Ожерелье из медиаторов

У Хёнджина странная семья. Родители сутками на работе пропадают, а домой всё равно никого приводить нельзя. Они с самого начала пренебрежительно отнеслись к Джисону и были даже против их дружбы. Но Хвану было очень глубоко наплевать, против чего они там были, потому что наконец-то, спустя столько лет обучения в школе, он невообразимо магическим образом заметил в своём классе почему-то до одного определённого момента ничем не приметного Хан Джисона. Оказалось, что у них похожие взгляды на мир, да и экзамены они сдавали одинаковые, потому последние два года школы они везде ходили вместе, смеялись вместе, учились вместе. И как же Хёнджину хотелось надеяться, что и любили они тоже вместе, а не он один. И вот тут поползли слухи. Правда, все нападки летели в адрес Хана, который большую часть времени был тише воды, ниже травы, как вдруг рядом с ним объявился мистер Вселенная и параллельно с этим главный фотограф школы с личным оборудованием — Хван Хёнджин, и тот начинает проявлять себя, чем постоянно бесит половину одноклассников. Ну дружба у них такая — по отдельности они спокойные и здравомыслящие, но когда вместе, их не заткнёшь и не успокоишь — и горы свернут, и океан переплывут, и с парашютом прыгнут. Хёнджин же часто заигрывал с женской частью класса, но не дружил ни с кем до Джисона, который всегда был один. Поэтому именно на Хана вылился весь гомофобный негатив, мол, он своим поведением, укладом жизни и стилем хоть какого-то самовыражения испортит Аполлона всего учебного заведения, по которому сохли, в основном, девчонки. На деле же всё должно было быть как раз таки наоборот. И Хёнджин делал это, чтобы не выдавать себя. Что ж, удачно получилось, вот только Джисон страдал ни за что. Однажды Хван серьёзно заболел и провалялся дома около двух недель, а когда вернулся в школу, то узнал, что Хан не появлялся уже четвёртый день из-за перелома ребра. И даже не узнал, а подслушал разговор компании ублюдков, на весь коридор ржущих о том, как недавно устроили взбучку в переулке, где Джисон зачастую срезал путь по дороге домой. Это произошло три дня назад. Причём сам Хан ни слова в их почти ежечасных переписках не сказал по этому поводу, потому что не хотел показаться жалким слабаком и трусом, не хотел переживаний друга, который и так любил всё драматизировать, и не хотел обречь себя на ещё большие страдания. Хёнджина буквально распирал гнев от несправедливости, и он бы мог выкинуть в окно самого главного и горластого из обидчиков, что сидел на подоконнике, но тогда бы сразу же полетел вслед за ним, поскольку те превосходили его числом раз так в шесть. А Джисон всё придумывал истории из школы, словно сидя на уроке за партой, при этом лежа в кровати с давящей повязкой на груди и тяжело дыша. Мама явно была в ужасе… «Поправляйся, бельчонок», — всё, что Хван смог написать ему, с горечью внутри глядя на сообщения выше с мемами и смайликами. Хан прочитал это через минуту и тут же разрыдался. Хёнджин опоздал и не смог уберечь лучшего друга от того, что должно было быть уготовано ему. После уроков Хван пошёл не домой — к Джисону, который позвонил ему, когда тот выходил из школы, и молча шмыгал носом в трубку. На фоне было слышно мать, что гремела посудой около его кровати, заставляя поесть. Но юноша лишь продолжал плакать и сжимать телефон у уха, а Хёнджин с каждым всхлипом прибавлял шаг, и ему казалось, что это ему сломали кости, которые невыносимо больно впиваются в сердце, обливающееся кровью. Он добрался до порога его комнаты за семь с половиной минут, наконец завершая звонок. Последние два школьные года были одновременно самыми лучшими и самыми худшими в жизни Хана. Раньше его никогда не били, недолюбливали — да, обидно шутили — да, игнорировали — тоже да, но рук не поднимали. Хотя тут в ход пошли не только руки. И это лишь вина Хёнджина. — Прости! — кричит Джисон, замечая в дверях друга, однако друг не собирается его прощать, потому что попросту не за что. Он не виноват, ни в чём не виноват. — За что ты просишь прощения? — с некоим подобием улыбки спрашивает Хван, опускаясь на нагретый стул у кровати, на котором, он уверен, пару мгновений назад сидела его мама. Ответа не последовало, да и он и так очевиден — за то, что не сказал всё сразу. Вместо слов и вопросов, которые роились в голове, юноша, подавшись вперёд, осторожно берёт это щекастое лицо ладонями и большими пальцами стирает льющиеся неумолимым потоком слёзы своего самого любимого человека на свете. — Мы справимся, — изрекает он, ныряя в широко распахнутые глаза напротив, но, услышав шарканье тапочек за дверью, отстраняется со вздохом и успевает поймать разочарованный взгляд Хана. Он пообещал приходить каждый день и приносить что-нибудь сладкое, что Джисон просто обожал. У Джисона из родных только мать, отца он никогда не видел, но по рассказам мамы был он той ещё сволочью. Он её не осуждает и не ставит под вопрос её мнение о мужчине, даже поддерживает её волевое решение обеспечить лучшую жизнь своему сыну, пусть и в одиночку. От бабушки и дедушки остались только фотографии, где Хану всего четыре года. Но даже в таком возрасте он смог навсегда запомнить красный вязанный шарф и самокат, вечера у телевизора с программами, которые так любила бабушка, и речка, куда с ним ездил рыбачить дедушка. Мама работала не на работе мечты, получала далеко не миллионы, но изо всех сил старалась дать любовь и заботу, которые мальчик не получил от своих родственников, так что их отношения можно назвать более чем прекрасными. Чего не сказать про семью Хёнджина, где всё взаимодействие с родителями, особенно в последнее время, сводится к «еда в холодильнике, разогреешь» и «вот деньги на карманные расходы». Это Хван слышит уже на протяжении нескольких лет чаще, чем банальное «как дела?». И при всём этом они ещё умудряются требовать от него высоких результатов во всём по принципу «мы трудимся ради тебя» и «желаемое нужно заслужить». Юноша так и жил до появления Джисона в своём поле зрения, который раскрыл ему глаза. По всей видимости, любовь родителей он не смог заслужить, зато наказаний, выговоров и нагоняев хоть отбавляй. Последний случай произошёл после истории с переломом, вновь из-за Хана, которого Хёнджин приволок с собой в дом. На улице тогда полил страшный ливень, Джисон провожал друга, а тот предложил зайти к нему и переждать ненастье. И вот они стоят на пороге, с них уже сбежало едва ли не целое ведро воды, и тут из кухни слышатся голоса. Родители дома, и у Хвана ёкает сердце. Они знали, что у их сына появился друг, однако кто именно, юноша не стал раскрывать, да и не было похоже, что их это действительно интересовало. Он прикладывает палец к своим губам, буквально говоря быть предельно тихими, но мальчики даже не успевают снять насквозь мокрую обувь, как в коридоре появляется отец. Хёнджин ожидал чего угодно, но совсем не это. Всё начинается с вопроса в лоб: — Ты кого притащил? — Пап, это мой друг, я вам с мамой говорил, — приглушённо отвечает Хван, не решаясь поднять глаза и пересечься взглядом с родителем. В кои-то веки он спросил что-то, а то обычно в его лексиконе слышно «деньги» и «занят». Джисон же тотчас замечает беспокойство друга и решает разрядить напряжённую до предела обстановку, натянуто улыбаясь. — Меня зовут Хан Джисон, — ему удалось произнести только имя, как его перебивают и осыпают ещё более некорректными вопросами. — Из семьи Хан? Нагулянный который? Тот аж пугливо