Ожерелье из медиаторов

В дверь активно стучат несколько раз, а после наглым образом распахивают на всю, снова создавая утренний сквозняк и заставляя сильнее кутаться в одеяло и прижиматься к тёплому телу Хёнджина на второй половине кровати. Хану плевать на всё: и на грозный стук, и на трезвонящий уже как час будильник с до боли бесящей мелодией каких-то этнических бубнов и барабанов, и на гуляющий по комнате осенний ветер. Он только прячет немного замёрзший нос в горячей коже на плече Хвана и дышит ему в ключицу. А растрёпанный Феликс нависает над ними обоими грозовой тучей и принимается тормошить, перекрикивая порядком поднадоевший мотив из телефона Джисона. — Граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы! Кто хочет сегодня поработать? А?! Первым глаза открывает Хёнджин и на автомате садится на кровати, будто робот, хотя протяжный стон ясно выдаёт в нём человека. Хан же просто начинает мёрзнуть в постели, потому что тот ногами стянул всё одеяло за собой да и сам отстранился, так что ему ничего не остаётся делать, кроме как дотянуться наконец до телефона и отключить будильник. Феликс в прямом смысле готов рвать и метать — они пропустили первую пару по истории журналистики и преподаватель явно их не отметил! Остаётся надеяться только на благородство Чонхо. У Джисона глаза становятся ещё больше, когда он видит время, но тотчас успокаивает разбушевавшегося одногруппника, мол, они ещё успевают на вторую, а именно всеобщую историю. Но если Хан хотя бы соображает, где он и что с ним, то вот Хвану потребовалась пара минут, чтоб понять, что это не его комната и вообще как тут с ним оказался Джисон, с которым они ещё и спали вместе. От этого осознания уши Хёнджина вспыхивают алым, благо они лежали в одежде. На разговоре о вторых парах он оживает и хватается за голову, ероша и без того лохматые волосы. — У меня ж история искусств через полчаса! — раскрасневшийся Хван подскакивает с места, проверяя карманы белого свитшота и джинсов на наличие телефона, который Хан с улыбкой услужливо достаёт из-под своей спины, и принимает его, замирая при прикосновении холодных пальцев юноши и пересекаясь взглядами. Это не скрывается от заинтересованного и немного встревоженного взора Феликса, что с прищуром поджимает губы и почти ёжится от лицезрения развернувшейся перед ним картины. Сложив руки на груди, он выжидательно смотрит на Хёнджина, чьё внимание полностью обращено на Джисона и только на него, и расстроено вздыхает, садясь на незаправленную почему-то кровать Чана. Пусть он и не придаёт этому большого значения, Хан, всё-таки вернувшийся в реальность и проводивший Хвана глазами до двери, замечает это практически в первую очередь. Во вторую он замечает, что все его подарки убраны на полку, а вместо них на столе обнаруживает наполненную бутылку воды и блистер аспирина, заботливо оставленные Крисом, которого куда-то сдуло сквозняком, по-видимому, ведь не может же он вот так бросить свою разворошенную постель. — А где..? — хрипло начинает Джисон, заходясь в кашле, и в итоге просто кивает напротив. Ли осматривается по сторонам и пожимает плечами, задавая встречный вопрос: — Ты собираешься идти? Второе такси подряд для меня будет шибко жирно, — укоризненно хмурится он и поднимается, направляясь к двери. — Всё, подъём. Вернёмся после двух часов — спи, сколько влезет. Даю тебе пятнадцать минут на сборы в темпе вальса. Эти пятнадцать минут пролетают как пятнадцать секунд. Хан вроде бы совсем недавно нежился в кровати вместе с любимым Джинни, чему он безусловно рад, и этот факт мог бы зарядить его энергией, счастьем и хорошим расположением духа минимум на два дня, если бы всё не омрачилось сухим похмельем — он сразу проглотил таблетку и в момент опустошил бутылку, делая себе в голове пометку поблагодарить Чана за такой жест доброй воли. Всё равно, что бы про себя ни говорил и ни думал Крис, в глазах Джисона он был, есть и будет самым лучшим соседом. И вот сейчас, стоя прихорошившимся перед поднимающимся с первого этажа лифтом с Феликсом, доедающим на ходу пирог с капустой, Хан слышит голос своего многоуважаемого сожителя по комнате. У Чана же утро началось с неожиданного звонка от Минхо в девятом часу, и он тотчас выскочил за дверь, поднялся на пролёт выше и обосновался на подоконнике на лестничной клетке, скрытый лифтом, хотя если выходить из секции, можно вверху заметить его бледные ноги в шлёпках. Только Крис принял звонок, так на него обрушился до жути тревожный, истерический и душераздирающий монолог срывающего голос Ли. — Чан, боже, Чан. Помоги, мне страшно! Мне приснился кошмар. Как мы с отцом посрались, у нас не стало дома… Я один шёл по главной, тебе записывал голосовые. Мне щас страшно реально! Я шёл по дороге совершенно один, а в небе были самолёты, из них люди выпрыгивали прямо мне под ноги. Я дошёл до твоей общаги, там никого и темно. Это ужас, меня вот-вот стошнит, Крис! Жуть как трясёт. И вокруг тьма, и никого нет. Мне во сне казалось, что я реально всех потерял! Мне очень плохо, трясёт сильно. Я закрываю глаза и вижу этот сон. Я так хочу сейчас позвонить маме, но она меня убьёт, что я её отвлекаю. Я всё ещё не понимаю, что реально. Может, я до сих пор сплю и записываю тебе голосовое? Минхо говорил быстро, запутанно, иногда неразборчиво и надрывисто. С каждым судорожным вздохом его хлестала паника, забивая в угол кровати в одной скорченной позе, а сам юноша мог лишь спешно шевелить губами, всхлипывать и стараться вернуть контроль над напряжёнными конечностями. Внутри Бана всё свернулось в тугой болезненный узел, и после услышанного, куда он не имел возможности даже и слова вставить, тошнота подступает уже к нему. Старший прижимает телефон к уху, смаргивая слёзы и смотря перед собой, и неустанно шепчет: — Хо, ты не один, я с тобой. Слышишь меня? — получив тихий всхлип в ответ вперемешку с «угу», Чан продолжил: — Я люблю тебя, Минхо, знай это. Пожалуйста, дыши. А хочешь, я приеду сейчас? Вот опять, так уже было пару месяцев назад, только вместо кошмара у Ли посреди ночи кровь хлынула носом и усилились судороги. Крис тогда почти вызвал такси за четыре сотки, Минхо убедил его, что сейчас выпьет таблетки и уснёт. Но у Чана как два года назад не было доверия к его снотворным, так и сейчас не прибавилось. На другом конце продолжали скулить и хныкать без намёка на утвердительное согласие. — И меня рядом нет, чтобы взять твои руки в свои, обнять и успокоить. Мне так грустно и больно каждый раз слышать, как ты плачешь, потому что я не могу тебя поцеловать и сказать, что я тут и всё хорошо, — в горле затесался колючий ком, не позволяющий глубоко вдохнуть. — Представь меня около себя, я обнимаю, целую, держу тебя за руки. В этот момент кто-то чересчур говорливый и шумный хлопает громоздкой дверью из секции, и Чан недовольно морщится, становясь ещё тише и смотря в окно на отъезжающие машины. — Я могу взять такси и приехать к тебе, — решительно заявляет он, утыкая кулак в толстое стекло. — Нет, и в этот раз я справлюсь сам, — упрямо не сдаётся Минхо и, приложив всю имеющуюся силу, кое-как вытягивает ноги, выдыхая и задевая пальцами свернувшихся в клубок на краю кровати Дуни и Дори. — Если это просто сон, то почему меня до сих пор колошматит? — Ты это должен знать, как никто другой, Ли Ноу, — уже с улыбкой тянет Крис и слышит, как подъезжает лифт и греющие уши личности заходят в него, спускаясь вниз. — Я сейчас буду, Хо, жди. Бан бежит в комнату, в