алый закат, рябь на озере, яркий свет

Плакат за плакатом покрывал обшарпанные стены комнаты в старой квартире. С потолка свисали, скрывая потрескавшуюся штукатурку, зелёные искусственные лианы, банки от энергетиков на ниточках, нарисованные своими руками разноцветные бабочки. Над столом мигала гирлянда, к которой зажимами прикрепили множество памятных вещиц: упаковки от сладостей, записки, распечатанные фотографии. На самом столе горело множество свечей, наполняющих своим ароматом комнату и перебивающих запах табака, что въелся, казалось, в каждый уголок небольшого жилого пространства. Но самые важные и дорогие сердцу вещи были скрыты от чужих глаз, а воспоминания спрятаны и запечатаны далеко-далеко внутри. Воспоминаниями этими было лето, а вещами — письма. Ее письма. Письма, написанные так искренне и нежно, что каждый раз в глазах появлялись слёзы, в которых каждое слово особенный смысл имело, а каждая фраза была по-своему дорога. Но эти невероятно ценные листы бумаги больше искренней улыбки и приятной, светлой тоски не вызывали, а вызывали только боль. Теперь их хотелось сжечь, куда-то выкинуть — но на это девушка не решалась, и оставалось только стыдливо прятать в самый конец нижнего ящика тумбочки под письменным столом. Да, она всеми силами пыталась убедить себя в том, что все в прошлом, и в какой-то мере у неё получилось. Но иногда, очень поздно ночью, она все же доставала блокнот и все перечитывала, задыхаясь в бесшумных рыданиях и руками в волосы зарываясь. — Виолетте только-только исполнилось семь, когда она, по совету маминой знакомой, отправилась в детский лагерь «Солнечный». Будучи самой юной в и без того младшем отряде, она была своеобразным «сыном полка»: вожатые с ней водились, как с собственным ребёнком, а более старшие дети относились к ней, как к сестренке. Ее любили, окружали вниманием, снисходительно и нежно называли «Вилочкой» и «Вивалеттой», ссылаясь к тому, как она иногда произносила своё имя. Взрослея, девочка менялась, порой, за один год, как за десять лет — но все равно неизменным оставалось одно: поездка в любимый лагерь, где знала каждый корпус, каждую тропинку, руководство, мероприятия. Прелесть лагеря заключалась для неё в том, что в нем мало что менялось — несмотря на все перемены, происходившие с девочкой осенью, зимой и весной, летом, за ещё советскими железными воротами, она чувствовала себя, как дома — лагерь принимал ее любой. В семнадцать, когда все ещё хочется окунуться в бурлящую ключом лагерную жизнь, но для походов строем, подготовки к мероприятиям и тихого часа ты становишься слишком взрослой, через знакомых вожатых Вилка попала в «Солнечный» работать, уговорив поехать с ней подругу. Музыкальный руководитель, или просто «музрук»; ее работа заключалась в том, чтобы проводить для детей получасовки, где те будут петь костровые песни под гитару. В целом, обязанностей было немного — для планёрок она и другие несовершеннолетние работники лагеря были ещё малы, занята она была только с десяти утра до часу дня, когда проходили кружки и получасовки. Их бесплатно кормили, выдали лагерные футболки, с надписью «Солнечный» во всю спину; для счастья Виолетте нужно было немного, всего лишь вожатская футболка, ярко-желтый галстук, стертые от струн гитары подушечки пальцев и яркое солнце, играющее на крыше и заросших лозой стенах беседки, в которой она и проводила свои получасовки. — Первый июньский «рабочий» день Виолетту встретил пасмурным небом, тесным служебным автобусом, и постоянно падающем на пол из-за ям в асфальте чемоданом. Поправив выбивающиеся из-под кепки волосы и крепче вцепившись в чехол гитары, она смотрела на проплывающие за окном сосны. Рядом пристроилась Мишель, придерживая свой чемодан, который тоже норовил упасть. Вокруг болтали и громко смеялись вожатые, делившись впечатлениями от недавних тусовок, жалуясь на детей с предыдущих смен и строя планы на новую. Вилка лишь изредка кидала взгляды на других людей, сосредоточив своё внимание на том, какую песню включить следующей в беспроводных наушниках, которыми поделилась с подругой. После дорожного знака с надписями «Оз. Чёрное» и «ДОЛ Солнечный» и заветного поворота на проселочную дорогу, шатенка замерла в приятном предвкушении. Когда же автобус наконец-то въехал в старые ворота и остановился на асфальтированной площадке перед корпусами, она вышла и поняла, что наконец-то снова дома. — Миш, я так рада, просто не могу поверить! — радостно сказала девушка, идя с лучшей подругой к корпусу администрации. — Я тоже, Вилка, я уверена, мы разъебем эту смену! — Мишель тоже не могла сдержать улыбки, видя счастье близкого человека. Солнце так и не хотело работников своим светом радовать, но Вилке, в общем-то, хватало улыбки собственной, родных корпусов с тропинками и приятной тяжести гитары за спиной. — На первой обязательной для всех дневной планерке вожатых распределили по отрядам, объяснили их обязанности, расписали то, как будет проходить следующий день, день заезда детей. — Так, Шевченко и Гитман встают на шестой отряд, вроде всех распределила, — устало сказала старшая вожатая Маша, выслушав за последние полчаса с десяток скандалов взрослых, казалось бы, людей о том, что их не поставили на один отряд с друзьями. — все довольны теперь? Вопрос ее остался без ответа, потому что на пороге завешенной тюлем вожатской ещё одна девушка появилась. Светлые волосы были коротко пострижены, ровный нос и тёплые карие глаза россыпь веснушек на щеках украшала. Несмотря на достаточно простую одежду на несколько размеров больше, она не была скупой на аксессуары: на пальцах — многочисленные кольца, в ушах — серёжки-крестики, а на шее — толстая, будто мужская цепь. — Ох, Вербицкая, а я думала, что кого-то не хватает, — немного раздражённая опозданием протянула Маша, сразу погружаясь в раздумья о том, на какой отряд это сероволосое чудо ставить. — Пиздец, братан, я, кажется, только что поняла, что значит любовь с первого взгляда…. — шепнула подруге Вилка, к счастью, шёпот этот среди гомона вожатых, увидевших старую знакомую, затерялся.