делает шаг назад к двери, прижимая окоченевшие руки к груди. Хёнджин обомлевает, приоткрывая от шока рот, но растерянность быстро меняется на злость и негодование, и он закрывает Джисона собой, вставая перед ним. — Извинись, сейчас же! На шум выпрыгнула мать, отчитывая сына, что тот водится с кем попало, что из-за этого друга стал поздно возвращаться и забивать на учёбу, и всё в таком духе. Напридумывали себе чёрт-те что и верят в этот выдуманный бред. Поначалу Хан пытался пресечь нарастающий конфликт, тянул Хвана к выходу, говорил, что пойдёт домой в дождь, но ссора уже вышла за рамки плохой погоды, обрастая упрёками, припоминаниями и ультиматумами. В итоге отец бросает до невозможного отвратительное «гомикам тут не место!», и Хёнджин хлопает дверью, выбегая под ливень и отчаянно сжимая запястье волочащегося позади друга. Скрывшись подальше от дома, юноша притягивает к себе дрожащего Хана, прижимая так сильно, что ни под каким предлогом не отдаст. Хван тоже трясётся, но больше от адреналина, нежели от холода. — Мне жаль, что тебе пришлось это выслушивать. Я никогда не дам тебя в обиду, обещаю, — на одном дыхании выпаливает Хёнджин, сдерживая норовящие вырваться рыдания, но всё тщетно, и плотина вскоре даёт трещину, потому что Джисон утыкается ему в плечо лицом, проводит носом по его шее и обхватывает руками за талию. Хван помнил про ребро, потому боялся его обнимать, хотя жизненно нуждался в этом. А теперь тот сам к нему прижимается, и он хочет уберечь своего бельчонка от всего плохого: издевательств, лживых сплетен, физической и душевной боли, разочарований и безнадёжности — от любого зла в этом злом мире. Если родители Хёнджина всячески противились и свирепо возражали против этого, то мама Джисона была более чем счастлива, что её мальчик наконец-то не одинок. У Хвана полная семья, живущая в достатке. У Хана только мать, удерживающая его на плаву. — Пошли ко мне? — подаёт голос Хан, судорожно дыша в ключицу. — Можешь даже на ночь остаться. Мама тебя не выгонит. Хёнджин не вправе отказаться. А дома они сидят около батареи, стучат зубами и держатся за руки. Именно там у них появилась мечта вместе стать другими. И они станут её исполнять с этого сентября — Джинни надумает отращивать волосы, чтобы потом бахнуть себе блонд, а Хан, который год грезивший об окрашивании в синий и чёрных ногтях, воплотит это в реальность. Всё в знак протеста прошлой жизни.

***

Общежитие №7 Хёнджина устроено по тому же принципу, что и общежитие напротив, так что будут они жить в более-менее равных условиях. Это Хан понимает из их краткого, но весьма содержательного для обоих созвона в Скайпе. Показав друг другу, что и как, они заканчивают разговор показом своих так и не разобранных сумок в комнатах и договариваются встретиться завтра, когда уже окончательно обустроятся. Хван откладывает телефон подальше, чтоб лишний раз не отвлекаться на звонки и сообщения, и обращает взгляд на гору всякой всячины на полу. Помимо уже упомянутых и обобщённых по названию факультетов биологов, геологов и искусствоведов, к которым по умолчанию причисляется Хёнджин, в общежитии также затесались и студенты иняза — будущие лингвисты и переводчики. После встречи со своим новым соседом-полиглотом — Ким Сынмином Хван всё никак ума не приложит, каким чудом их заселили вместе, но против не был. Может, с его влиянием заговорит не только на английском. Комната рассчитана на троих: об этом свидетельствуют кровати, коих две и одна из них двухъярусная. У Хёнджина была ровно доля секунды на то, чтобы решить, какую койку занять, потому что с Кимом они зашли в комнату практически одновременно. Ему отчего-то очень хотелось иметь верхнюю кровать, дабы свысока смотреть на всё тут