которой уже никого не оказывается, заправляет кровать в своей идеальной манере, приводит себя в порядок и, закрыв дверь на ключ, вылетает из секции. А уже в такси он напечатает Минхо, что именно он ему сегодня снился, и это был лучший сон за последнее время. — Как думаешь, с кем это он? — поправляя рубашку, спрашивает Джисон запивающего сухую выпечку водой Феликса, который на его вопрос кривится и долго не может закрыть бутылку голубой крышкой. — Я думаю, это не наше дело. У всех должны быть свои секреты и личная жизнь, будешь жвачку? — предлагает он, пропуская друга выйти из лифта первым, а у Хана в голове вертятся разного рода мысли до самой остановки за общежитием Хёнджина. Именно его они и встречают там, почти совершенно другого человека: в пятнистой лёгкой ветровке поверх всё того же белого свитшота, с неизменной чёрной сумкой наперевес и неким подобием укладки густых волос. Хван задумчиво пересчитывает в ладони мелочь на проезд, буквально игнорируя всё в этом мире, и так бы и остался стоять с не потраченными деньгами, если бы не подоспевший вовремя Феликс, схвативший его за локоть и затащивший за собой следом в подъехавший автобус. Они садятся вместе на одно сидение, которые ещё смотрят друг на друга где-то в конце маршрутки, а Джисон только и делает, что прожигает взглядом руку Ли, обвившуюся вокруг предплечья Хёнджина. Ехать им недолго, но уже приближаясь к пункту назначения, Хан едва ли не сжирает Феликса прищуренными глазами, в которых прямо-таки плескаются зависть и ревность. Помимо Хана, на них смотрит сидящая неподалёку женщина, оценивающим взглядом рассматривающая этих двоих и качающая головой, и вздыхает, притягивая к себе немного сползшую кожаную сумку, что буквально кричит о своём бренде на ремешке. Джисон делает вид, что этого не замечает, хоть и задаётся вопросом, что столь богатая особа забыла в обшарпанном автобусе. Выплыв из маршрутки, перед этим изрядно потолкавшись в салоне с такими же спешащими на пары студентами, они с Хваном расходятся по разным направлениям. Он торопливым шагом несётся в Центр культуры, что за главным корпусом, а журналисты прокладывают себе путь через весь кампус к своей аудитории на шестом этаже, да ещё и без лифта. Покажите этого гения архитектурного мастерства, который посчитал, что эта постройка обойдётся без главного средства передвижения для высоких зданий? Кто бы что ни говорил, Хану кажется постоянный и не очень-то быстрый подъём на самый верх неразумным решением и, откровенно говоря, настоящим издевательством. А если бы тут пришлось учиться Хёнджину с его-то стокилограммовым сумарём? — Вот это фитнес с утра пораньше! — вздыхает Джисон, жалуясь плетущемуся позади Феликсу и переступая последние ступени на последнем издыхании. К слову, о фитнесе. Он у них на сегодня не заканчивается. После лекции по истории их чуть ли не со всем университетом сгоняют на стадион вуза. Благо, до него было практически рукой подать. Собрали всех студентов сюда для вполне очевидной цели — распределение по дисциплинам. Дойдя до огороженной, слегка ржавой ограды, Джисон проходит по ещё мокрой траве прямиком к людям в спортивной форме с разноцветными флажками в руках и стоит вместе с Феликсом в толпе, что всё разрастается. Ли сразу же замечает кое-что и закатывает глаза. Это стадион для спорта, а не для зрелища: тут нет трибун и качественного освещения. Одно большое стандартное поле с естественным окультуренным газоном, вокруг него беговые дорожки, виднеются футбольные ворота по обе стороны. Также внутри есть малая площадка, но там поверхность не совсем ровная. Асфальт сомнительный, и качество турников тоже оставляет желать лучшего. Отписавшись Чанбину о прибытии на странную и не внушающую доверия пародию на спортивное сооружение в лесной местности у самой реки, Феликс начинает ждать от него подробностей, чего им с Ханом впоследствии ожидать. Но поначалу он не получает внятного ответа, а только дикий хохот и обилие смеющихся смайликов, лишь через пару-тройку сообщений на них снизосходит повествование. «Ох, это благоухающее место, тут сдаются всеми любимые нормативы. Отвратительное убитое асфальтовое покрытие и трава, только хардкор. Чистый воздух, а иногда тянет хмелем и забродившим пивом с завода неподалёку, когда ветер дует с него на стадик, дышать вообще нечем. А в раздевалках тончайшее амбре заплесневелых стен и затхлого воздуха, хотя это длинное здание вам на первый взгляд может показаться похожим на, прости Господи, крематорий сороковых годов. Берегитесь лыж в феврале! ;)))» — Мне кажется, или половина из этого сарказм? Мне не нравится этот подмигивающий смайлик в конце, — хмурится Ли, убирая телефон, предварительно поблагодарив соседа за экскурс, на что тот попросил прикупить ему на обратном пути чипсов, на которые он ему скинет денег. — А мне не нравится, что нам сюда придётся ходить. Тут даже сесть негде, — Хан оглядывает местность, насколько это возможно, и на секунду цепляется взглядом за уже упомянутое Чанбином здание раздевалки: каменное, длинное, сомнительное, как и всё тут, в принципе, а также за вызывающую анархистскую символику в виде граффити чёрной монограммы из «А» и «O» около двери. Ничего необычного, думает он и поворачивается к Феликсу. Народу просто тьма. Джисон уже представляет, насколько забитые автобусы поедут с ближайшей остановки и насколько взлетит цена на такси, а учитывая, что стадион находится у реки и на подножье городского склона, то взбираться наверх к главной улице будет совсем капельку трудновато и энергозатратно. В конечном итоге они выберут пойти пешком, а пока… — Уважаемые студенты и студентки первого курса гуманитарных факультетов! — объявляет руководитель спортивного клуба университета. — Сегодня решится ваша судьба на последующие три года. — А что, на последнем курсе у нас физры не будет? — шепчется кто-то позади Хана, вынуждая его невольно подслушать и порадоваться вместе с ними. — Кру-уть! Всем начинают в рупор объявлять элективные дисциплины, на которые можно записаться и ходить определённое количество занятий для зачёта. Например, типичные футбол-баскетбол, аэробика, плаванье или ушу-тхэквондо. И именно здесь глаза Феликса загораются. — Ты реально туда будешь ходить? — Я говорил, что в деревне мне было иногда скучно. — Но про боевые искусства ты ничего не говорил! Но на все недоумения Хана Ли уже бежит отмечаться у нужного преподавателя, оставляя друга в мучительных сомнениях. С одной стороны, предложение на выбор и самостоятельные занятия спортом для поддержания формы звучат весьма заманчиво, но с другой, какая физкультура на журфаке? Для этого же есть специальное направление, разве нет? Или тут все поголовно обязаны быть мастерами спорта и фитоняшками? Слышится от главного руководителя очередная дисциплина «Лечебная физкультура», а после расшифровывают, что она для тех, у кого есть те или иные проблемы со здоровьем или же бывали травмы. Джисон задумывается, обнимая себя руками, словно защищаясь от призрачной, мнимой, психосоматической боли в некогда сломанном ребре. Он ещё никому из новых знакомых про него не рассказывал, поскольку за этим стоит пренеприятный момент из жизни старшей школы. Тут он вспоминает про Чана и все его секреты — каждому человеку свойственно что-то скрывать. Так что через минуту его уже заносят в список студентов на ЛФК, потому что тягать штанги и наворачивать километры по стадиону слишком не по-журналистски. Феликсу он так и скажет.

