточить, гнить, болеть. Ничто не в силах заглушить утраты таковой. Солнце скрылось, смеркли все цвета и радость вместе с тем пропала. Весь мир померк, и угасла жизнь. Он отказался от еды, питья и разговоров. Он перестал на миг существовать терзаясь всё вопросом: «Почему я жив, когда он мёртв?». Он сам создал для себя Ад, безустали карал за гибель мира своего. Как смел ступать он по земле, зреть белый свет и воздуха во лёгкие вбирать? Как можно было жить, когда твой близкий, сокровенный, так холоден, безгласен? Он силы свои утерял. В покоях заперевшись, неделями с постели не вставал. Все взятые во руки предметы не удерживал, валились те. Последние ночи, кои охватил кошмарный дрём, вовсе выбивали из колеи, всё тело заставляли коченеть от нарастающей слабости. Состояние то сталось настолько невыносимым, что от одной лишь мысли о ещё одном подобном дне по телу свинцом разливалась колкая горечь потери. Одно лишь сталось для него в спасенье – последние следы, что растворялись на глазах: разложенные на столе листы, приоткрытые окна, кои колотила несмиренная буря, и запах, что не сравним был ни с чьим иным. Им пропитан каждый угол мрачной комнаты и Тозиер будто зависимый перебирался во смуте, да дроже дурной во поиске новой дозы, лишь бы продлить былое, не опускать убитые мечты из рук. Никому нельзя было пожелать подобной утраты, удара судьбы снести такого, что безо истинного смысла вся жизнь тебе кажется адом. Всё вокруг словно изгоняет тебя, пытается изжить со свету. Земля углями раскалёнными сжигает стопы, воздух отравой преисполнен и даже постель, в коей укрытие ищешь, тысячей игл тело разрывает. Он обречён на вечные агонии, чрез которые рассудок истощённый тонет от воспоминаний и отголосков, зовов, что со стороны иной всё шли к нему. — Нельзя так…Рихтер вновь разгневается на нас за то, что мы бездействуем. — темноволосый парень с укором мажет взором по своему рыжеволосому напарнику и тут же возвращает глаза к дверям, что стались плодом запретным. Маркус и Тео стались главными в поместье, пока дела извне на себя перебрал Рихтер. Только не знал последний о том, что их работа будет куда тяжелее нежели его. Они будто по щелчку пальца оказлись на первом из кругов Ада, где единое мучение то вечный траур. — А что прикажешь делать? За лишний шолох пол состава прислуги уволили. Хочешь вслед за ними за ручку пойти? — вскидывая бровями, рыжий удивление изображает мнимо и усмешкой тихой обдаёт Тео, что нисколь не разделял пугающего покоя напарника. — А ты видать готовишься к тому, что Тозиер за ручку с Каспбраком уйдёт? Смех тут же покидает лик Маркуса и мрак вновь застилает рассудок того. — Ладно…Хватит трепать его душу понапрасну. Я не настолько глуп, как ты думаешь. Мне и самому всё это по глотку, а особенно безумная погоня Роумана за сохранением всего. Он будто с цепи сорванный, всё бегает да пытается голыми руками осколки собирать. Разве он не сознаёт, что так ничего достойного мы не сохраним? — Куда уж там?...Мы его не переубедим. Нам остаётся только оберегать тех, кто погряз в трауре, чтобы Рихтер не дай Бог не разорвал их в клочья своими стремлениями. Не успевает Маркус возложить в голове своей мысли, как двери покоев распахиваются с силой и от туда образ растрепанный, бледный показывается, да взглядом стервятнику подобным осматривает подручных, что в виноватом поклоне стоя пред тем, тут же дар речи утеряли. — Я просил не подходить и на метр к этим дверям…Что вам ещё нужно?! Добиваетесь того, чтобы я и вас выставил от сюда?! — волной вопля хриплого избивая, брюнет от ярости гнетущей по двери ударяет и взглядом неистовым терзает оппонентов. — Оставьте меня в покое и не смейте боле проходить сюда! — Просим прощения, но у нас поручение от Господина Рихтера…Вы должны приехать к нему, он желает, чтобы Вы подключились к делам. — Прочь… — Ричард… — Я сказал прочь! Сами ступайте к Рихтеру и помогайте ему, вершите что хотите, но про меня забудьте! Пусть всё это провалится, сгниёт, меня то боле не волнует…Будь проклята ваша группировка, состояние и прочее! Восставать против поднявшейся бури невозможно. Лишь крупной дрожью покрываясь, дуэт искоса переглядывается меж собой, решается на что-то, но злобно ступающий во их сторону Ричард вынуждает тех сорваться с места, внять приказу и сознать своё положение пред тем. Взглядом колким искалывая спины уходящих образов, брюнет дыша тяжело боль острую во сердце ощущает. В последнее время то перестало выносить подобных всплесков, утеряло способность отбивать ритм свой в одиночестве. Некогда ранее Ричард в опасениях ощущал у груди своей биение близкого ему, родного сердца, то силы предавало и день за днём выставляло на ноги, вынуждало бороться, а ныне льдом зимы кровавой покрытое оно и отголоска своего не оставило. Стало столь холодно с уходом его, невыносимо. Слёзы всё никак не высыхают, пламя в душе не гаснет, испепеляет покинутую душу, вопит о связи оборванной, без коей продолжения существа своего нет. И сознавая то, вспоминая страх, предчувствие дурное, Тозиер о стену опираясь, вниз припадает, да сильней толстовку в районе груди сжимает. Воздуха не хватает и даже ледяные порывы ветра не спасали. Он взглядом разбитым мечется и на миг в ожидание впадает, словно где-то вдали вновь образ дьявола восстанет, что всегда спасал его, но ныне нет того. Ричард взвывает тяжко от всего груза взваленного на него, от своего бессилия и боли. В один момент он позволяет тьме с концами поглотить без протеста – на него сил никаких не осталось, мысли об этом растворялись бесследно, а возникшие им на замену пришли к принятию поражения.