происходящее, свешивать ноги и не мёрзнуть в низине, на которой будут сидеть какие-нибудь гости их комнаты во время сборищ и гуляний. Удивительно, но Сынмин придерживался такого же мнения и имел схожий мотив. Как стереотипно… Вот так два вчерашних школьника, а сегодня уже студента едва ли не разругались из-за пресловутого верхнего яруса. Благо, язык у переводчиков более развит, раз Ким предлагает компромисс в качестве камень-ножницы-бумага, и Хвану приходится согласиться, потому что уступать явно никто не собирается. Соглашается и сразу же проигрывает, театрально вздыхая и повержено падая на простую кровать у другой стены, и, видя этот спектакль, Сынмин не удерживается от комментария: — Актёр, что ли? — Дизайнер, — отвечает Хёнджин и пододвигает к себе чёрный сумарь, принимаясь вытаскивать на стол поочерёдно графический планшет, краски, кисти, карандаши разных мягкостей и длины, ещё краски, ещё кисти, блокноты и под конец фотоаппарат. — И фотограф на полставки. У соседа от лицезрения такого добра и осознания, сколько это всё стоит, глаза на лоб лезут. Как хорошо, что он не на творческом направлении — родители бы ой как обрадовались таким тратам. Тут они и разговорились. Сам Ким до поступления не видел ничего, кроме словарей и иностранных текстов, не слышал ничего, кроме английских речей и носителей, и попал на бюджет исключительно благодаря своим знаниям и полученным высоченным баллам, потому что знал, как трудно пробиться в ряды переводчиков, ещё и на бесплатное обучение. Поэтому пахал как проклятый несколько лет на это поступление, за что в школе обрёл статус ботана, заучки и любимчика всех учителей. Но в разговоре он таким не кажется, легко общается, пусть и блещет какими-то оборотами речи, умными словами и вводными конструкциями, что выдаёт его как интеллектуала. А ещё по привычке неосознанно вставляет иностранные фразочки, когда не может ясно выразить нужную мысль, но это больше забавно. Хван кивает самому себе и признаёт — этот парень точно заслужил здесь учиться, он на своём месте. Прекратив точить лясы, Сынмин кидает рюкзак на свою верхнюю кровать и, выбрав себе полки, уходит регистрироваться, давая Хёнджину пространство, чтобы разобрать вещи. И прямо посреди этого трудоёмкого процесса звонит телефон, являя фотографию грызуна на пол-экрана. Юноша тянется к кровати, переставляя длинные ноги туда, где видит пол, и берёт трубку, стоя в максимально неудобном положении. Не ответить своему любимому бельчонку он не может ни при каких обстоятельствах. Хан показывает ему свою секцию. Хван, выбравшись из так называемой трясины, показывает свою. И оба ещё ничего и никого не знают. Зато оба — значит вместе. Секции ничем не отличаются, разве что в «пятёрке» зеркало при входе в блок больше, а в «семёрке» два стола на кухне. И говоря про кухню, везде развешано много бумаг с предупреждениями о том, что при готовке нельзя отходить от плиты, нельзя открывать дверь на балкон, что, по сути, пожарный, нельзя трогать рубильники, нельзя игнорировать службу ежемесячной протравки тараканов, которая, слава богу, имеется. В общем, слишком много нельзя и мало можно. Ребята, конечно, смеются с этого и недоумевают, неужели кто-то действительно всё это может нарушить. После краткого экскурса каждый возвращается в комнаты, открывают окна и машут друг другу. — Мы встретимся завтра, бельчонок! — громко кричит Хёнджин, залезая на подоконник, и посылает воздушный поцелуй, глядя на тёмноволосого юношу в окне напротив на восьмом этаже. — Буду ждать! — слышится в ответ и из динамика телефона, и с улицы, и Хван расплывается в счастливой улыбке. И они продолжают прибираться. А у Хёнджина назревает вопрос: ждать ли им третьего соседа или нет? Спойлер: нет.