***

Осторожно и медленно поднимаясь с кровати, Минхо думает лишь о том, что не испытывал настолько головокружительного, в прямом смысле, и давящего ощущения уже долгое время, и вот оно снова решило напомнить о себе. Что Минхо всё ещё страдает от болезненного прошлого, гнетущего настоящего и туманного будущего, от отголосков жестокости и трусости родного человека, от неопределённых и необъяснимых чувств, когда одновременно хочется ухватиться за тонкую, как волос, нить жизни во время судорог и задышать полной грудью или же переступить через шаткую железную ограду на крыше десятиэтажного дома и камнем сорваться вниз, чтобы в кашу размозжить отчаянную русую голову и в щепки раскрошить ноющие кости в кожаном мешке, который некоторое мгновение назад был известен как Ли Минхо. Он делает глубокий вдох, опуская плечи, и чувствует намокающие глаза. Ли Минхо боялся высоты, но при этом жил на десятом этаже и часто мечтал о крыше. Солнце в окно на его стороне заглядывает лишь под вечер и то на час, если повезёт, вот только его личное солнце оповещает Ли о своём приезде, именно когда юноша берёт в руки телефон и видит от него сообщение. И Минхо становится откровенно плевать на отброшенный куда-то на кровать телефон, и на отчима в спальне со странным графиком работы, и на подкашивающиеся и дрожащие ноги, потому что при виде Чана на пороге квартиры всё теряет всякий смысл. А Ли теряет самообладание, давая волю слезам и едва ли не падая перед ним на колени. Минхо рыдает, просто смотря на Криса, а на помятого Минхо в шёлковой синей пижаме тоже без слёз не взглянешь. Печальное зрелище. — Ч-что ты тут делаешь? — прерывисто всхлипывает он, сжимая кончиками пальцев свисающие рукава рубашки. — Зачем? — Ты и это знаешь, Ли Ноу, — совсем тихо выдыхает Чан, протягивая ещё холодные руки, и прижимает его к своей груди, утешительно приглаживая торчащие во все стороны после сна светлые волосы. Опасное положение. Дверь из спальни, где вроде как храпит мужчина, к которому у них обоих развилась неприязнь высшей степени, как раз выходит в коридор. Поэтому Бан и смотрит подозрительно на неё. Страх быть разоблачёнными в квартире Минхо у него сейчас сильнее всего, что было до появления самого Минхо в его жизни, поскольку он готов защищать его любой ценой. Никакая сгоревшая на плите еда в общежитии, никакое увольнение с приятной и выматывающей работы, никакая пересдача по важному профильному предмету не пугают его больше, чем поймать порицающий взгляд людей, которые одним своим словом могут подтолкнуть Ли на последний шаг, и попасть под их негодующий шквал осуждения и ненависти. Если ещё в секции с первого курса Минги с горем пополам принял этот факт, хоть и постоянно в шутку всячески тыкал их с Хонджуном в гомофобную лужу, то весь остальной мир вряд ли просто так смирится. Минхо спас его однажды, не подозревая, что это будет работать в обратную сторону. Как можно тише Чан ведёт юношу в его комнату, плотно закрывает дверь до щелчка и после чувствует обвивающие талию руки Минхо. Тот прижимается к его спине, уткнувшись лбом ему в шею, и замирает, не расцепляя объятий. И дышит через рот, потому что нос заложен и из него неумолимо течёт, и приходится каждые две секунды шмыгать, но больше не плачет — они в безопасности, и Ли уже не ощущает былой уязвимости. Обоим становится ясно, что в университет никто из них сегодня не отправится, и завтрашний Минхо из-за этого будет причитать больше всех, а пока… Он молчит долго, слушает, как бьётся сердце напротив, и думает, что сказать, но выходит одно: — Останься навсегда в моей жизни, каким бы коротким моё навсегда ни было, — судорожно выдыхает Ли, лбом о чужое тело трётся и всхлипывает снова. В голове Чана крутилось только это. То, во что он боялся верить и старался не думать. Это навсегда… Второе короткое навсегда для самого Криса станет фатальным, и этого нельзя допустить, но слова Минхо режут по сердцу, заставляя обливаться не только кровью, но и слезами. Старший стоит всё так же перед закрытой дверью без какого-либо движения: даже боится пошевелиться, словно Минхо своими объятьями сломает ему все кости. Он закусывает губу, кладя широкие ладони на сцеплённые вокруг талии руки и нежно проводит по ним вверх, поддевая ткань синей пижамной рубашки в надежде не наткнуться на свежие полосы. — Мы справимся, Хо, вместе, ты только держись и не сдавайся. Потому что если утром Минхо сдастся, то уже вечером убьёт себя.