***

В глубине ночи тёмной поместье Денбро и не смело готовиться ко сну. Все ночи былые прислуга и штат группировки выстаивали наготове, только чего именно им выжидать – не знал никто. Только Олсону дозволено было покидать пропитанные безумием стены, но то было вовсе не для того, чтобы проветрить мыли, нет. Былые вечера юноши проходили в захудалом кабаке, что стал единственным безопасным местом для сборов глав преступного сообщества. Лишь там покинутые могли окунуться во скорбь и опустошение, разделить страхи и обдающие их пламя воцарившегося Ада. Только и подозревать те не могли, что сокрытый под массивным капюшоном лик нисколь не поддерживал общих настроений. Восседая в углу мрачного зала сероглазый внимал каждой из речей и всё боле сознавал, что одно убийство не вознесло их с Денбро к желаемым вершинам, а лишь боле усугубило положение. Преступное сообщество ненавидело их, желало ответной смерти и кипело во желчном отвержении к любому упоминанию натуры «нового главы». Олсон всё губкой впитывал и злобу ответную ко тем питал, да личность раскрыть пред ними не мог, от того каждый раз после подобных выходов скопленное срывал на своей главной проблеме – Уильяме. Вот и сейчас в конце второго часа ночи тёмноволосый бесцеремонно врывается в кабинет старшего и вновь застав того за распитие спиртного, нездорово давится в жуткой усмешке. То было комом отвращения, обречённости пред всеми мечтаниями, что разбились с таким же грохотом, как и стеклянный стакан, кой Олсон схватив со стола, незамедлительно отшвырнул в стену. А Уильям и не шелохнулся. Приковав взор пустой к окну, тот во мыслях своих утоп и замертво застыл в одном положении, словно покойный. Тем шатен лишь боле масла в пламя вливает, да молчанием своим напряжение порождает, колкое, удушливое, что Питэр едва помедлив всё же срывается на крик. — Я поражаюсь, как ты можешь просто так восседать здесь сложа руки?! Разве я не говорил, не предупреждал о том, что всё может начать выходить из-под контроля?! — руками активно взмахивая, сероглазый в неистовстве глотку раздирает в попытках статься услышанным и проходит ближе к сидящему, застилая собой его взор. — Желаешь чтобы все они скопом пришли сюда и разорвали тебя? Вспомни участь своего отца, как люди стаей накидывались на поместье! У Антуана хотя бы была должная охрана, а у нас группа всего в пятнадцать человек! — Пусть разрывают, в клочья сметают…Какой толк если я убил единственное, что отличало меня от животного? Я совесть свою смерти придал. — барьер рушиться и содрогаясь, Денбро взгляд озлобленный направляет к лицу подстрекателя. — Я больше не человек…И всё по твоей вине. Питэр пошатнулся от выказанных речей, словно от удара молниеносного, но довольно быстро собрал весь остаток сил в руки. Оперевшись на подлокотники кресла, тот к лицу Билла склоняется и заглядывает во очи безумные безо всякого страха. — Совесть? О какой совести идёт речь если мы живём в мире лжи и рушащейся святыни? Где совесть твоя была, когда в ночь убийства Антуана ты слышал его вопль и то, как он просил от тебя помощи? Где совесть твоя была, когда ты Урисов придал своему пламени, а вслед похоронить достойно их не смог? Твоё сердце не разрывалось от мук, когда ты заселялся сюда и сметал следы их существования?! Всё то в чём каялся когда-то слёзно, во миг против него восстало с уст губителя. Укрывшись крупной дрожью, Билл ощущает, как челюсть его заходила ходуном, а во пустых, распахнутых глазах налились слёзы. Выражение лица его сталось жутким, до омерзения жалким, алым от прилившей крови. Шатен руками во то впивается, растирает яростно и завывает от накативших волной ужаса воспоминаний. — У тебя никогда не было совести…Никогда, Билл. Убийство Каспбрака стало не началом, а концом твоих скитаний к собственному «Я». — Олсон скалится жутко, вновь разум слабый кует своей речью, что словно набат, да звон похоронный. — Пора направить то, что скоплено годами против тех, кто ненавидел тебя все эти года. Пора сломить их, показать истину…Твои руки по локоть в крови, отступать поздно. Дрожащие руки медленно сползают с искажённого мраком лика и Питэр наконец видит пред собой бегающий, услышавший его, алый взор. Только ответа тот не получит, язык онемел, пристал к нёбу. Над ним наседал сам слуга дьявола, чей разум был чуть менее коварен, но также жесток. Пред ним он потерян, разбит и осколки те лишь во руках предводителя своего. Из области страданий выходить настало время и путь от туда был один – принять животное нутро и ринуться во бездну Ада, принять все риски и терзанья, что станутся со ним во век. Но на всё то конечно требовалось время.

***

Распределив силы и состав по периметру поместья во имя пары часов покоя, Рихтер не спуская груза со сердца ступает твёрдо по коридорам поместья, что давно обернулось в подобие базы, нежели когда-то былого уютного дома. Теперь он полон дрожащего шёпота, холода и блёклого света, что сочился чрез дверь комнаты Рокантен. Ранее в закромах души теплилась надежда о возвращении женщины, но теперь Роуман запомнил, что значил сей мнимый сигнал. И вот он вновь проходит в полумрак, пред собой сразу видя ребёнка, что сгорбленно восседал за трюмо матери, осторожно раскладывая оставшееся множество украшений. Он позабыл о сне с того дня, как утеряна сталась часть души и исчезла вторая. В тёмных глазах, что когда-то искрились от счастья, ныне мрачился траур и не по годам осознанное понимание происходящего. То не на шутку пугало Роумана и вводило в страх пред порушенным детством того, кто с первых дней вырастал на его руках. — Сандер…Ты должен поспать и утром хорошо поесть, не то гляди и заболеешь. — пройдя ближе, зеленоглазый осматривает младшего неспокойно, да присаживается перед тем на корточки, но внимание того привлечь не удаётся. — Эй, погляди на меня… Со вздохом раздражённым шатен ощущает, как тело его пробирает от нежелания разговора, но взор неживой всё же ведёт к лицу старшего. — Ты же понимаешь, что она не вернётся? Она отказалась от всего лишь из-за назревшей тьмы…Сбежала от неё. Слова нелестные желчным комом к горлу подступают, да только маска хладнокровия защёлкнувшаяся на лице младшего, не позволяла тому проявить истины к словам оппонента. Александер не верил, не желал и знал, как сильно заблуждается Рихтер, да только доказывать что-то, вступать во противостояние сил не осталось. А старший всё взглядом пытливым по лицу его водит и словно слова подбирает. Не зря. — Что это за тьма такая, что жизни близких уносит? Что твориться вокруг?! — взвизгнув, Каспбрак всю ненависть затаенную взваливает. — Вы умалчивали обо всём столько времени и погляди, что случилось! Почему это обрушилось именно на нас?! Почему Денбро это сделал?! Почему люди вокруг как собаки набрасывались на нас?! Сколько не таи во дали истину, её не сокрыть. Так и сейчас Роуман нашёл подтверждение речи сей. Он безоружен, разоблачён и уверен во мысли, что детство Сандера ушло вслед за погибшим. Настало время срывать маски. — Сандер…Всё до ужаса сложно. — Что может быть сложнее того, что происходит сейчас?! Ни папы, ни мамы…Мой единственный друг сейчас находится вдали от меня, и я даже не могу ему написать. Меня окружает целый скоп охраны и ты в придачу! Меня от всех вас уже тошнит, а в особенности от твоей лжи! Забросил поиски мамы и копошишься не пойми над чем! — Я остановил поиски потому что и впрямь есть нечто более важное! — прервав поток яростных пик, что одна за другой вонзались во грудь, Рихтер сквозь зубы стиснутые выдыхает и как на духу выпаляет ответный удар. — То, что мы так усердно скрывали от тебя зовётся преступностью. Твоя семья, я, Ричард, охрана и даже люди, что вели с тобой добрые беседы на торжествах - все замешаны в этой грязи…Эдвард был главным, единственным кому удавалось держать всё преступное сообщество под своей рукой. Когда-то давно, чтобы достичь подобной вершины, ему пришлось враждовать с Уильямом… — Но он же ему помогал… — Вся эта помощь была после того, что сотворил твой отец ранее. Поверь, рассудок покинул Денбро не просто так. Ему пришлось пережить достаточно из-за усердной борьбы твоего отца. — прерывисто вбирая в легкие больше воздуха, Роуман взгляда с лица напротив не сводил и видел, как невинность разбивалась на том во миллионы осколков, казалось, что вот-вот и он услышит звон кристального стекла, но слова непроизвольно вновь потоком с уст летят. — Сторона на которой живём мы очень жестока, никто и думать не смеет о милосердии. Если в обычном мире люди ступают по чужим головам с теней, то здесь…Мы топчем в грязь напоказ. На другой стороне ранят словесно, морально, а здесь все эти деяния удваиваются, обретая физическую силу. Когда-то все мы наносили увечья, убивали и всё во имя своих ценностей, сохранения жизни. Так и Уильям свершил предательство через убийство. Подобно маленькому оленёнку, Сандер взглядом распахнутым бегал по лицу старшего, что ныне во хищника злостного для него обернулся. Он искал в былых, казалось, что знакомых чертах, отголосок иронии, но той не бывать. Каспбрак загнан в тупик и бежать от желанной, грязной, кровавой истины ему некуда. Вся его жизнь сменила ракурс. Но в чём дело? Почему волна страха захлестнула собой разум? Почему тело маленькое охватила крупная дрожь? Всё услышанное являлось той самой правдой о коей грезил Сандер. Когда-то он сам рыл глубоко во землю в поисках её, но теперь и слова с уст Роумана слышать боле не желает. Слишком большая цена была уплачена за подобное сокрушение. Слишком кровавой и злостной оказалась та тропа на которую он когда-то желал вступить вслед за отцом. Теперь он всецело понимал от чего так судорожно сокрывал его взор старший и вновь колкая привязанность и любовь силу свою проявила, по сердцу ударила так, что пред глазами всё очернело. В мгновение шатен так сильно возжелал завопить покинувшему, призвать того к себе обратно, чтобы сокрыл в объятиях своих от этого кошмара, чтобы успокоил и внушил, что всё услышанное было дурным сном, но тому не бывать. Теперь некогда самый родной образ стался для него до ужаса чуждым. Оказалось, что все минувшие годы подле были совсем незнакомые люди. — Сандер? — ощутив как отступает крупица груза с сердца, Рихтер наконец подмечает крупные слезы во глазах детских, видит как те сжигают чернющие очи, и уже было хотел прикоснуться к белёсой щеке, только младший не позволяет. — Иди прочь…Вон с глаз моих и не заходи ко мне, пока я сам тебя не позову! — сорвавшись на крик, шатен быстро утирает ладонями сбежавшие слёзы и мчится к окну, подальше от старшего, что восстал ныне совсем иным перед ним. Роуман и возразить не смеет, ибо сознает, что не понять ему силы нанесенного удара, не утешить от такого никогда. То было самым кошмарным, но зеленоглазый губу закусывая болезненно встаёт и ступает к дверям, мешкается пару мгновений пред ними, но вина тенью злостной будто выталкивает того из комнаты, сама захлопывает двери за спиной и оставляет мужчину в пожирающем душу осадке. Теперь он виноват не только пред младшим, кой жил столько лет во кровавой лжи, но и перед некогда другом верным, что наверняка теперь клянёт его стократно за все выпаленные откровения. Осознание ударяет и в его туманную голову, пробивает на слёзы, вынуждая тут же ладонь ко рту прижать, дабы не выдать слабости своей пред кем-либо. Рихтер ненавидел воцарившейся ныне мрак, но ещё больше он возненавидел себя во миг этот. Это было болезненнее всего и именно это заставило его по-настоящему задуматься о происходящем, сознать вновь никчёмность, да безысходность свою. Как бы ему не хотелось сбежать вслед за отмучившимися, он не мог, ибо знал, что всё это лишь начало того пути, кой уготовила на остаток дней бренных судьба.