***

Джисон забирает себе места, которые Чан оставил свободными, кроме начищенных столов, разумеется. На две полки высокого шкафа отправляются пустые ещё тетради, крема для обуви, туалетные принадлежности в небольшом контейнере, и помечаются стикерами Нирваны и Silverchair. Под играющий на фоне «Гимн 2000-му году» последних Хан скотчем прилепляет над кроватью плакат Twenty One Pilots, который кажется красно-чёрным пятном посреди небесно-голубой стены. Кровать оказывается точкой, с которой видно плакат Криса, что он ранее не приметил. Он наполовину прятался за тёмным полотенцем на крючке с другой стороны шкафа, и на нём изображён сам Бан Чан (Джисон сразу его узнал) с каким-то русым парнем с маллетом, имя которого было написано рядом с ним — Ким Хонджун. Оба одеты в пиратско-морском стиле. Хонджун сидел на корточках в меховой шубе с подзорной трубой в руке, а Чан в матроске и с заправленным за пояс синих шорт пистолетом стоял, поставив ногу на ящик позади юноши, и гордо смотрел в даль, держа ладонь над глазами козырьком. А за ними на фоне развевался чёрный флаг. И вся эта красота служила рекламной афишей некоего мероприятия с адресом и временем. Жаль, год не указан, но видно, что Крису тут ещё нет двадцати. Кстати, а сколько ему вообще лет-то? Хан отрывается от разглядывания этих недопиратов и смотрит на время. Почти семь вечера, а соседа ещё дома нет. Куда он так стремительно убежал? Чан говорил, что работает, но где и кем не уточнял. Мало того, даже номер не дал! Двадцать первый век на дворе, это надо было сделать первым делом, а он представился уже на пороге. Решив зря времени не терять, Джисон решает приготовить еду, а то мало ли, тот придёт голодный, как волк, злиться ещё будет. Выяснилось, что холодильник отключён, по-видимому, с лета, поэтому юноша на свой страх и риск заглядывает в его недра. И, о чудо! В нём всё чисто и пусто, даже ничем толком не воняет! В очередной раз он поражается своим соседом, который хоть и не появляется в этих стенах или не задерживается в них надолго, всё равно поддерживает чистоту и порядок. Он просто обязан что-нибудь ему сварить. Вот только плитой-то он пользоваться умеет лишь отчасти, и то, если полуфабрикаты сварить. Огорчённо вздохнув, Хан роется в большом шкафу в поисках сковородок и кастрюль, внутри дверок которого снова натыкается на плакаты с морским дуэтом, но уже меньше по размеру, и замечает в углу чайник. Точно, лапша! Пусть это и чересчур просто и банально, но это только сейчас. Попозже Джисон отплатит ему чем-то более весомым. С помощью карты добравшись до ближайшего магазина, перед этим чудом прорвавшись через всё наплывающих студентов на выходе из общежития, он выбирает самую дорогую и, на его взгляд, вкусную лапшу, берёт ещё пару булочек на десерт и пачку растворимого кофе в пакетиках и с таким набором подходит к кассе, понимая, что отныне в этот маркет он будет бегать постоянно на протяжении четырёх, если не больше, лет. По возвращению в комнату Хан принимается снова ждать. Звонит маме по видео, всё показывает и пересказывает свой день, конечно же, упоминая своего непревзойдённого соседа. Женщина даже в ладоши хлопает от радости и надеется, что сын ни о чём не пожалеет. — Когда у вас начинается учёба? — Сказать точно не могу, но нам обещали оповестить обо всём после выходных. Сейчас пока что все приезжают. Так и есть: все только начинают вливаться в бешеный ритм обучения и работы, поэтому мгновенных ответов не последует, и именно поэтому на все учебные вопросы мамы Джисон отвечает растерянным «не знаю». Классика для первокурсников. Проходит ещё два часа, желудок уже начинает не намекать, а прямо заявлять, что пора есть. С горем пополам юноша всё-таки съедает булку, хоть и не хотел притрагиваться к еде без Чана, ведь неизвестно, прибудет ли он вообще сегодня или нет. Спойлер: прибудет.