***

В комнате Хан вешает подаренную ему Хёнджином картину на два выступающих из стены штыря, которые мало чем похожи на гвозди или шурупы, но всё равно неплохо держат холст. Криса он так ни разу и не увидел за сегодня, хотя его удивляет тот факт, что все его учебные принадлежности и ноутбук остались здесь. У Джисона в голове проносится та заезженная шутка, что ближе к концу обучения на пары студент дай бог с листком (он его попросит у одногруппников) и ручкой придёт, если вообще придёт, но отчего-то ему кажется, что Чан не из таких индивидуумов. Только юноша спрыгивает со стула, как по секции проносится низкий басистый смех, за которым следует лёгкая и навязчивая мелодия, вырывающаяся из какой-то комнаты. Хан сначала подбегает к двери, стараясь прислушаться, вскоре и вовсе высовывает голову в коридор, неожиданно вздрагивая, когда из мужской комнаты напротив выпрыгивает высокий парень в обтягивающей бежевой водолазке, подчёркивающей его внушительное телосложение, и с русой шевелюрой прямиком на кухню, а за ним строчка из песни «Беспонтовый пирожок» и едкий табачный смрад. Этого человека Джисон ещё никогда не видел в стенах блока, возможно, он вообще не отсюда. Безудержный хохот смешивается с музыкой и принимается бродить по коридорам. Из 184-ой комнаты следом за ним с кислотно-зелёным тазом, полным посуды, выходит Минги, потому что отличить его можно по выглядывающей из-за горы сковородок и тарелок яркой макушке. Далее появляется ещё один обитатель. Хан припоминает его с недавней вылазки на улицу во время пожарной тревоги — он стрелял у рыжего сигареты и курил, обсуждая якобы сожжённую секцию. Песня из несвязанных фраз всё продолжает орать через распахнутую дверь, и Джисон, дабы не привлекать любопытных взоров соседей и не вызвать подозрений, делает вид, что идёт к раковинам около душа мыть руки. Тем временем те на него ноль внимания, заворачивают на кухню под строчки Летова и с громким звоном втроём моют посуду, видимо. — А холодос жалко! — слышится голос Сона сквозь всю эту вакханалию. — Ко мне всё занесёшь, не волнуйся, ты же не море, не сдохнут твои пельмени. — Да мы их щас и сварим. Гремит металлическая крышка кастрюли, которую наполняют горячей водой из-под крана и отправляют на плиту, и кто-то бежит обратно в комнату, а ему вдогонку кричат: — Смени пластинку! Моя анархистская душа требует мяса! Подгадали время, когда большинства общажных нет дома. И под «Это знает моя свобода, это знает моё поражение» Джисон задумывается. Анархия, тот символ на серых кирпичах здания раздевалки и теперь явный представитель крайне левой идеологии под боком! Чан явно не шутил, когда говорил, что тут можно встретить самых разных личностей. — А ты, Сан, я смотрю, своим взглядам не изменяешь, — выдаёт юноша, прикрывший дверь комнаты, чтоб не так орало, но было предельно слышно слова. Хан делает в голове пометку, что с ними живёт анархист Чхве Сан, про которого не так давно упоминал Крис. Они все были связаны. Но раз так, то кто есть такой новый третий? — Не думаю, что за всё то время, что тебя не было в стране, здесь что-то бы поменялось, чтобы мне пришлось изменять своим взглядам, — хмыкает Сан и немного трясёт головой в сторону, смахивая чёлку на бок. Он принимает у Минги вымытые тарелки и ложки и составляет их в ряд на столе стекаться. — Юнхо, блин, ты бы за водой следил. — Да, — влезает Сон, хмурясь через плечо. — Мне шестое замечание от оперов не надобно. Джисон же продолжает внимательно слушать и собирать в голове своеобразный пазл из множества живых кусочков под видом старшекурсников. Третий — Юнхо — выезжал из страны, наверное, на стажировку, хоть и не факт, не жил тут некоторое время, если вообще жил тут. Пойти лично и посмотреть на всех троих Хан решается уже пятую минуту, но вдруг в коридоре позади него мелькает Феликс с миской в руках и направляется на кухню. А вот и засланный казачок. Закрыв свою дверь ногой, Ли немного морщится от мятежного психоделического рока в стенах секции и, ради приличия поздоровавшись с оккупировавшими кухню парнями, подходит ко второй раковине, бросив быстрый, но пристальный взгляд на Минги, домывающего посуду под сильной тёплой струёй в первой и, в частности, на его мощные руки с проступающими на них венами. Лишь выгнув бровь, Феликс принимается отрывать зелёные хвостики от спелой крупной клубники, неспешно выкидывает их в мусорку, предварительно обойдя раскачивающегося в такт безумной музыке Сана, и только подходит назад к крану, как с ним заговаривают: — Цыплёнок, а у тебя хоть имя есть? — смеётся Минги, буквально нависая над спокойно перебирающим ягоду блондином. Причём на вопрос оборачивается Юнхо, до этого высыпавший остатки пельменей, что уже начинали слипаться, поскольку лежали на нагревающейся плите. Ли выключает воду, встряхнув мокрыми руками, и с улыбкой протягивает ему ладонь, рассчитывая на знакомство номер два. — Ли Феликс, приятно познакомиться. Но вместо руки Сона его ладонь подхватывает резко проскользнувший Юнхо, что кажется Феликсу ещё больше и массивнее рыжей шпалы. Но зато выглядит более дружелюбным и благосклонным, одет прилично — в тонкую светлую водолазку с высоким воротником и чёрные брюки с широким ремнём, да и сигаретами от него не несёт шибко. — Я тебя никогда здесь не видел! Ты новенький явно! — он трясёт его влажную руку своими двумя, будто захватив в капкан, и лучезарно улыбается. — Я Чон Юнхо, живу ниже. — Блять, Юнхо, ты придурень! — Сан подлетает к бурлящей кастрюле, пока Минги нараспашку открывает окно. Но Чону плевать, ведь он встретил новое лицо. Он отмахивается от них, полностью погружаясь в разговор с Ли. — Не слушай этих лоботрясов, четвёртый год тут живут, а всё как в первый раз, — Юнхо поворачивает нового знакомого к остальным, копошащимся над несчастными, едва не убежавшими пельменями, и указывает на каждого, смеясь. — Политолог Сан вообще вылезает из комнаты раз в пятилетку, и то, если дождь пойдёт. А журналюга Минги помогает ему с провокационными статьями в интернете, потому что на большее они не способны. — Ты довыпендриваешься, Юнхо! У меня тоже есть про тебя резюме, — грозится Сон, вскидывая палец, и кладёт руку на острое плечо Феликса, у которого лицо выражает крайнюю степень удивления и растерянности, как и у следящего за ходом этой многогранной беседы Хана, что уже несколько раз запутался, что к чему и про что. — Рубаха-парень, не иначе. Этот святоша носится по миру как в жопу ужаленный, только заикнись про какую-нибудь международную конференцию в какой-нибудь Гватемале, наутро он уже будет там готовить речь. За всё хорошее против всего плохого. Истинный международник. Кого угодно заболтает и почти всегда найдёт компромисс. Но со мной это не прокатит, господин медиатор, Вы мне тыщёнку торчите с марта! Юнхо закатывает глаза, пожимая плечами, и смотрит на недоумённо моргающего Сана у плиты с ложкой. Горе-кулинар с ниспадающей на глаза, окрашенной в блонд чёлкой кажется на фоне них практически миниатюрным, как и