***

С его уходом во всём мире словно смерк свет. Он покинул своё тело, избавился от земных страданий. Душа его от груза тягостного избавлена и испарилась в выси. Чистыми водами омыта душа, ушло бренное. Но осталось на земле кровавой нечто, что также медленно погибало и с каждым шагом к земле припадало. Спустя долгое время ему наконец удалось встать, обрести смирение к тяжести в конечностях. Но при всём этом каждый проделанный шаг отдавался болью в гуди, подкашивал ноги, вынуждая брюнета валиться на стены в попытках не пасть вовсе. С каждым пройденным шагом в нос ударял запах собственной гнили, чудовищный и пугающий. Но несмотря на всю весомость груза Тозиер добрался туда, где желал найти ответы на терзающие его мысли – комната давно ушедшей своей силой Мари Стоун. Ныне они с Ричардом были до ужаса схожи и до омерзения жалостливы и отчаянны. Только когда-то давно брюнет и подумать не мог, что восстанет на её место, что также как и она облачится во вечный траур и силу жизненную утеряет. Их очи теперь одинаково проливают реки слёз на полыхающую душу, да только пламени того не затушить. Оно порождено муками самого пандемониума. И близкие покинули их, вырвали сердца и ушли, оставили навек сгорать душу, болеть, кровоточить.

Июль 2024

То время траурно, когда жизни одна за другой покидали бренную землю, а мрак как оказалось лишь начинал укрывать души. Тогда, во день расправы над Рокантен, Тозиер узнал вести о примирении брата и сестры. Насторожившись милостью внезапной, Ричард чрез все домыслы решил и сам наладить связь с блондинкой, узнать получше новую сторону их компании, да только лёгкая беседа, что клеилась с трудом, быстро обрела окрас мрачный. — Получается, что последние события, были сделаны из твоей боли и утраты? — сидя рядом с белокурой, Ричи осматривает ту обеспокоено и пытается возложить в голове всё минуемое. — Но почему ты решила тогда покончить с собой? Как на это можно было решиться? — Ричард…Тебе не понять этого чувства, будь уверен. Да и не позволь Всевышний тебе претерпеть подобное. — её шершавые губы в улыбку слабую тянутся, а глаза выдают не зажившую рану. — Иногда душа не выдерживает того, что возрушила на неё судьба. Вздыхая тяжело, словно на грудь её взвалился огромный камень, Мари считывает сожаление в лице напротив и едва славливает неловкость за выказанные откровения, но юноша напротив явно беспокоился за ту. — Я могу понять Эдварда. Представляю, сколько всего ему удалось претерпеть, но то, что взвалилось со смертью отца на меня…Оно непосильно. Я миллионы раз убедилась в том, что без него мне жизни в мире этом нет, больше нет того угла укромного, в кой спрятаться можно, да ощутить тепло. Пропало понимание, вся важность, смысл…Всё исчезло вслед за ним. — Но ведь ты не одна…Сколько я нахожусь рядом с Эдди и точно знаю, что несмотря ни на что он всегда принял бы тебя. Он злился, да, но всё равно всегда любил и уважал тебя. — брови ведя ближе к переносице, Тозиер локоть укладывая на спинку дивана, склоняется ближе к девушке. — Сейчас ты на верном пути…Эдди не бросит тебя ни за что, я также обещаю, что помогу в любом вопросе, ты только не молчи. В скором времени мы собьём короны этой гнилой трои и тогда всё вновь станется на свои круги. — Преследовать заведомо недостижимые грёзы, значится своей высочайшей волей обречь себя на вечные мучения. Минуты горького самонадеяния нисколь не стоят во пустую утраченного времени. — устало проговаривая скопленные во минуты отшельничества мысли, Стоун взгляд потухший в сторону ведёт, да выводы незримые делает. — Уж если отказ от мечт пустых и равен смерти, то я с радостью готова то принять и пасть в покой. Лишь так, я думаю, что смогу сбросить с души своей непосильную ношу. У брюнета слова всякие отпадают в непонимании такого решения. Ему чуждо то было, отрешенно от его убеждений.