***

Чан резко открывает дверь в полдвенадцатого ночи, чем крайне пугает Джисона, уже завёрнутого в одеяло, и бесцеремонно включает свет, из-за чего на всю комнату раздаётся мучительный стон. — Кто здесь? — хмурится Крис, и только спустя минуту до него доходит, что теперь он живёт не один, и тотчас принимается извиняться. — Господи! Прости, пожалуйста, Хани! Я совсем запамятовал, что ты со мной! Как же я испугался, когда заметил, что дверь открыта. Думал, обокрали меня. Он выдаёт это так быстро, что всё ещё пребывающий в фазе сна мозг Хана не успевает уловить суть и осознать происходящее перед ним действо. Чан спешно разувается, кидает что-то на холодильник и, отдышиваясь, тяжело падает на стул около стола, что у окна, понимая, что своим грохотом и криками окончательно разбудил юношу, который потирает глаза, сидя на кровати. Старший разворачивается к нему, щурясь и прикусывая губу, и снова начинает говорить: — Ты давно лёг? Джисон зевает, мотает головой и тянется к телефону на тумбочке, чтоб проверить время. — Час назад. Я ждал тебя, ты не сказал, когда вернёшься. — Ещё раз прости меня, — Крис кладёт руку на его плечо и легонько хлопает, с улыбкой добавляя: — Я за два года привык, что здесь никого нет, а сейчас вдруг зародилась жизнь. Он обводит взглядом комнату, смотря на то, как Хан её обставил, и цепляется за плакат за юношей. — О, «пилоты», висят на видном месте. Если коменда запалит, вякать будет про пожарную безопасность. — А что, их нельзя вешать? — Джисон округляет глаза, таращась на стену за собой, а после на старшекурсника. — Поэтому ты спрятал свои? Вот тут приходит время обомлевать Чану, и он внезапно хмурится, сжимая и разжимая кулаки. — Откуда ты..? — он поворачивается к шкафу и вздыхает, мысленно давая себе мощную пощёчину. Значит, тот всё видел, и как хорошо, что ничего не знает и не понял. Этого и не нужно. Крис хочет уйти от ответа и меняет тему: — Смотрю, ты заполнил шкаф. — Может, мы уже нормально познакомимся? — вдруг произносит Хан, стараясь поймать его взор, который всё был прикован к плакату за полотенцем. Чан отмирает, но рассказывать о себе не спешит почему-то. Только встаёт, щёлкает чайником, хватает с холодильника принесённый контейнер и швыряет его в микроволновку, молча садясь за обеденный стол. Такого от любвеобильного и доброжелательного соседа Джисон не ожидал, поэтому встаёт с кровати, поправляя пижамные штаны, и садится напротив него. Мягко говоря, Чан задумался. Грубо говоря, Чан мысленно на Марсе. Хан нерешительно ёжится и наблюдает за ним, пока не раздаётся «дзынь» микроволновки и не затихает чайник. Тот всё ноль эмоций. — Чан? — тихо зовёт его юноша, склонив голову набок и выгнув бровь. — Бан Чан? — теперь уже более настойчиво, но по прошествии нескольких секунд сдают нервы. — Крис? И вот Крис снова на Земле, сидит в общажной комнате 181 и хлопает ресницами, озираясь по сторонам. — Да, я тут, извини, — он откидывается на спинку стула, прикрывая глаза. Выпал из реальности, называется. — И часто с тобой такое? — хмыкает Хан, очень удивлённый таким феноменом. — Не знаю, я просто начинаю в какой-то момент утопать в мыслях и долго не могу очнуться, — старший вновь морщится, потирая лицо, и неожиданно смеётся. — Ладно, не бери в голову, говорю же, я ещё адаптируюсь к тебе. Вот тебе и первый факт — иногда я могу выходить в астрал, так скажем. Джисон нервно усмехается, но