Феликс. Стоит себе, посматривает в кастрюлю и как-то рассеяно поправляет оранжевую футболку. По нему с виду так и не скажешь, что у него на уме созревают какие-то бунтующие настроения. Из вредности Минги незаметно крадёт из миски одну ягоду и шаркает к столу, причмокивая и закидывая всю посуду снова в кислотный таз, чтобы унести в комнату и выбрать музыку получше, на его взгляд. Его выбор пал на всё ту же Гражданскую Оборону, будто в их арсенале других групп днём с огнём не сыщешь. Присвистнув, Феликс подходит к тем двоим с клубникой, предлагая взять, на что Чхве ему задаёт вопрос: — А ты из какой комнаты будешь? — а на фоне надрывное и растянутое «Кто сдохнет первым?». — Седьмая, — Ли кивает на левый коридор, закидывая в рот ягоду. — О, тогда точно не заскучаешь, — усмехается Сан, голыми руками перетягивая кастрюлю с горячей конфорки на холодную. — Ещё недели две, и будешь с ними в клуб гонять. — Кстати, у меня день рождения завтра, можете заглянуть, — улыбается Феликс с расчётом на то, что его два соседа будут не против. Тем более, они очевидно знакомы с ними. — Я заскочу! — тотчас отзывается Юнхо, поднимая вверх руку и чуть подпрыгивая на месте. Остальные товарищи сдержанно отвечают, что подумают. — Ты мне скажи, Ликси, а Крис у себя? Я его сто лет не видел. Блондин задумывается, медленно пережёвывая клубнику, и замечает, как от этого вопроса у Минги сморщилось лицо, и он отходит к окну, словно всем своим видом показывая, что не хочет слышать ни ответ, ни что-то по поводу Криса в целом. — Обычно в это время он работает, — грамотно выкручивается Ли, и Чон чертыхается сбоку. Когда Феликс идёт обратно к себе, то опять не замечает притаившегося Джисона, что с большим-пребольшим интересом рассматривает своё лицо в зеркале. Выразительные глаза, пухлые щёки, а вот волосы… Кажется, он нашёл себе занятие на выходные. И не важно, что о нём подумают. Стоит он так недолго, потому что внезапно слышит знакомые имена в разговоре старших. — Уён так и шатается с Чанбином, да? — спрашивает Юнхо, вылавливая пельмень прямо из кастрюли, и держит крышку перед собой. — Ага, а ещё у них с Чаном кровный альянс, — бурчит Минги, садясь на подоконник и закрывая окно. — У вас всё ещё конфронтация? Сон порывается что-то возразить или начать поливать грязью бывшего друга, но стопорится, потому что дело касается Хонджуна. Он до сих пор не может понять, почему тот отдал предпочтение этому расчётливому деспоту, а не ему. Крис чуть не разрушил ему жизнь своими сковывающими рамками и беспрекословными приказаниями, а Минги был не в силах как-то это исправить или предотвратить. И когда Бан в последний раз довёл Кима до ручки, Сон первым объявил ему бойкот. Но лучше это никому не сделало: Хонджун не вернулся, дружба в их компании распалась, сама атмосфера в общежитии поменялась до такой степени, что лишний раз не хотелось пересекаться или вовсе находиться в одной секции. Минги любил Хонджуна, любил ненавязчиво, осторожно, словно прощупывая почву, и до скрипа зубов ревновал, когда Чан в открытую и самозабвенно целовал Кима в комнате Юнхо на его дне рождения в марте. Тогда он хоть и немного, но был счастлив за Хонджуна, который, в свою очередь, нашёл своё счастье в соседе по комнате. Если Хонджун рад вместе с Крисом, то и Минги молча будет радоваться с ним заодно. Но так было до рокового мая. Помимо всеобщей враждебности к персоне Бан Чана, у Минги с ним были давние счёты, вот только уже ничего не вернуть назад. Можно сказать, что его претензии теперь лишены всякой доли смысла, но Сон так не думает, поскольку не может простить того, что натворил этот человек с его тайной любовью. Любовью в лице симпатичного и вдохновляющего юноши, что выступал на университетских благотворительных акциях, что любил красиво наряжаться и однажды подарил Минги чёрные очки, которые хранятся у него и по сей день, что старался видеть в окружающих всё только самое чистое и светлое, при этом сам тонул в беспросветном болоте. Со временем Минги стал осуждать Чана за странную любовь к Хонджуну, буквально глумиться и насмехаться, стараясь разорвать их связь, а сам был готов часами восторженно и с упоением смотреть на любимого юношу с русым маллетом и множеством серебряных серёжек в ушах — они такие же, как он. Но теперь их разделяют тысячи километров. Столько не высказано, столько не сделано, столько не поцеловано. Благо, Хонджун всё ещё отвечает на сообщения. Всегда отвечает, что у него всё хорошо, но при этом поёт душераздирающие песни про пустоту и одиночество. — Я его ненавижу за всё… — Мы тебя не осуждаем, Минги, — Юнхо кладёт ладонь на его плечо, потому что знает, что задел за живое, напомнив о прошлом, потому что всегда знал. — А должны, — фыркает Сон и спрыгивает с подоконника. У Джисона глаза по пять копеек и от резкого музыкального скрежета и едких метафор уже трещит голова, а как только он слышит шаги в свою сторону, моментально ныряет в уборную, захлопывая дверь, понимая, что кто-то тоже зашёл в соседнюю. Он не долго думая спускает воду, а потом так же резво смывается в комнату в надежде в относительной тишине переварить всё услышанное, потому что про увиденное, — он искренне надеется, ему расскажет уже Феликс. Он даже толком не успевает удивиться, просто падая на стул и смотря перед собой. Но вывод напрашивается сам собой — тут все поголовно друг с другом связаны уже не ниточкой, а прямо-таки толстой канатной верёвкой, и Чан ещё многое ему не рассказал, да и не обязан. Как бы Хану не хотелось во всё это влезать и ворошить чужие вещи, общажная местность вынуждала его узнавать людей поближе, пусть и не всегда вскрывая нелицеприятные подробности из бывалой жизни. Но первым делом ему хочется кое-что проверить, и он залезает на кровать, хватая в руки телефон, и принимается просматривать интересующие его профили участников беседы секции, с которыми он вроде бы заочно знаком. Как и ожидалось, Юнхо тут не обнаруживается, зато через Минги Джисон находит Хонджуна, чей профиль оказывается не закрытым. Странно, что Крис с левого аккаунта не следит за ним, хотя кто знает. Юноша подходит к плакату на шкафу, перед этим отдёрнув полотенце, и глядит то на фото на аватарке, то на афишу. Нынешний Ким Хонджун обрезал длинные волосы, надел очки и сделал селфи в зеркале, а его страница состоит из аудиозаписей и каверов. Хан решается услышать его голос, но тут хлопает железная дверь секции и… — Сан! Са-а-ан! Опять ты свой глас народа врубил! Твоя мама знает, что ты готовишь революцию? Моя вот знает! Чхве Сан, открывай, заговорщик, иначе снесу вам дверь, как вы у холодильника! …Уён. Вот с ним только революции и готовить. Джисон посмеивается с его столь грозного монолога и берёт наушники, чтобы отвлечься от разборок на пороге прокуренной комнаты. В итоге, как потом признается сам Уён, он просто учуял запах еды, исходящий с их угла. Хан выбирает несколько песен и откидывается на подушку, чтобы хотя бы приблизится к пониманию такой персоны, как Ким Хонджун, ведь из