Холода не унять

      Сплевав зубную пасту в раковину и прополоскав рот, я в последний раз умылся и посмотрел в зеркало. Мое отражение стояло в белоснежной, словно обивка гроба, ванной. Никто и предположить не мог, что такой спокойный и адекватный человек как я может дойти до самого края. Исход печален и ужасен. Было следствие, небольшое расследование и вывод: самоубийство. Я не знаю, кого винить. Себя? Монику? Юри? Всех? После этого инциндента президент распустил Литературный клуб… После этого она… совсем сломалась… Она винит во всем только себя, не смортя на другие, не менее важные факторы, постоянно твердит о своей бесполезности, ограничивается… Все в точности, как с Сайори. Даже не знаю, ято теперь делать…       Прихожая, гостинная и кухня соединялись в одной комнате, ограничиваясь лишь от последней парой перегородок, поэтому, после спуска с лестницы, я сразу же кинул взгляд на кухню, где Сайори, развалившись на столе, читала мангу. Когда я впревые увидел, что она читает мангу, то был слегка удивлен, почему она вдруг решила прочитать ее. «Лимонные девочки» — так называется любимая манга Нацуки, которая переехала вместе со всей своей коллекцией ко мне. Она, в свою очередь, развалилась на диване и лениво перелистывала каналы на ТВ. Возможно, влияние Нацуки оказало на Сайори мотивацию прочесть мангу. Сама Нац переехала ко мне неделю назад, точнее через два дня после инциндента. Все таки она не смогла перетерпеть отца, и, как она иногда говорила, ее начали мучать кошмары… Ну а я всегда рад своим друзьям. Не мог же я ей не помочь? Да и к тому же, после этого нам всем стоит почаще быть вместе. Такое событие оказало сильное воздействие на психику всех членов. Для кого было бы обыденным делом, когда твоя подруга убивает себя у всех на глазах? Куда все покатилось…       — Я хочу навестить Юри и Монику, кто-нибудь хочет пойти со мной?        Сайори неспеша оторвалась от манги и сказав:       — Я с тобой…       …стала так же неспеша идти к вешалке одеваться.       — Ты будешь дома? — спросил я Нацуки.       Она, еле сдерживая слезы, промычала «да». Она все еще чувствует вину. Она, как и я, сваливает на себя всю ношу, считая себя виновником проишествий. Те ссоры с Юри и Моникой, по ее мнению, стали причинами… всего этого… Может так, может нет, но она не должна волноваться по этому поводу. Каждрму из нас хватает и Юри…       — Успокойся Нацуки — я положил руки ей на плечи и легонько обнял — Здесь нет твоей вины. Те ссоры, что происходили, это лишь стечение обстоятельств, они никак не влияли на это все. Все произошло слишком быстро, никто не мог этого предугадать.       — Все… Все нормально… — всхлипывая шептала Нацуки — Просто… я так по ней скучаю… Хочется вновь придти в клуб, залезть за мангой и присесть выпить чай вместе с Юри, но когда приходит осознание, что все это уже не вернуть…       — …нам всем ее не будет хватать…       Спустя время она успокоилась и сама не заметила, как уснула на диване. Аккуратно отнеся ее в спальню, я спрятал все ножи, лезвия и прочие инструменты для самоубийства подальше. Не смотря на то, что она живет со мной, и она постоянно под моим присмотром, как и Сайори, мне будет неспокойно оставлять их одних, зная, что они могут совершить его. Я искренне надеюсь, что все это пройдет как можно скорее. Позже и я наконец оделся, и, захватив со стола пакет с гостинцами, мы с Сайори пошли к ближайшей автобусной остановке.       ***       Вот и оно, кладбище. Огромная местность, усеяная крестами, деревьями и памятными плитами. Высокие ржавые ворота приветствовали нас мертвым скрипом, словно приглашая на экскурсию. Спустя пару минут хождений по поворотам мы прибыли в конечную точку. Огородка, до половины засыпанная снегом, и крест. Надписи о ее фамилии, имени, отчестве, дате рождения и смерти, и самое главное — фото. Девушка с длинными фиолетовыми волосами улыбчиво глядела на нас тусклыми нарисованными зрачками. Ее лицо излучало улыбку. Когда в последний раз она так улыбалась? Уже не помниться… Не вериться, что ее больше нет с нами… Сайори положила на еле видное, засыпнное падающим снегом подножие креста цветы, и я последовал ее примеру. В горле застрял ком… Сайори тоже… была не в духе… Будто бы хотела заплакать, но что-то ей мешало, и она слезно щурилась. Я обеессилино упал на колени. Раз за разом, раз за разом я ударял кулаком по земле, гневу не было предела. Почему?! Почему все так сложилось?! Кого винить?! ЧТО ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?! Но… боюсь… ответа мы на них уже никогда не получим…       Старые ворота на последок поскрипели нам, вот уж спасибо. Мы шли до остановки, без эмоций, без лиц… Просто шли… Следующей остановкой был дом Моники. Вот кому больше всех неповезло с психикой, так это ей. Еще до инциндента было страшно знать, что она испытывает, и что твориться в ее голове, теперь же… Теперь все гораздо, и гораздо хуже… Мы отправляемся ей помочь.       За окном пролетали деревья, люди, дома, столбы… Мы доехали. Взяв Сайори за руку, я помог ей спуститься с высоких ступеней. Уже через две минуты мы стояли у двора. Я сжимал пакет в руке. Надо действовать аккуртано, не хватало нам еще сильнее ее загубить. Пройдя во двор, мы дошли до двери и позвонили в звонок. Потом еще раз… Ответа так и не было. Наверное, нас не стоило навещать ее, даже не спросив разрешение. В любом случае, мы хотя бы просто предадим ей пакет и покрепче обнимем. Может так она хотя бы немного поест. Но ответа так и не было. Обсудив это с Сайори, мы сошлись во мнении зайти без стука, и дверь, на удивление, оказалась открытой. Возможно, она сейчас где нибудь сидит в углу и плачет в одиночестве, не желая видеть гостей, но нам хотя бы убедиться, что все хорошо. Однако, она даже не отзывалась на крики. Возможно, она легла спать, но пускай это и звучит эгоистично, но мы должны убедиться. Да, это нарушает личные рамки человека, ну а что нам еще делать? Мы, между прочем, сами о ней сильно волнуемся, о нас нельзя подумать? Второй этаж. Ее комната была открыта, что уже наталкивало на плохие мысли. Но не в этом была соль…       Маленькый кровянной ручеек выползал из-за двери, ведя нас к испачканному банту, словно это окровавленный снег.       Все ближе, и ближе.       Ручейков старовилось больше и крупнее.       Позже из-за двери выглядывали и посиневшие пальцы.       А затем и сама кисть с запястьем…       Распоротым запястьем…       В блекло-зеленых, некогда ярко-изумрудных глазах, отражался серый свет дня и окровавленный пол.       Посиневшое лицо выдавало нам эмоцию полного отчаяния и вины.       Из приоткрытого рта сочилось немного крови.       Она сделала это оперевшись о стену и склонив голову набок.       Изразанные руки истекали остатками крови, потихоньку застывая.       Перед смертью она совсем их не пощадила, не оставив на них ни единого нетронутого участка кожи.       Вся кожа была распорота к чертям.       В одной руке она держала кухонный нож, заточенный по самый максимум, а, в другой, у которой были вскрыты вены, синие пальцы сжимали… листок бумаги…       Аккуратно достав его, я развернул и прочитал заголовок:       «Последний герой»       Это был последний стих, что я написал. Кровавые отпечатки насквозь проникали в бумагу.       Сайори все это время стояла, смотря на все испуганными блеклыми глазами, прикрыв рот руками, по виду было видно, что ее сейчас вырвет, или она расплачется до смерти.       А я…       А я стоял в отчаянии…       Моники больше нет с нами…              Что теперь делать?       …