пытается принять своего кудрявого соседа, какой он есть. Стало быть, и такое бывает. — Так, ладно, — Крис заваривает два кофе из пакетика и лапшу, которыми их обеспечил первокурсник, и достаёт из микроволновки чашу, полную жареного мяса. — Ого! Это ты где взял? Кажись, стоит как почка! — Хан нанизает один кусок на вилку и смотрит на ресторанную порцию говяжьего стейка. Чан принёс им дорогущую пищу, на которую Джисон никогда бы себе не позволил раскошелиться. — Да так, работаю в правильном месте, в гриль-баре, забираю обеды и езжу на такси после смены домой, — он подмигивает юноше, неспешно жуя. — Ещё плюс один факт, да? А если серьёзно… — делает вид, что поправляет несуществующий галстук, настраиваясь на монолог, и звучно объявляет: — Сказ обо мне. Мне двадцать один год. Я приехал издалека, и это место ты на карте даже не найдёшь, но это не важно. Важно то, что дорога туда-обратно может стоить спины и задницы, потому я езжу домой редко или на самолёте, чтоб быстро, — Чан делает глоток кофе, недовольно посматривая на свою неаккуратно брошенную обувь у порога, но всё-таки вещает дальше: — Учусь на зарубежном регионоведении, если интересно, с корейским языком в придачу, но так как у меня последний год обучения, мы особо учиться не будем, только практика и диплом. А пока я помогаю таким, как ты, освоиться. Ну, а ещё я несмешно шуткую и, важный момент, всё воскресенье отсыпаюсь, лежу в кровати и никуда не хожу, если только не срочно, запомни. Если остались вопросы — задавай. Джисон же всё это время загибает пальцы, накапливая вопросы, которых получилось четыре, и, прожевав лапшу, начинает опрос, пока старший подбирает свои кроссовки и ставит на место. — Для начала, ты в общаге правда не живёшь? Чан едва сдерживает смех от такого странного вопроса, но всё ж отвечает, предварительно закусив губу и втянув воздух: — Как сказать, допустим, я очень занятой и работящий. Бывает, что я не ночую здесь неделями, но не нужно волноваться, прими как данность. Мне есть, у кого остановиться. Конечно, Джисон целиком и полностью уважает его право быть где угодно, лишь бы просто ставил в известность. Чан на это соглашается и наконец-то даёт ему и свой номер, и остальные контакты, чтобы, если что, связаться. — Второй вопрос: у тебя кто-нибудь есть? — спрашивает Хан, помешивая кофе и не поднимая глаза. — Нет, — тут ответ следует незамедлительно. — Но ты сказал, что тебе есть, у кого… — У меня в друзьях весь факультет, Хани! Юноша больше не стал докучать его этим, потому перешёл к предпоследней теме. — Насчёт друзей, — на этих словах Чан прищуривается, внимая. — У меня в соседней общаге живёт лучший друг, с которым мы учились, — больше он ничего не хочет рассказывать про Джинни. — Может ли он приходить к нам, а я к нему? — и поймав встречный вопрос, который не успевает прозвучать, дополняет: — Чисто теоретически? Серьёзно задумавшись, подняв глаза к потолку и сложив руки на груди, Крис тянет «хм» достаточно долго, чтобы этот его гул начал надоедать, но вовремя замолкает, а то Хан уже приготовился хлопнуть по столу. — Думаю, да! Вы же в одном универе учитесь. Университетские турникеты всегда и везде считывают отпечатки своих студентов. Но лучше не злоупотреблять такими махинациями, на всякий случай. Лично я так не делал, поэтому точно сказать не могу, — он пожимает плечами, оборачиваясь и смотря в окно, где горят окна