Февраль 2033

Теперь осознал он каждое из откровений, мысленно согласился со всем и внезапно словил себя на таком жутком отчаянии, что пребывать во покоях погибшей стало невыносимо. Стены давили, исколачивали его воспоминаниями о той самой истине, о уходе. Теперь, как можно быстрее возвращаясь в покои Каспбрака, на ногах косящих, Ричи тяжело дыша в поток мысли припадает. Кислорода не хватало критически, а сердце ребра избивая в неистовстве лишь боле гложило, порождало желание вырвать то вовсе. Умереть прямо здесь, пасть замертво и начать всё сначала, прислушаться к словам Мари, приложить больше усилий, спасти того, кто смыслом, жизнью его стался. Но как соделать это всё? Как отказаться ему от своего сердца одинокого? Как ему освободиться от мучений скорби и как помочь тому, кто уже давно заледенел во земле мёрзлой? Теперь вся смута вокруг смысла никакого не имеет, не волнует боле рассудка брюнета. Ничто боле не сможет принести ему больших страданий. Вечная разлука с ним – вот она соль на израненное сердце. Возлюбленного не заменить ничем, его не повторить. Мир утерял свой свет, свою опору. День стал таким коротким, снег заметает всё боле, умертвляет округу. С уходом Эдварда гибнет весь мир. Ночь обратилась в ничто для Тозиера, сон никак не приходит в покои, где смерть до сих пор царила. Он вынужден молча стерпливать своё наказание, являясь пленником этого бессмысленного мира. И спасенья нет. Дрожь только нарастала и уже стены не являлись такой опорой как ранее. Брюнет в момент валится на колени, да от боли острой в сердце тут же сгорбливается, изламывается нечеловечески, скорей хватаясь за кровоточащий изнутри орган. Агония всю грудную клетку охватывает, обжигает, вынуждая крупные слёзы припасть к хладному мрамору. Горечь не отступала, обжигала саднящее от слёз горло. В момент Тозиер взор свой поднимает, мечется им из угла в угол во поиске чего-то живого. Лицо бледное слезами омывает и сквозь пелену их вдали мрачного коридора подмечает тёмную фигуру, что пристально следила за ним. Казалось, что вот-вот и сорвётся с места, помчится к нему с утешением, рукой разгорячённой, но образ уходит оставляя за собой шлейф нечто до одури знакомого. Ричард во миг тем заворожённый, сквозь агонию не щадящую на ноги восстаёт и слишком резко пускается вдогонку. — Эдди! В момент сердце вновь обретает силу, чтобы биться ровно. Разгоняет кровь кипящую по телу, оживляет то, позволяет рассекать расстояние с большей скоростью. Новый поворот и вновь образ мрачный от него отдаляется, скрывается в бесконечных лабиринтах, но Ричи тому не внимает. Вобрав во лёгкие больше воздуха, брюнет вновь несётся стремительно за тем, да с такой силой, что очки хрупкие не выдерживают, слетают с лица и к полу припав трещины по стёклам ведут. Поднятый шум привлекает внимание единственных, кто осмелился присутствовать в корпусе и то из приказа свыше. Маркус и Теодор сбиваются со своего первого направления, когда перед ними мелькает Ричард, что некогда и признака жизни тем подавать не решался. Взгляды распахнутые друг на друга метая, дуэт в ту же секунду и без лишних слов стремится следом за Тозиером, да поспевать не удаётся. Уж велика сила разлуки, что во всю испепелила брюнета. Он ледяные порывы ветра рассекая проносится ещё дальше, пролетает злосчастное расстояние и наконец застаёт каштановые пряди, идеально выглаженный пиджак, но что-то было в нём на сей раз иное. Ричард последний рывок свершает, животной хваткой впивается во плечо образа, да оборачивая тот к себе каменеет от ужаса, когда наполненные страхом чужие глаза осматривают того с беспокойством. И в этот момент всё возвращается на круги своя. Ричи не слышит ничего, кроме как звука разбивающегося окончательно сердца и своих воплей во тот роковой день. Юноша из группировки, что стоял перед ним, оказывается тьмой застелен. К чему глаза невидящие его образа? К чему слух, что никогда боле не услышит его смеха звонкого? Для чего руки, что не заключат во объятия стана хрупкого? Если же даже сердце не станет боле биться ради него - оно совершенно не нужно. Бьётся в пустую. — Ричард, в чём дело? Что случилось? — Маркус первым догоняет брюнета и возложив ладони на его предплечье, взглядом мечется меж ним и испуганным парнем. — А ты что забыл здесь в такой час?! Разве не слышал приказа не проходить сюда? Прочь! Шатен и сказать ничего не успевает, как подоспевший Тео одним только взглядом заставляет неопытного новобранца мигом покинуть место окончательного краха. Парень с напарником взором переговорив, тут же под вторую руку старшего берёт. — Давай вернёмся в комнату? Мы сами разберёмся с этим невежей. До Тозиера ни одно из слов не доходит. Он взглядом преисполненным болью провожает едва схожий образ, да как только исчезает тот с поля зрения, осознание волной буйной застилает его сознание. Насколько низко удалось пасть от горя своего. Ричи забывает как дышать, ногами ступать, моргать. Боль ударом колким врезается в плоть укрытую дрожью, да парализует медленно. Вживую на части разрывает того. И пока с двух сторон его лепетали обеспокоенно, брюнет ощущает как вспарывают его грудь вновь, дробят кости в крошку и наконец сердце несчастное вырывают. Взгляд его в то же мгновение стался совсем неживым, опустелым, хладным, подобно мертвецу. Тяжело стало до одури, Ричард не в силах боле остановить бурю горечи утраты. Никакой траур, мучение, не могло сравниться с этим. Нечто когтистым, порывающимся, крик подбирается к его глотке и пока под руки его напарники держали, Тозиер взревев сокрушается на колени, вынудив парней спуститься вслед. Надрывая связки, испуская дух траурный, тот воплем своим всё вокруг оглушает, обдаёт эхом разбитого безвозвратно сердца. Брюнет сгибается от нового острого чувства в груди, да пальцами дрожащими в пряди волос рвётся, сжимает до боли и рыдает, сознавая близость своего конца, необратимость ситуации. Сердце утеряло силы вновь. Пламя разлуки умертвляет. Дыхание прекратилось во день, когда любовь его зарыли в мёрзлую землю.