довольно-таки вынужденного рассказа Чана мало что можно выцепить. Одна за другой строчки будто разъедают глаза, душат холодными лапами и добивают безысходностью в спокойном голосе. «Мне одиноко, я жду тебя. Но ничего не происходит». «Люди не могут жить в одиночестве, не оставляй меня сейчас. Забери меня домой». «Я счастлив. Я сам выбрал этот путь, пусть иногда и ощущаю удушающую пустоту внутри». Неужели он до сих пор несчастен? Спустя столько лет? Шумно шмыгнув носом, Джисон включает самую последнюю, выпущенную не так давно, и в ней прослеживается диаметрально противоположный настрой. Больше нет заунывных звуков, боли в надламывающемся голосе на особенно печальных куплетах и невыносимого отчаяния. Надежду вселяют строчки: «Спасибо! Спасибо, что остаёшься со мной. За то, что всегда поддержишь на моём пути». Хан и знать не может, кому посвящена песня и адресована такая трогательная и безграничная благодарность, но точно знает одно. Значит Хонджун нашёл своего человека и наконец счастлив с ним. А этот человек раньше жил так недалеко, совсем рядом, всего лишь через дорогу. И никому не обязательно знать это. По лицу Джисона ползёт широкая улыбка, и он даже сохраняет эту светлую песню в свой профиль и в этот момент включает фонарик на телефоне, пристраиваясь около окна и размахивая им под музыку. Светящий в ответ Хёнджин заслуживает таких же слов, что и поёт Хонджун. И Хан готов говорить их ему на протяжении всей жизни, какой бы долгой или короткой она ни была. Мгновение спустя внезапно дверь приоткрывается, немного раздражая скрипом петель, и в проёме появляется пушистая голова Феликса, с всё той же клубникой в миске. Блондин салютует вновь лежащему вдоль кровати с наушниками другу и переобувается с шлёпок для коридора в тапки Чана, в которых он снуёт по комнате. — Хани! Я такое щас узнал и увидел, закачаешься! Хан выдёргивает из ушей провода, садясь по-турецки, и в спешке печатает Хёнджину ответ на его вопрос о планах на завтра. «У нас завтра тест по английскому». «У нас завтра др Феликса!» — и видя это сообщение, юноша быстро поднимает глаза на приземлившегося на стул Ли, что с предвкушающей улыбкой хлопает глазами и жуёт ягоду. Феликс несколько часов рассказывает, показывает и описывает действующих лиц, которых ему посчастливилось встретить на кухне. В кои-то веки он решается упомянуть и про неприятный эпизод после пожарной тревоги, когда он столкнулся с уже всем известным Минги, и про случай в курилке, хотя, по версии Ли, это вообще курилкой можно назвать с большой натяжкой — «два стрёмных дерева и одна мусорка, плюйте на здоровье». Тогда Сон показался ему мутным типом, он произвёл на него впечатление золотой молодёжи, ему всегда всё сходит с рук, такой высокомерный, безнравственный и даже агрессивный в какой-то степени. Но сейчас тот по своей инициативе пошёл на контакт и выдал какую-никакую ретроспективу. Также Феликс забавно и умело изображает его поведение, походку и манеру общения с остальными. В целом, он вполне нормальный парень, с таким же страхом быть пойманным за гарь в секции, с шутками и подколами для друзей, но такое чувство, что его не всегда понимают. В отличие от Чхве Сана. Сан будто имеет чёткую цель и к ней идёт, хотя даже слушая излюбленный анархический рок, танцует девчачьи танцы и напевает «Знаешь ли ты». Поэтому, несмотря на буйственное нутро, он кажется немного зажатым и неуверенным. Но так кажется только Феликсу со стороны. Сан немногим раскрыл себя, зато кому-кому это удалось на все сто, так это Юнхо. Долбанная батарейка энерджайзер размером со шкаф, которая будет болтать без умолку и разбалтывать тебя до конца дней. По идее, МО-шник и варится в этой научной тусовке не первый год, так как ему из раза в раз выпадает шанс смотаться не то в другой город, не то в другую страну, как представитель университета. Сразу видно, что он учится тут не просто так, не от балды и знает себе цену. Чон Юнхо вернулся в общежитие после отдыха в Штатах, но отдыхом волонтёрскую стажировку он явно не считал. Весьма общительный, в меру навязчивый, за любой движ-Париж. — Ну, мы очень душевно поговорили, и я пригласил их на свою днюху, — буднично произносит Феликс, закидывая в рот клубнику, и откидывается на спинку стула, что железные перекладины впиваются в кожу. — Весело, — хмыкает Джисон с задумчивым видом, всё это время процеживая нужную информацию в мыслях, и вдруг отмирает: — Стоп, ты что..?

***

Они сидят в комнате 187. Кто где, места, конечно, побольше, чем у Хана, поскольку тут живут трое, а помещается в разы больше. Сидят и пьют всё, что угодно, только не алкоголь, потому что пить второй день не к добру и тем более у первашей завтра важный тест первой парой, так что нужно проснуться. Феликс нежится в надаренных ему презентах, начиная от формы для кексов и заканчивая новым мягким пледом, в который завернутся аж три Феликса. Пока он рассматривает красивый яркий чехол на телефон, украшенный самолично Хёнджином, которого снова провести оказалось проще, чем два пальца об асфальт, Хван полулёжа попивает горячий чай на кровати Уёна, положив к стене под спину большую подушку и вытянув ноги. Они облокачиваются друг на друга — Джисон свернулся клубком под его боком. Уже давно отгремела полночь, и некоторых клонит в сон. Кроме Юнхо, которого занесло попутным северным ветром с коробкой макарунов после двенадцати ночи. Он прибыл сюда один, без тех всё ещё «думающих» приятелей, но разговор с ними был весьма коротким. — Там будет Чан, я не пойду. — Его не будет, он на работе. — Я всё равно не пойду общаться с его шайкой. — Даже с Уёном? На это Минги просто отвернулся, а Сан пожал плечами. Юнхо, как настоящий международник, пытается примирить две стороны уже третий год. Он общается и с Минги, и с Саном, и с Чаном, и со всеми остальными в общем, только потому, что у него благие намерения, он хочет снова всё вернуть, как было. Но при этом его самого заблокировал Хонджун в ту же ночь, трясясь в кровати Сонхва в седьмом общежитии. Чон не унывает, искренне верит в то, что когда-нибудь должно случиться что-то, что в конечном итоге столкнёт их всех вместе на одной закрытой территории, где каждый сможет высказать, что думает о том и чувствует к другому. И с полной уверенностью убеждён, что рано или поздно сам станет инициатором данного перформанса, даже если после него его съедят с потрохами. Джисон впадает в тотальный ступор, когда видит его во всей красе — Юнхо выше его на голову, если не больше, и ощущает некую необходимость проявить уважение по отношению к старшему, к тому же учитывая его этакие связи по всему земному шару, на что тот откровенно смущается и отшучивается, мол, всё равно мы все в одной лодке. Феликс радостно приветствует жителя с нижнего этажа и садит за стол, щёлкая чайником. А Хёнджин удивляется новому лицу, успевая перекинуться парой-тройкой фраз, помогая Ли искать шестую кружку. Уён в самом начале застолья зовёт его, выкрикивая: «Бобик, к ноге!», и где-то здесь всякое уважение выходит