здания напротив. — Он дизайнер, небось? — Да… — Хан несколько раз обескураженно моргает и опускает взгляд на полупустую кружку. Как же он скучает по Джинни, а виделись дома буквально неделю назад. — Пускай приходит, меня тут всё равно не бывает, — Чан легко и без всяких претензий даёт добро, допивая кофе. — Главное, не разнесите комнату, не свинячьте и не шумите, когда народ приедет, а то потом от жалоб не отобьёмся. Сердце Джисона пропускает удар, а на глазах выступают слёзы. «Вот так просто? Бан Чан, что ты за человек?!» И в следующую секунду Крис оказывается заключённым в крепких объятиях. — Спасибо тебе! Ты не представляешь, каким счастливым меня делаешь! Кормишь, даёшь свободу действий, разрешаешь всё! Ты самый-самый лучший сосед! — Как же мало тебе нужно для счастья, Хани, — отмечает тот и медленно гладит его по спине с безмятежной улыбкой. Спустя минут десять они перебираются в кровати. Половину мяса спрятали в холодильник, свою булочку старшекурсник оставил на утро, стол снова протёрли до блеска, как полагается. Оторопев от времени — телефон показывает два часа ночи — Хан приглаживает плакат «пилотов» и поворачивает голову к уже отвернувшемуся к другой стене блондину. — Хей, Крис, так почему же надо прятать плакаты? — четвёртый вопрос подъехал. Старший хмурит брови и лениво махает рукой. — Да шут их знает, — бормочет он, лёжа на боку. — По каким-то новым правилам их нельзя вешать. Год назад главный по общаге ходил по первым секциям, дал им люлей и сказал, что дальше не пойдёт, пока не будет всё по всем нормам и требованиям пожарной безопасности. — А много их, этих норм? Чан недовольно разворачивается, принимаясь вспоминать, хотя по большей части думает о том, как красиво и эстетично сияют глаза Джисона при тусклом свете из окна. — Короче, нельзя на кроватях ничего оставлять, без понятия почему, не спрашивай. Ещё в комнате обязательны шторы, особенно для девчонок, иначе пацаны из общаги напротив будут смотреть и фотать, типа такие случаи были. Шторка, значит, не воспламеняется, а плакаты — да, смешно. За невыполнение грозят выселением. Хан аж содрогается, но Крис его успокаивает и снова машет рукой, мол, плевать, плавали-знаем. — Некоторые всё равно после проверки всё назад вешали, не ссы, и даже думали плакат этого главного-важного повесить и плакат ректора, как иконы, с целью задобрить. Ну, а остальные правила весят на кухне. — Ага, видел, там ещё и камера очередная в углу. — Да не волнируйся раньше времени, привыкнешь ко всему. Ты ещё сутки не прожил, а уже панику наводишь, — смеётся старшекурсник. — Всё, Хани, давай спать, — и накрывается одеялом с головой. Джисон всё никак не может улечься и думает, что сейчас Чан поднимется и свяжет его, чтоб не барахтался. В голове просто рой мыслей, причём разного рода, категорий и проблематики. Но один вопрос до сих пор сидит в печёнках, и он задаёт его, понимая, что буквально нарывается на грубость своим нескончаемым потоком. — Это... Крис, а кто тот парень, который с тобой на афише? Поначалу слышно невнятное мычание. Чан совсем отвык от болтовни в этой комнате. — Это уже пятый вопрос, малой! Я видел, ты загнул лишь четыре пальца! — это могло бы прозвучать грозно, не будь он до чёртиков уставшим. — Одногруппник это мой. — Он сейчас с тобой учится? — Нет, всё, меньше знаешь — крепче спишь, — и Крис отрубается. А Хан, видимо, уже не уснёт до утра.