Любовь

       — Серьёзно, Казуха, — ронин повернул голову в сторону генерала Сопротивления, — почему именно он?       Казуха захлопал ресницами от неожиданного вопроса, но потом улыбнулся. Сердце уже давно знало ответ.

Л — любопытство.

      Хейзо очень любопытен, порой даже чересчур. Казуха каждый раз убеждался в этом на своём личном опыте. Например, однажды…        — Казуха, слушай, мне всё интересно было…        — М? Что именно, Хейзо?        — У тебя там, — горячие пальцы коснулись бедра парня под тканью шорт, — колготки или гольфы?       Каэдехара обомлел. Всё лицо вспыхнуло моментально. По телу побежали мурашки. Сиканоин же спокойно отодвинул ткань.        — Гольфы, — прокомментировал он.        — Х-Хейзо! — ронин поспешно отпрянул. — Это же так… Непристойно!       Детектив изогнул бровь. Казуха чувствовал, как от стыда был готов провалиться сквозь землю. И всё из-за одного не в меру любопытного досина.

Ю — юмор.

      Казуха никогда не думал, что будет так много смеяться… Пока в его жизни не появился Хейзо. Детектив был остроумен, это факт. Кроме того, он не стеснялся порой двухсмыслено намекать на что-то. Каэдехара прекрасно это понимал и… Не смог сдержаться. Пряча улыбку за ладонями, он шептал в перерывах между смешками:        — Хейзо! Это же так непристойно!        — О, это ты ещё не слышал о… — горячий шёпот опалял ухо, и ронин не мог не смеяться.       Архонты, неужели ему всегда нравились такие шутки? Или просто очень нравился тот, кто их рассказывал?

Б — бой.

      Сиканоин Хейзо всегда вёл одинокий бой. Только он и преступник. Больше никого. Порой такие бои происходили у него в голове… С самим собой. Казуха чувствовал, как Сиканоин всегда едва заметно напрягался, видел, как его глаза будто тускнели, а пальцы крепко впивались в локти. Детектив всегда сражался один. Он сильный. Он привык. Каэдехара долго старался не встревать — в самом деле, кто он такой, чтобы давать советы? Однако со временем это стало невыносимо. Казуха стал вмешиваться. Хейзо злился, но ронин стоял на своём. Нет, он не позволит этому упрямому досину вновь бороться в одиночку… Не в этот раз. И ни в какой другой.

О — откровение.

      Казуха чувствовал, что с Хейзо ему безопасно… Настолько, что он порой начинал откровеничать. Вначале это было что-то безобидное — предпочтения в еде или любимая погода. Однако со временем… Всё изменилось. В один день, сидя у могилы Томо, Каэдехара тихо произнёс:        — Я всё ещё скучаю по нему…       Сиканоин ничего не ответил. Лишь обнял так крепко, будто хотел защитить от всего злого в этом мире. И тогда, в его объятиях, Казуха дал волю слезам. Это было его самое большое откровение.

В — ветер.

      Для Казухи Хейзо был олицетворением ветра — непокорного, сбивающего с ног и… Невероятно тёплого и нужного. Сиканоин обожал приводить Каэдехару в те места, где дул сильный ветер, и кричать до хрипоты в голосе:        — Больше! Нужно ещё больше ветра, чтобы получился ураган!        — «Ураган» уже здесь, разве нет? — всегда интересовался Казуха и брал его за руку.       Детектив в эти моменты растерянно хлопал густыми ресницами, отчаянно краснел и спешно отворачивался. А ронин любовался, как ветер играл в вишнёвых локанах.

Ь — что-то невесомое, но очень приятное.

      Это чувство зародилось ни сразу, но укрепилось моментально. Казуха понимал, что с каждым разом они с Хейзо становились всё ближе. Каэдехара не мог контролировать себя больше. Ему хотелось больше — больше объятий, больше разговоров, больше касаний… Больше всего, особенно этого невесомого, но такое желанного чувства.        — Потому что… — Казуха улыбнулся, прикрыв глаза. — Это он.       Только Сиканоин Хейзо смог зажечь в Каэдехаре Казухе это чувство.