10 марта 2033

Двадцать третий день со дня рокового, а улучшения и вдали не грезили. Вокруг слухи нелестные бродят о многомиллионном состоянии оставшемся за покойным, о людях, что ныне пытаются то сохранить, да рассеянную утрату быстро зверь хищный сжирает – алчность. Руки, что давно упустили свою золотую рыбку, так и полыхали в желании перебрать ко себе всё богатство, оставить личность гиблую в прошлом, лишить ту уважения окончательно. Алчность то преступно во желании своём чужого. Она всегда безгранична, ненасытна и не уменьшается ни при изобилии, ни при скудости, лишь ширится, растёт, да душит собою нутро человеческое. В ней нечто дикое зверем рычит угрожающее, да когтями кровавыми рвёт и мечет всякое светлое на пути своём во имя цели слепой, что золотом для отравленного пороком отливает. Им болен ныне каждый и лекарства пока не придумано. Рихтер с тем лично сталкивался и когда удалось узреть ему второе восстание общества падшего, нечто в чём был он когда-то уверен, во миг треснуло. Им вновь придётся бунты мрачные подавлять, брать бразды правления во руки свои. Так и было принято решение о назначении первых за всё время переговоров, приглашения на которые разосланы были ещё несколько дней назад. Только в назначенный час у ворот поместья Уэйна не виднелось и души. Роуман выстаивал у окон недвижно, осматривал всю округу, выдумал сам для себя успокоение, что ещё не поздно и хоть кто-то прибудет, но того заместо звонок поступил от одного из глав и мужчина нисколь не медля тот принимает. — Добрый вечер, Вы задерживаетесь? — выпалив слишком отчаянно, зеленоглазый тут же пламя стыда по телу ощущает и в отвращении ко себе лик кривит. — Роуман Рихтер, мы всем сообществом долго раздумывали над Вашим предложением…Скажите, кто собирается брать в свои руки дела по управлению столь стоящей группировкой? Вопрос в миг заставляет мужчину на мгновение в ступоре застыть, но после взгляд на напарников затаившихся в ожидании переводя, всё же даёт ответ. — Из-за сложившейся ситуации всё управление я неофициально, но беру на себя. Помимо этого мне станут помогать ближайшие по назначению люди. Вы и сами должны понимать, что боле сейчас некому взять такую ответственность на себя, а преступный мир претерпевает крах. — Наше сообщество настигнет больший крах если к власти вступят такие, как ты. — голос по ту сторону решительный, смеющийся над положением оппонента. — Ты кем себя там возомнил? Считаешь, что какая-то дворняга, что вечно по ногам скиталась, может грамотно вывести дела стольких группировок в плюс? Ошибаешься. — О чём Вы говорите? В чём недовольство? Я лишь пытаюсь помочь нам всем… — Начни помогать себе, Рихтер. Помоги себе и Александеру, что остался рядом с такой низшей собачонкой на подобии тебя, ибо совсем скоро мы все придём за долгом. Уж больно много наши кошельки утеряли из-за глупости Каспбрака. — осаживая своими речами собеседника, глава вздыхает наигранно, да продолжает испивать кровь с более слабого. — Ты не беспокойся, друг, мы всё подсчитали и сумму отправим в сообщения. Она не маленькая и тебе предстоит грамотно распределить ту на все группировки, поэтому пусть на это у тебя будет месяц. Только не предпринимай поспешных шагов, обдумай всё хорошенько и будь готов к назначенному дню. — Это безумство, как вы только могли к этому прийти?! — и пока страх выбился из груди шатена, иная сторона успела окончить звонок и прислать обещанное сообщение. Слышащий весь разговор состав с ужасом метался взглядами то по стоящим близь, то на Рихтера, чей взгляд стекленел с каждой секундой всё боле. — Роуман, сколько они запрашивают?! Заблокировав экран телефона, шатен молча убирает тот в задний карман джин и с трудом, грузом вины на душе, переводит взор на собранных перед ним напарников. С каждой секундой те сознавали, что названная цифра была критична и те медленно подбирались к тупику, выход из которого был не предусмотрен. — Мне кажется, что мы до конца жизни не выплатим им такое состояние…Они явно сделали это специально, чтобы в назначенный день прийти и просто забрать то, что итак еле удерживается на руках. — оглушено уставившись в лица ближних, Рихтер зубы до боли сводящей стиснув, вновь оборачивается к окну и в мысль тяготящую погружается. — Мы явно обязаны что-то сделать… — Нам остаётся только готовиться к дню икс. Соберём составы и направим их к главному поместью, ведь там собрано основное состояние? — Ты собираешься просто отбиваться? — не желая даже в лицо смотреть тому, кто выказал подобное, Роуман обранивает пару слёз от осознания собственного бессилия и истины вылитой на него ведром грязи, а вслед ладони ледяные воскладывает на лицо изломанное горечью обиды. — Роуман…А что нам остаётся? Ты сам не желаешь, чтобы все труды Эдварда не ушли на ветер. Со всех сторон противоречия и мужчина те не выдерживая, впивается в белёсую кожу шеи ногтями, словно в попытках удушить себя от нарастающего чувства ненависти. У него и впрямь никогда не было положенного статуса и права на то, чтобы претендовать хоть на цент от того состояния, что осталось от Каспбрака. Он никогда не имел права и рядом пребывать на дарованной высшей должности, ибо с детства метался прислугой в ногах. И истина та была столь обнажена, что на долю секунды его сердце сжимается от тоски и излома. — Есть вести от Ричи? — внезапно выпаленный вопрос заставляет весь отряд невольно шелохнуться и вспомнить недавно дошедший пересказ минувшего инцидента. Воцаряется траурное молчание, что лапами хладными Рихтера оборачивает к напарникам, заставляя узреть скорбь во десятках лиц. — Всё зашло слишком далеко…Роуман, не стоит беспокоить его нынешними тяготами. Но подобного мужчина и слышать не желал. Вздрагивая всем телом и свирепым взором терзая каждого, Рихтер подбородок вздёрнув, мчится прочь с большого зала, оставляя группировку оглушённу эхом угрожающей подступи. И пока поместью Уэйн приходилось только начать переваривать подобный груз, внезапно рухнувший на плечи, в душном от спёртых запахов спиртного кабинете уже во всю успели языками шершавыми испробовать на вкус новость о грядущем крахе. Олсон расхаживал твёрдо, чрез чур горделиво и на сей раз уступил Денбро, позволяя тому выпить за новую возможность вернуть себе авторитет. — Судьба нам улыбается…Встаёт наконец на нашу сторону. — расплывшись в улыбке клыкастой, темноволосый кислород во лёгкие жадно вбирает и ощущает, как тот боле не искалывает его страхом грядущего. — Истина. Когда лев умирает, коршуны стаей окружают его тело, кружат, извиваются в ожидании желанной трапезы. Они уже содрали плоть с его трупа в тот день…Настало время обглодать кости. — Не пойму, чему ты радуешься? У нас долги растут, а им все миллионы в руки перепадут. — заливая стакан в несчитанный раз чистым, дорогим коньяком, Денбро оглядывает содержимое взором смутным и перебрав предмет в руку, тут же совершает пару больших глотков, вслед едва кривясь лицом. — Сам говоришь, что авторитет мой втоптан в землю…Ты правда рассчитываешь на то, что с нами поделятся? — Безусловно, никто не выдаст нам денег просто так, но теперь мы сможем действовать схемой покойного Мурада Хана. Когда они получат своё, мы бурей пройдёмся по каждому, сокрушим их и так получим сразу две привилегии: крупное состояние и авторитет. Не успевает Олсон лица уверенного состроить, как тут же смех колкий обдаёт слух. — Мурад…Ты итог «правления» его помнишь? Всё общество собралось по первому зову Каспбрака, дабы свергать эту бурю и её предводителя. — не переставая заливаться насмешкой, Билл во стыд повергает оппонента. — Я был там и видел с каким глупым лицом носился твой Мурад…О, такого и на представлениях в цирке не повидаешь. Клоуна лучше не сыскать. — А что ты предлагаешь?! Легко тебе сидеть высмеивать тех, кто хоть чего-то в жизни добился. — Так я тоже достиг своей вершины…И я вознесусь ещё выше. Разве не это ты мне навевал? — бровью ведя вверх, шатен собеседника осматривает сомнительно и вновь выдаёт омерзительную усмешку, внимание обращая на спиртное вновь. — Не забывай о том, что ты лишь моя тень…А Уильям Денбро – это я. Теперь я здесь сила и власть, как я и зарекался, Господ над дьяволом победу одержал. Не веруя слуху своему, Олсон осматривает сидящего озадачено и неожиданно шаг назад совершает, словно в опаске за столь резкий излом в восприятии себя Уильямом. Ныне лицо его безумия раннего не выражало, теперь в нём сокрушённое хладнокровие считывалось, да гордыни терновой ноты. — Пусть стая соберётся, накинется на них, а после я вновь снизойду и заставлю Рихтера и Тозиера вымаливать прощение и убежище под моим крылом. — до отвращения вальяжно развалившись в кресле, Денбро пальцем указательным в грядущее грозит, да в улыбке ломанной плывёт, от чувства собственного превосходства. — Я обещаю, Питэр, в назначенный день мы получим всё, что будет во их руках, все слова и злодеяния против них обернуться, а пока…Подготовь мне пару людей. Пора начинать избавляться от их нерушимой брони. — Что это значит? — Значит то, что будем действовать твоим поганым методом…Как крысы из тени. — заглядывая в наполнившиеся пламем очи напротив, Денбро стакан на стол с грохотом возвращая, внезапно начинает по второму кругу заливаться омерзительным хохотом. Питэр слишком грубо и резко с места порывается прочь с кабинета, где во всю высмеивалась его раскрытое нутро, а Уильям празднество продолжал. Упивался той яркой вспышкой, что настигла его со момента, как мертва стала совесть, её отголоски. Без неё рассудок жадный мог вершить что угодно и ни на секунду о вине не думать.