из комнаты. Хан некоторое время не понимает прикола и почему второкурсники принимаются хихикать и что-то вспоминать, поэтому Чанбин считает своим долгом посвятить младших и в этот аспект их жизни. — Да ты глянь на него. Перед тобой самый верный ретривер собственной персоной, — Со решает умолчать момент про его работу на два лагеря, поскольку не имеет большого желания портить хороший момент, и вдруг его повествование подхватывает Юнхо и разбавляет всё случаем из развесёлого первого курса. — Мы тогда такими шебутными были. 181-ая комната так вообще клоун на клоуне, — он не удерживается от улыбки и бросает взгляд на дверь, размышляя, удастся ли ему однажды вновь увидеть их вместе. — Когда я отправился на свою первую конференцию в соседний город и не появлялся в общаге неделю, эти умники наклеили на дверь моей секции объявление «Потерялся пёс» с фоткой собакена из интернета и моим номером. Стоит ли мне говорить, сколько сообщений и звонков мне поступило за ту неделю? Джисон смеётся в кружку, присаживаясь на стул около Юнхо, и ловит на себе испытующий взгляд Чанбина, буквально кричащий «Неужели ты в курсе?!», но Хан с недавних пор стал заканчивать выстраивать головоломку, созданную тогдашними первокурсниками с плакатов, потому просто подмигивает недоумевающему Со, который сразу же что-то передаёт Уёну на ухо. — Кстати, в этой комнате сейчас живу я на пару с Крисом, — признаётся Джисон и краем глаза замечает, как к Хёнджину проскользнул Феликс, чтобы в очередной раз поблагодарить его за прекрасный чехол и показать, как он выглядит на телефоне. Хван смеётся, и для Хана этот смех звучит громче изумлённых восклицаний Юнхо, которого неведомая сила со временем от обсуждения Гарри Поттера и новых фильмов Марвел снова уводит в учебную степь и цитирование господина Черчилля. — Ну, и под конец, думаю начать писать статью по итогам Восточного экономического форума, что прошёл недавно. — Ой, как заумно, откройте форточку, — вздыхает Хёнджин и смотрит совсем не на окно, а на неожиданно распахнувшуюся дверь и запыхавшегося Чана в проёме. — Спасибо, что подождали, — объявляет он с порога, извиняясь за опоздание в своей особой манере, сглатывает и после замирает в растерянности, задерживая немигающий взор на человеке в водолазке. — Ты?! Если обычно по лицу Чана можно сразу разложить весь шквал его эмоций и историю их появления, то сейчас невозможно сказать ровным счётом ничего — готов ли он кричать, рыдать или веселиться или же всё сразу, одному богу известно. — Думаю, мне лучше выйти, — растягивает Юнхо, поднимаясь со стула с виноватой улыбкой, и осторожно закрывает за собой дверь. Уён расслабленно дохлёбывает свой чай, подливая в его остатки на дне ещё немного кипятка, дабы заварить пакетик на второй раз. Джисону уже не лезет ни чай, ни сладости, и он мечтает отчалить в кровать, желательно вместе с Хёнджином, который ранее помогал Феликсу выбрать новые обои под цветовую гамму подаренного чехла, советуясь с ним как с будущим дизайнером, а сейчас Хван напряжённо озирается на выход, чуть хмурясь. — Будет драка? — спохватывается Феликс, на ходу вспоминая, куда он припрятал аптечку. — Сплюнь, лучше готовь сопливчики, — отмахивается Чанбин, составляя грязную посуду на холодильник, чтобы наутро её не забыть вымыть. — Они с Юнхо всегда были близки, но видеть друг друга могут крайне редко. То один в запаре, то второго хрен выловишь. — Да и в принципе, про Юнхо нам мало что известно. Когда мы тут появились, он уже начал покорять страны со своими научными работами и встречами, — дополняет Чон и протягивает ему кружку, смотря за спину Джисона, где притаились Феликс и Хёнджин на его кровати. Хван постоянно убирает лезущие в глаза волосы, которые мечтает поскорее отрастить и покрасить, таким образом ступить на новую ступень своей жизни, где контроль докучающих родителей сведён к минимуму, как и общение с ними, где откроется множество разнообразных путей и развилок навстречу новому и неизвестному, где есть Джисон и его безграничная любовь, что открыто плещется в больших глазах юноши, стоит только пересечься взглядами. Что он и делает — поднимает красноречивый взор на Хана, и у того по спине тотчас проносится табун мурашек. И отчего-то кажется, что все прошлые приступы колючей ревности были напрасны и бессмысленны, что так Хёнджин смотреть может лишь на Джисона, что никто не в силах заменить его, невзирая на все по-наивному банальные попытки любвеобильного Феликса завладеть его вниманием и расположением. И Ли, прикусив губу, снова замечает их завороженные и молчаливые взгляды друг на друга и чувствует себя зажатым третьим лишним. Вскоре возвращается Юнхо, а за ним и Чан в ещё более приподнятом настроении и немного красными глазами и поправляет одной рукой воротник чёрного худи, прикрывая шею. Всем до этого жеста до лампочки, но зато Чанбин при виде него почему-то расплывается в ухмылке, поспешно хватает телефон на углу стола и быстро печатает, после чего в кармане Бана жужжит и позвякивает. «Твой кот стал вампиром?» — на это сообщение Крис кривит улыбку, с осуждающим видом родителя глядя на Со и качая головой, и наконец подходит к вскочившему вдруг с кровати Феликсу, который тут же налетел на него с объятиями, ещё даже должным образом не получив свой подарок от старшего. — Мы только тебя и ждали! Атмосфера «как будто бы всегда знакомы были». Юнхо не становится тише, скорее наоборот, у него открывается второе дыхание, и он готов говорить всю ночь напролёт обо всём и ни о чём одновременно. В какой-то момент разговор заходит про языки, и первокурсники выдают в один голос: — У нас завтра утром тест! Хёнджин выглядывает в окно в поисках освещения на улицах, но понимает, что это окно выходит не на его общежитие, и тут в дело вступает Джисон, поднимаясь со стула и буквально возвышаясь над всеми сидящими. — Я провожу Джинни! — а заодно они и проверят теории о том, можно ли приходить в любой период времени благодаря одним только отпечаткам. — Как мило! Вы так быстро подружились! — изрекает Юнхо, по-детски хлопая в ладоши, но ему вовремя объясняют, что эти двое и так уже не первый год знакомы, и его лицо вытягивается от удивления. Хан тянет долго прощающегося Хёнджина за рукав к выходу из комнаты и любезно открывает ему дверь из секции, нажимая на кнопку лифта, который вновь куда-то запропастился. — Лифт угнали, пошли пешком, — смеётся Хван, неспешно спускаясь по ступеням, но пройдя один пролёт, его останавливает Джисон и указывает в окно. — Вон смотри, дорога освещена, там и пойдём. В твоей общаге ещё многие не спят, в окнах свет горит. — В кухнях так он вечно включён, и в моём окне уже темно. — А в моём для тебя всегда будет светло, — заключает Хан. Он облокачивается на широкий подоконник, как Хёнджин, и поворачивает к нему голову, на долю секунды успевая поймать то, как в глазах Хвана появляются невольные слёзы. Он тушуется и, взяв его ладонь своими двумя, перебирает длинные умелые пальцы, что часто были измазаны в краске, натёрты