12 марта 2033

В главном поместье прибывший, его встречают с надеждой сверкающей во глазах, улыбками приветливыми, но и догадываться те не смеют о том, с какой вестью ему пришлось ступить на порог. Особо не внимая речам прислуги и состава, Рихтер не медля ступает по давно выученному пути, только ныне тот менее приветлив, ярок и хорошего ничего не сулит. Излишне пуст и безмолвен тот стал, как и покои во которые тот нехотя проходит, почти сразу сталкиваясь с живым мертвецом, что возлегал на диване пред камином. От того человека, коего знал когда-то Роуман, и следа не осталось. Смолисто-чёрные волосы потускнели, впалые щёки иссохли боле прежнего, свернувшись клубком, Тозиер взор пустой направил в пустоту и от мира отрёкся, не реагировал ни на что. Он угасал на глазах, словно кострище раскиданное, холодел, будто труп коченеющий. Все слухи оказались явью, он перешёл предел боли и страданий, претерпел всевозможные муки и при жизни себя мысленно схоронил. Жизнь всех вокруг шла своим чередом. Все направились в путь под руку с судьбой, погрузились во истину, перешагнули через горе и решились бороться с царящей бурей. Только Ричарду то было чуждо, он возненавидел их всех, он возненавидел всё вокруг. Утро было вовсе самым ненавистным. Потерянный меж реальностью и сном он выискивал его образ, руками водил по холодным простыням, рассекал пропитанный смертью воздух и не находил желанного. Мир без него - это пыль. Весь этот свет, веселья, миллионы лиц, всё то ничто. Всё то, да без него лишь пустота. — Ричард…— осматривая друга, шатен неосознанно раздражением становится преисполнен, взмахом руки приказывает составу оставить их наедине, а сам движется ближе и после вовсе усаживается рядом с тем. — Сколько прошло времени…Сколько всего взвалилось на наши плечи, а рассказы о твоём состоянии не сменны. Что с тобой случилось? Что стало с той натурой, что до последнего защищала честь Каспбрака, крушила и сметала всех неверных на пути?...Ричи, пора отпустить и ступать дале. — Никогда и ни за что я не поверю в то, что его нет. Даже не зарекайся о подобном. — голос был слишком сиплый, истерзанный, словно лишился он того от вопля животного. — Как возможно, что тот кто был для меня всем, теперь никогда не появиться? Его вещи, стопки листов и запах есть, а он покинул их. Я до сих пор слышу его звонкий смех, омрачённые вздохи и иногда даже плач. Он зовёт меня, не хочет быть один…Всегда при таком в груди что-то возгорает, заставляет с места рваться к нему, чтобы вновь стать утешением и не позволить горю поглотить его истерзанную душу. Я знаю, что не смогу его оставить, всегда иду за ним во снах и наяву. Всё ищу его в тех местах, где он так отчаянно прятался от чужих глаз. И он ведёт меня…Ждёт. — Ты должен сознавать насколько опасен подобный траур. Он пламенем сжирает тебя, не оставляет и следа, а у нас всё из рук валится! — сквозь зубы цедя злобно, Рихтер ближе склоняется к недвижному и не получает ответной реакции. — Чтобы выжить, человеку следует думать лишь о себе. Мы должны переживать подобные моменты, мириться с ними, сносить все удары судьбы. Все сталкиваются с подобным, и ещё никто не сбивался с пути истинного и не падал столь сильно в уныние. — Меня не существует больше. Кому выживать, кому совершать попытки? Как может быть такое, что я жив, а он нет? — без всякого страха и отчаяния, брюнет наконец взгляд обречённый ведёт к Роуману, но сил на злобу ответную не хватает. — Хочешь знать, когда я отпущу его? Когда умру. Сколько я уже проживаю в этом Аду? Он стал бесконечным. Словно все его страдания я впитал, как губка, и теперь истекаю кровью. Душа болит каждую ночь. — Но ты забываешь одну крупную деталь во всей этой пучине Ада…Сандер. — от одного имени во мыслях брюнета вспыхивает большая вина и стыд, зеленоглазый добивается своего. — Он страдает так же, как и ты. Ему с трудом даётся уложить в голове всё то, что произошло, а осознание наносит глубокие раны в его невинной душе. Ты был ему куда ближе, чем я…Ты должен быть рядом с ним, пока я здесь буду принимать удары со стороны общества. — Неужели ты раскрыл ему карты? — Мне пришлось. Как иначе объяснить ему причины крови пролитой и зверство общества? Ответа на вопрос у брюнета не было. Рвано выдыхая, брюнет с тихим взвыванием приподнимается, но сил не обретает, лишь больший груз на плечи свои перенимает. — Ты сам не сознаёшь, что творишь…Ссылаешь убитого к пострадавшему. Я боюсь ещё боле ранить его своим состоянием. — Так вот лишь от того тебе придётся затоптать все свои чувства, ибо сейчас ты нужен ему. Ситуация не такова, чтобы сидеть здесь и выливать вёдра слёз. Поэтому решай, либо ты едешь туда и защищаешь Сандера, либо я лично избавлюсь от тебя, чтобы не омрачать никому настрой. — грозя тому свирепым взором, Рихтер не внимает лику на котором явно отразилась речь эгоистична. — Не получилось спасти Каспбрака…Так не плошай в этот раз. Терзая по больному, шатен контрольные удары наносит, да вины не ощущает. Уж слишком застелила взор его толпа алчных зверей. Но несмотря на это, колкие речи доходят до разбитой души, вынуждают ту принять праведный путь. С трудом вынуждая обмякшее тело подняться, брюнет затаив дыхание покои омрачённые обводит взором разбитым в последний раз. Некогда здесь его жизнь проходила, любовь прорастала, но ныне всё то сталось гибло. Это место давно изжило своё. История царившая здесь к концу своему стремительно возносится.

***

Кто знать мог, что позорна слава, закрепившаяся за династийной фамилией, могла выдавать свои плоды? Моментом, внезапному тщеславию Уильяма начинало казаться, словно пройдут года, века, а имя всё же растрактуют иначе. Только дела до того боле не было. Билл равнодушно принимал брошенные во его сторону камни, он поглощён чувством собственного превосходства и всесилия. Он не ощущал боле ни тоски, ни боли, всё то боле не его удел, когда внушённые, сладостные речи Олсона змеями обвили разум. Наконец уверовал тот во себя и действо пагубное начал. Незримо как, но удалось разбитому уму собрать подле себя подобных, что готовы были за несчастные гроши начать топтать выстроенную годами честь и статус гиблого правителя. Выпущенные крысы шёпотом своим веяли каждой из сторон мысль дурную о нападении скорейшем и мнимом статусе, кой станет им присвоен по достижению цели. И пока вершил Денбро безумие всеобщее, Олсон отрешённо со стороны за тем глядел и раз за разом сжирал себя сам от кипящей злобы и желанья власти. Во первую погружены стались все и даже Роуман. Во этот же день отослав Ричи в Уэйн, мужчина в вечер собрал все составы за переговорами и распределением сил, хранившееся в наличной форме состояние было перемещено в подземные помещения, всего за час разработан стал чёткий график дежурства постов и заготовлено сталось оружие, кое одним видом своим навевало запах грядущей крови. Вся преступность всего за пару дней вспыхнула ярым пламенем, завопила во ужасе несправедливости порока. Лишь только в одном отдалённом уголке веяло наступлением оттепели. Поместье Уэйн преисполнено прислугой, да только все они с ранящей скорбью и страхом сторонились ступающего по коридорам Тозиера. Никто не принимал сокрушения личности, коей когда-то являлся брюнет. Они взорами омрачёнными того провожают к приоткрытым дверям и как только стан высокий скрывается за ними, каждый по парам разделившись, начинает шепотливые обсуждения, словно рой мошкары, коему закинули до ужаса приторную сласть. Пусть обсуждают. Поступью тихой, брюнет нерешительно движется к намеченному образу у окна, что не был предупреждён о его приезде и как только взгляд слезливый раздражённо бросается к нарушителю покоя, младший тут же роняет хладную маску и замирает вместе с долгожданным другом. — Со мной всё настолько плохо, что ты испугался? — выдавая тихий смех, кой на лице никак не проявлялся, Ричард руки слегка разводит, да на колени опускается, дабы быть на одном уровне с ребёнком. И Сандер мгновенно льнёт к тому в объятия, прижимается как можно крепче, когда ощущает, как руки старшего окутывают его от всего пережитого мрака. Лишь в это мгновение оба чувствуют, что так будет и впрямь легче. Во обществе, что озверело за считанные дни, лишь дуэт сохранил в себе человеческое, а именно – память и скорбь. — Я не испугался, а наоборот очень рад…Я ждал тебя всё это время. — тихо всхлипывая, Каспбрак слегка отстраняется от друга и осматривая лик того, едва хмуриться. — А что случилось с твоими очками, разве тебе удобно так ходить? То было и впрямь трудно не заметить. С того самого дня, брюнет оставил истрескавшиеся линзы в память о последней своей капле, об изломе, но говорить о том с ребёнком было бы отнюдь неверно. — Я только приехал, а ты уже укорами меня посыпал. — впервые за долгое время, Ричи в улыбке слабой расплывается, да вновь Сандера в объятия крепкие забирает, ибо черты лица перед ним до ужаса сходились с излюбленными до боли. Он предвещал подобный исход, знал, что может не справиться, да только можно было ли ступать назад? Тозиеру удалось согреть в руках своих того, кто во поддержке нуждался больше обычного, и это было важнее собственных чувств. — Мне сказали, что ты совсем не отдыхаешь, не ешь… — Поверь, о тебе говорят тоже самое и даже хуже. Я беспокоился за тебя. — усаживаясь на пол, Александер приглашая за собой Ричи, голову укладывает к нему на колени и наконец вздыхает с облегчением, наконец он ощущает себя под защитой. — И я до сих пор не могу верить словам Роумана…Никаким его словам, в последнее время он сильно изменился. Оглаживая младшего по голове, Тозиер вздыхая тяжело, взгляд в сторону уводит, да впрямь задумывается над тем. Он не был посвящён в курс дел и происходящей смуты, но при этом мог представить сколь серьёзно их положение, если Роуман от понимания человеческого отказался. — Всё это из-за злых людей, которые не умеют жить спокойно. Они пытаются пробежать по головам и завладеть всем самым лучшим, что когда-то было у нас. Роуман же лишь пытается защитить всё это и иногда у него кончаются силы…От того он и говорит порой немного грубые вещи. Он сейчас у нас один…Я не могу ему помочь. — Ты тоже не можешь отпустить? — Не могу…— с трудом выдерживая тон голоса, дабы тот не выдал бегущих по хладным щекам слёз, Ричи голову приподнимает и всё же старается истинные чувства глуби подавить. — Отпустить не получится никогда. Воспоминания, слова, его вид, это всё навсегда останется с тобой. Просто следует научиться правильно это воспринимать…Не как что-то утерянное, невозвратное, а как то, что всегда останется греть твою душу, как то, что научило тебя чему-то. Тогда становится куда легче, главное просто подождать. И Александер сознаёт слова старшего, в голове каждое себе повторяет, только слёзы сами на глазах разбитых наворачиваются. Всего слишком много, всё не то, что должно было быть, это не та жизнь, что была у них когда-то.

28 марта 2033 11:38

С каждым новым днём краски всё боле обретали свою густоту. Зима завершилась, но холода и не смели покидать округи, словно всё боле наводя ужаса на выжидающие умы и действующие, когтистые лапы. Минуемая неделя особо сталась жестока тремя попытками прорыва во главное поместье Стоунов. Столкнувшиеся стороны в равных количествах теряли силы, прощались с членами группировок, что ко земле припадали в бесщадных нападениях. И пока землю кровь уливала, иные восседая на шатких тронах, строили свои планы, по крайней мере такой мысли придерживался Питер, что капканы вместе с Денбро выстраивая, заменял того частенько на во ведении важных дел, в то время как состояние Уильяма, его тщеславие вновь нуждалось в превосходстве. Не до конца насыщён он своим положением. — Ты погляди, не смотря на весь твой мерзкий образ они и впрямь верят, что ты способен на что-то. Несколько покушений произошло на прошлой неделе, в кабаке все только и говорят о том, что в скором Рихтер сломается и падёт. Тем более срок его истекает…В назначенный день сразу двадцать отрядов собираются прийти к поместью и расправиться с этим псом. — указывая на составленную в документах статистику, Олсон сам той не верует, но нутром сгорает во ожидании триумфа грядущего, пока взор оппонента был столь отстранённый, скучающий, что после первого воздыхания со стороны Билла, всякая радость юноши обретает горькое послевкусие. — Разве не этого ты желал? Всё идёт по нашему плану и подготовка настолько масштабна, что даже прислуга пребывает в ожидании. — Я хочу большего, Питэр…В назначенный день мы не просто оставим Роумана ни с чем, но и должны увидеть его сокрушение. Он сам должен отказаться от всего, что так жадно вобрал в свои руки. — На это остаётся лишь уповать, но если он не упустит того сам, мы лично заберём то из его рук…Только что насчёт Сандера? Он законный наследник всего этого. Годы будут идти, он вырастет под крылом Тозиера и небось придет к нам на порог. — Он не по своей воле останется здесь, поверь. Этот мальчишка – сундук с моим сокровищем. Так как же можно те разделять. Пускай будет подле меня. — облокотившись на спинку стула, Денбро бровями вскидывает от вида сметённого напарника и тут же улыбку многозначительную вытягивает. — Я знаю, что ты хочешь спросить. Ричард? Считай, что его боле нет…Свершился главный закон жизни – око за око. Взгляд в сторону ведя, сознание мутное картины пред взором безумным выдаёт, да слух оглушает всеми речами, что иглами ядовитыми въелись во плоть: — Когда тебя только отправили в другой город, я днями и ночами молился о том, чтобы кто-то наконец прикончил тебя и оборвал этот круговорот смрада…А теперь, после всего сотворённого ты без стыда являешься сюда и выкидываешь подобные выходки. Как у тебя только ума хватило на стрельбу?! — срываясь на крик, брюнет захлопывает за собой двери и в ярости несётся на шатена, что не поднимаясь свернулся клубком, да уши закрыл, дабы хоть как-то укрыться от давления со стороны. — Моя воля, я бы прямо сейчас своими же руками задушил тебя, но сознаю последствия! — И правильно…— внезапно дрожащий голос выдаёт Ричи ответ, чем повергает того в шок, вынуждая на мгновение застыть на месте. Только после, не сводя глаз с дрожащего у его ног, брюнет проходит ближе и присаживается на корточки пред тем. — Что ты сказал? — Меня ты не убьёшь, не сможешь, но я помню все твои проступки и этот запомню. — медленно опуская руки на пол, Денбро слишком быстро сменяет позицию жертвы на нечто странное и с ломаной, неестественной улыбкой едва приподнимается и вскидывая бровями, заглядывает в широко распахнутые глаза напротив. — Когда-то и тебе я воздам за все свершённые деяния. Я лично, своими руками вырву у тебя сердце и буду смотреть, как ты день за днём погибаешь сгнивая. Тогда, когда слова пророческие с уст слетали, Уильям и предугадать не мог, что однажды и впрямь сможет нанести одному из врагов своих подобной силы удар. Ныне же, все месяцы минувшие тот ни одного пересказа из уст с уст не упускал, упивался с траура вынашиваемого Ричардом. Только судьба взыграть решила бесщадно, уж слишком быстро брюнет во себя приходить стал подле младшего, и пока одни высказывались о том с отпущением груза тяжкого с сердца, Билл всё боле кострище в груди разжигал. И к сороковому дню то обрело такую силу, что наконец достигло желаемой цели.