от кистей и карандашей, согреты тёплыми руками с накрашенными ногтями, а теперь уже и зацелованы мягкими губами Джисона. — Тебе же не нравится Феликс, так ведь? — С чего ты вообще про это заговорил? — отмирает Хёнджин, сталкиваясь с лицом своего бельчонка. — Ты ему потакаешь во всём. Ты что, влюбился? — Хан выпрямляется и вот-вот топнет ногой, как обычно делает, когда чем-то раздосадован. Этот тезис штурмует его разум уже вторые сутки, и хочется получить внятное объяснение такому поведению. — Я уже давно влюблён, но он тут не причём. — А кто тогда причём? Хван делает шаг вперёд, и ответом служит трепетный поцелуй. Затаив дыхание, Джисон какое-то время оторопело стоит, пару секунд выстраивая цепочку диалога и произошедших за столь быстрое время событий, но на третьей шлёт всё это дело куда подальше, полностью отдаваясь непривычно приятному ощущению, отвечая. Хёнджин вслепую находит его руку, переплетая пальцы и чуть сжимая покрепче, и целует успокаивающе, медленно и нежно, пробуя прозрачный проблеск цитрусового чая. И весь мир вокруг враз становится неважным и незначительным, потому что мир сжимается до двух пылко любящих сердец, бьющихся в такт друг другу. Слышится подъехавший наконец-то лифт и лязг его открывающихся дверей, но он уже им без надобности. Поначалу Хан осторожно берёт лицо Джинни в свои ладони, поглаживая почти раскалённые щёки, и после обвивает его шею, притягивая к себе и целуя изо всех сил. Не только Хёнджин уже давно влюблён. Он очень доволен тем, что младший целует его в ответ с такой же страстью. Руки Хвана движутся неосознанно, ловко, практически привычно находят своё место на талии. Тело делает внезапный рывок, и какая-то невообразимая сила толкает его на Джисона, прижимая юношу к большому подоконнику. Хочется растянуть этот момент как можно дольше, но всё прерывается слишком неожиданно. Выдохнув в рот старшего, Хан чувствует его проскользнувшие под подол толстовки пальцы и тотчас приходит в себя, отстраняясь и встречаясь с потемневшими и прищуренными глазами Хёнджина. Влечение очевидно с обеих сторон, вот только Джисона оно начинает пугать и в какой-то мере заманивать. Дыхание постепенно смешивается от беспокойного к ровному, и Джинни всё это время глядит на распухшие красные губы, которые он может бесконечно целовать, сминать, облизывать, покусывать. И сейчас он не в силах противится этому желанию. Нависая над Джисоном сверху, Хван снова жадно и страстно припадает к губам, краем уха заслышав резкий вдох. Он до безумия горит идеей показать и доказать свою любовь. Чтобы Джисон понял, что он любит только его, и никогда в этом не сомневался. Хёнджин оставляет лёгкие поцелуи по линии от губ до виска, стискивая в ладонях ткань толстовки на спине Хана, и несколько раз моргает, пока не фокусируется на окнах общежития напротив и внезапно отшатывается, оттягивая юношу от себя за плечи и опасливо оглядываясь. Его совсем повело. — Что мы делаем? — переводя дыхание, со смешком спрашивает Джисон и держится за выступ подоконника, дабы не свалиться с ног, дрожа от возбуждения. Хван меняется в лице, отражая на нём ничем не скрываемый страх, и смущается, отходя от не менее раскрасневшегося Хана. — П-прости, бельчонок, я… — он поднимает руки перед собой, которые ещё помнят ощущение и жар от кожи Джисона на своих кончиках, и шмыгает носом, продолжая тараторить: — Не знаю, что на меня нашло. Я не ожидал. Тебе не больно? Я уже схожу с ума. Хёнджин определённо сходит с ума. По Джисону. Сколько раз он проворачивал в голове этот момент, но всё равно вышло совсем по-другому. Хан откашливается и, подавшись вперёд, невинно берёт сконфуженного старшего за руки, как в детском саду, когда нужно выбрать себе пару для выступления. Дождавшись, пока тот поднимет на него взор, Джисон счастливо улыбается, едва ли не плача, и размахивает их сцеплёнными руками в стороны, точно ребёнок. По сути, они всё те же дети, и для них всё ново и неизучено. — Это было потрясно, Джинни, — тихо, мягко, одними столь манящими губами. И Хван посылает ему смущённую улыбку.

***

Пока Хан целый час провожает Хёнджина, все успевают разбежаться по своим углам. Правда, Юнхо задерживается в комнате 181 и сочувствующе смотрит на Чана, по виду которого можно сказать, что он больше ничего не хочет, кроме как лечь в кровать и не проснуться. Но то короткое время, эта выбившаяся за долгие месяцы возможность просто посидеть со старым другом и обсудить насущное, пусть и в три часа ночи, всё-таки дорогого стоит. Бан рассказывает ему всё, почти всё, потому что Минхо не в счёт, потому что Минхо своего рода болевая точка на душе Криса, потому что быстрыми и пустыми разговорами Минхо вряд ли поможешь. Он только упоминает, что тот всё ещё работает с ним, и этого Юнхо будет достаточно. О его любовнике знают только три человека, и это те, которые прошли проверку временем, которым можно довериться, которым известна неприглядная часть жизни Чана. Чон же говорит про Минги и Сана и что нужно каким-то образом налаживать контакт, иначе так и останутся вражинами на всю жизнь, но Крис уже перестал видеть всякие перспективы на улучшение отношений. Тем более, учитывая, что Сон, в принципе, больше не заинтересован в общении с ним как с человеком, не то что как с другом. Чон задумчиво ковыряет вилкой подостывшее рагу, принесённое Баном с работы, но в итоге отставляет тарелку, после чего доедать за ним приходится Крису. От жизнерадостного и неудержимого никакими цепями настроя Юнхо не остаётся и следа по окончании диалога. — Ничего, прорвёмся, остался год, — резюмирует блондин, вздыхая, и вдруг ловит укоризненный взгляд напротив. — А потом что? Всё так же продолжать жить в рутине, пока не сдохнешь? Тогда уж сразу в гроб. — Не придумывай! Всё ещё впереди, ты что-нибудь решишь. Не зря же ты копишь деньги. — И то верно, — соглашается Чан, подцепляя вилкой маленький кусок мяса, и долго всматривается в него, держа перед глазами. — Я хочу лучшей жизни, и не только себе. Дверь открывается с привычным для старшего скрипом и являет Джисона, что выглядит будто он на седьмом небе от счастья и при этом до жути уставший. — Нашлась пропажа, — хмыкает Юнхо, складывая руки на груди. — Мы уже хотели гонца за тобой посылать. — Когда научишься отвечать на сообщения, Хани? А Хани разувается с мечтательной улыбкой на полусонном лице, пересекает комнату, словно старшекурсников здесь и нет, и пластом падает на свою кровать, обнимая подушку и глуша в ней мальчишеский смех. На вопрос Чона «Он всегда так?» Крис пожимает плечами. Не успевает он и доесть остатки порции, так в комнату просачивается ещё одна персона. Уён, явно уже спавший и лохматый как чёрт, поднялся и принёс чёрную кепку-восьмиклинку, которую обнаружил у себя в кровати. — Хёнджин забыл свою шляпу. — Будет повод вернуться. — Для него и повода не нужно, — заявляет Джисон, закрывая глаза, и снова прокручивает в мыслях тот страстный поцелуй на лестничной клетке между седьмым и восьмым этажами пятого общежития.