27 марта 2033 23:29

В поместье Уэйн тишина затаилась, сон наконец стал степенно возвращаться к его обитателям. Освещённая ночником комната, сталась всецело звёздами неброскими усеяна, а под ними на большой кровати покой свой обрёл вновь младший Каспбрак. Проведённые вместе недели, вдали ото всех невзгод, смогли едва стянуть распахнутые на душах раны. И то правда истинным чудом являлось, ибо истерзанная беспокойством прислуга когда-то и надеяться не смела на улыбку ребёнка, а теперь она озаряла их каждый день. Ричард, как и все той нарадоваться всё не мог, ибо видел в ней отдалённо нечто утерянное, но до боли родное. Он никому не смел говорил о том, но теперь схожесть Сандера с Эдди нисколь не изламывала, а наоборот утешала раненную душу. Пусть боле Тозиер никогда прежним не станет, не обретёт вновь того пыла, но отныне у него здесь есть что-то сокровенное, что удерживает его на плаву. Ещё мгновение блуждая взором отчаянным по лицу спящего, Ричи оглаживает того по волосам на последок и ступает покинуть комнату, дабы не рушить сна чуткого, кой ему казалось в ночь эту не грезил. — Ричи, постой. — тихий оклик девушки из состава прислуги стопорит брюнета на половине пути. — Пока ты был с Сандером, нам доставили какую-то посылку, сказали, что она для тебя. — Кто доставил? — Никто не смог признать этого человека, видимо просто курьер. Мы оставили её в твоей комнате на кровати. Ещё мгновение обведя взором беспокойным лицо прислуги, Ричи кивает той кратко и стремиться быстрее в покои. Подобные неожиданности любого сбивали бы со пути, но в нынешней обстановке дел, преподнесённый «подарок», был с одного упоминания уже грозящем о нечто плохом. Пройдя в окутанную мраком комнату, брюнет не стремиться включать свет или как-то обезопасить себя. Во свете уличных фонарей, тот сразу подмечает небольшого размера коробку на своей постели и с нервным выдохом проходит к той. Все стороны её пусты, ни адреса, ни имени, а уж тем более никакой информации об отправителе. Если то было игрой на и без того пошатанных нервах, то у них ничего не вышло, ибо страх не проявлял себя ровно до того момента, как Тозиер не поднял крышку и позволил себе узреть две окровавленные пули на клочке исписанной бумаги. Мгновенно отбрасывая крышку в сторону, дрожащая от страха неизвестности рука хватает записку и оборачивая ту к себе, широко распахнутый взор начинает хаотично пробегать по строчкам: «Он умирал мучительно и долго, никак не мог совершить последнего вздоха от излишеств спеси и самонадеянности. Говорят, что встать пытался, но заместо этого растянул позорный кровавый след. Ты, как и он, умираешь вслед за ним позорно. Ты сгорать от боли потери станешь, сам свил свой саван и подарок мой для тебя – вечное напоминание о том, что не следовало тебе кичиться успехом предо мной.» Тугая тишина воцарившаяся в голове Ричи быстро сменилась на отголоски дня рокового, когда в руках леденеющих заместо листа оказались кровавые пули, что некогда насквозь прошли, но на век сохранили на себе напоминание утраты. — Эдди?...Открой глаза, я здесь! — Он мёртв! — Не оставляй меня прошу! Моя жизнь без тебя ничто! Это жестоко разлучать меня с тобой... — Эдвард Каспбрак…Мёртв. — Не стойте как вкопанные! Ему срочно нужно помочь! Ему можно помочь! — Прокажённый…Эдвард Каспбрак – мёртв! — Почему судьба позволила этому свершиться? Я не хочу больше жить, мне никогда не смириться с этим! Ему казалось, что боль затупилась, ослабила силу свою, но то было до ужаса лживо.

28 марта 2033 07:05

С трудом светало на улице, солнце никак не могло во себя прийти после зимы затяжной. Так и люди едва глаза открывали во ранние часы, но Рихтер был явным исключением. Ещё в ночь получив сообщение от друга с просьбой подъехать к восьми, тот сразу морально подготовил себя к любым известиям, ибо стался закалён минувшими событиями. Проходя внутрь, шатен оглядывается с подозрением, ибо ещё никогда во подобный час тишина не царила в поместье. Рихтер усмешкой обдаёт тишину после мысли своей и не дожидаясь никого сам направляется в комнату Ричи. Обычно с более раннего утра прислуга подобно пчёлкам витала из угла в угол, а с возглавлением отряда Тозиером, те вовсе распустились. Ступив в знакомые стены, Рихтер осматривается озадачено и не застав друга, тот уже было собирался отправиться на поиске далее, но взор замечает аккуратно уложенный лист на кровати. Неведомое ранее волнение вынуждает мужчину прикрыть дверь, и с опаской ближе пройдя, всё же взять в руки оставленное письмо. «Роуман, Ранее я ощутил, что силы вернулись ко мне. Я прислушался к твоим словам, что некогда большей боли мне принесли, но всё же встал на ноги. Но я всегда был ограничен. Я проклял свои надежды и мечты. Проклял своё существование. Он зарекался, что как Сизифу дарует вечное наказание, но истинное то свершилось, когда он покинул землю. Теперь я до конца своих дней обречён волочить на себе тяжкий груз скорби и страданий. Мне всегда казалось, что я получил высший дар, похвалу судьбы. Я был создан лишь ради того, чтобы всю жизнь ступать по одной тропе с ним. Мои руки были созданы для его плечей, губы для успокаивающих речей для него, а глаза даны мне лишь затем, чтоб лицезреть его перед собой. Он с первого разговора пророс во мне незримой нитью, сковал сердце, повязал накрепко с своим. С момента разлуки та тянет меня за ним, туда в ледяные земли. Время прошло, только я не в силах забыть, не в силах побороть вину и траур. До этого дня я помню его в моих руках, его истерзанное страхом лицо и ледяные руки. Иногда мне кажется, что я до сих пор прижимаю его к себе, потому что холод не ушёл. Весь год я вспоминал, наш путь. До ужаса боялся, что мой разум сотрёт те драгоценные воспоминания, но ему не выстоять перед тем, что теплиться в сердце. Я помню первый вечер, когда я просто замер лишь от одного голоса, что чаровал, как ничто иное на всём свете. Я возненавидел его за то. С каждой новой встречей он проявлял себя иначе, то вёл себя как близкий друг, то вонзал ножи во мою спину. Лишь во декабре двадцать второго года, когда я наконец увидел истинное лицо врага, я полюбил. Сначала за внешность, за кожу белоснежную, подобные россыпи звёзд веснушки, гордо приподнятые брови и до ужаса искусанные губы. Но больше всего возлюбил я его глаза, два омута мрачных, в которых полыхало адское пламя. С каждым днём они светлели, искрились каждый раз, когда мне удавалось разогнать мрак. И это были самые счастливые мгновения. Он всё твердил: «Глаза никогда не врут». Он был прав. Именно по ним мы и поняли, что повязали наши души. Я так полюбил его. Всем сердцем. Я ликовал при каждой победе его и готов был сокрушить целый мир, когда мой дьявол был сломлен. Всегда старался забрать всю его боль себе, отдать своё счастье, свою любовь. Я дорожил каждой минутой, и боялся, что в один день мне придётся потерять егою Когда же этот момент наступил , то я не отпускал его. Не мог. Не хотел, но его у меня отняли. Единственное, что у меня было. Не защитил, не уберёг своего Эдди. Это было больше, чем любовь. Больше целого мира. Когда-то я дал обещание, что никогда не отпущу его руку. Мои дела здесь подошли к концу. Пришло время выполнить свою клятву. Я и забыл, как хотел убить его в первые годы. Теперь же я желаю покончить с собой, лишившись его навсегда. Ты же не отпускай Сандера. Лишь тебе я могу доверить его. Пусть он будет счастлив, любим и верен своему сердцу.

Ричард.»

Мгновенно вся голова, во всех частях своих, наполняется гулом, криком, рёвом тысяч взбесившихся мыслей. Он желал не веровать написанному, списать всё на слепоту, на неверно понятое, но тщетно. Опять крик и шум избивают изнутри.

04:30

Во сумрачном лесу тишь. Птицы сопрятались во густых ветвях, да покой обрели. Лишь хруст ветвей и листьев сырых нарушал устои природы. Брюнет ступает твёрдо, в руках трясущихся вывязывает узел, да место выбирал во самой глуби, чтобы ни единая душа не смела спасти того, разрушить план. Ему хватает совсем немного времени, тяга ко встрече желанной кутает разум, что во омуте преддверия лика возлюбленного, Тозиер и не подмечает, как всецело оказывается во петле. Одно движение и стан истощён повис над землёй умерщвленной. Верёвка натягивается бесщадно, выдерживает вес. Всего пара минут и брюнет испускает дух, покидает мир ненавистный, что стался тому главным врагом. Руки и ноги его обвисают, кожа приобретает отнюдь нездоровый оттенок. Лицо обезображено вовсе, опухше, со алыми глазами, что налились кровью. Своими руками придал себя смерти постыдной, оставив бездушное тело раскачиваться по ветру суровой весны. Погиб.

28 марта 2033 11:38

Услышав план Денбро, темноволосый во ступор приходит, да взором по сторонам мечется в попытках возложить в голове услышанное, пока сам Билл взглядом, подобным стервятнику, смотрел на Олсона с откровенной ненавистью и жаждой новой жертвы, да полушёпотом боле во ужас вводя: — Следующим будет Сандер.