Вглядываясь в бездну

Два дня назад: — Может, сходим куда-нибудь? Я устал сидеть дома. Облокотившись о дверной косяк, он замер на пороге комнаты, поглядывая на меня с глухим раздражением и изредка морщась от звука клавиатуры. Он заранее знал ответ, но в который раз решился меня испытать. — Милый, давай не сегодня. — Хрустнув затекшими суставами, я откинулся на спинку кресла. — Лучше завтра, а? Понимаешь, я сейчас очень продуктивен. Не хотелось бы упускать такой момент. Кивнув, он раздосадовано посмотрел в окно, за которым сгущались сумерки, а затем, как бы ненароком, на настенные часы. — Стандартный ответ. — Родной… Он приложил указательный палец к губам. — Я не обижаюсь, не думай. Просто ты днями напролет сидишь за компьютером и пишешь, пишешь… А в нашей жизни вообще ничего не происходит! И когда это в нём выработалось такое пренебрежение к моей работе? Помнится, раньше его очень интересовало мое творчество — он был постоянным читателем и ценным критиком. Этакой прекрасной музой, на манер тех жен, кому именитые западные авторы посвящают все свои романы и кого обязательно благодарят в послесловии за терпение и прочее. Раньше… Что же изменилось? — Знаю, — сказал я, — но пойми… — Я не договорил! Манера его поведения, пронзительный взгляд его карих глаз — все это было таким знакомым и одновременно неизвестным, отчасти даже чужим. Казалось, я понимал, о чем он думает, — в его мыслях не содержалось ничего запредельного, интригующего, хоть немного любопытного для меня. А вместе с тем онапо-прежнему оставался загадкой — не сама по себе, но своим предназначением. Отнюдь не противоречивая натура или какой-то там нешаблонный персонаж, но кто-то второстепенный, ошивающийся на задворках сюжета и до поры до времени таящий предначертанную ему решающую роль — слово или действие, которое перевернет все с ног на голову. Мысли об этом не давали мне покоя. Какова вероятность, что я — всего-навсего писатель в жанрах ужасов, мистики и психологического триллера — досконально изучил свою жену? Где гарантии, что, не уделяя ей должного внимания и не следя за ее развитием, я все так же способен предугадывать ее действия и определять их мотивы? Чрезмерная самоуверенность? Непростительная ошибка? Или же все так, как должно быть, и повествование неспешно движется к своему логическому финалу? Правда таилась по другую сторону ее карих глаз. — Не думай, пожалуйста, будто я не ценю твой труд, — между тем продолжала она. — В конечном счете именно он принес нам все это, — она красноречиво обвела взглядом комнату. — Но ты ведь не должен работать каждый день с утра до вечера. Мурат, я переживаю за тебя! — Но мне надо закончить. — Потом закончишь. Издатели тебя не съедят. Господи, да они на тебя готовы молиться! Ты же их волшебная курица, несущая золотые яйца! В крайнем случае отправь им что-нибудь из твоих романов на черный день. Возьми отпуск, наконец. — Ты не понимаешь… — Я замолчал, не зная, как объяснить ей эти сонмы идей, осаждавших крепость моего разума, как передать их ужасающие вопли и их настойчивые требования. Все, что я мог делать, так это писать, потому что только работа над текстом заставляла их хоть на время умолкнуть. — Что не понимаю? — настойчиво спросила она. — Скажи, что? Растерянный, я скользнул взглядом по ее лицу, опустился чуть ниже и замер, обнаружив желтовато-лиловое пятно, которое уже видел накануне. Вздрогнул, почувствовав, как учащается пульс. Сомнений быть не могло — на шее у моей жены красовался засос. — Неважно, — с трудом выдавил я, ощутив, как в груди разрастается невыносимая пустота. — Люблю тебя… — И я тебя, — услышал в ответ, — но мне очень скучно. Эта ее фраза наравне с засосом сделали свое дело: я больше не мог сосредоточиться на тексте. Просидев какое-то время, словно в прострации, я выключил компьютер и поднялся из-за стола. — Ты права, Вишенка, — с фальшивой бодростью сказал я. — Так куда мы пойдем? Но в квартире, кроме меня, уже никого не было. *** 2000 год: Старательно выводя в тетрадке слова, я создавал первый в своей жизни рассказ с незамысловатым названием «Зеркало». Всевозможные кошмары мелькали у меня перед глазами, а в ушах звучали душераздирающие вопли. Я едва успевал выливать на бумагу все то, что плодило мое буйное воображение, и откровенно поражался, как много было уже написано и вместе с тем — сколько всего еще предстояло написать. — Тебя к телефону, — позвала мать. Ей пришлось дважды это повторить, ведь я совершенно абстрагировался от внешнего мира. — Да-да, сейчас. — Раздраженный, нехотя потащился к телефону. — Алле? — Салют, дружище! — проорал в трубку пьяный Югём. — Ты это, в клубешник с нами пойдешь? Мы не одни, если че. Тут Джун и Эд. А еще Эрика, которая очень хочет с тобой познакомиться. Предложение оказалось заманчивым, и я уже собрался было согласиться, когда вдруг увидел, как сквозь переливающуюся зеркальную поверхность в наш мир проникает отвратительное злобное нечто. Эта картина настолько потрясла, испугала, а равно и восхитила меня, что я загорелся желанием тут же ее описать. Раскрытая тетрадь в соседней комнате манила, пальцы зудели в предчувствии работы, а перед глазами проносились все новые и новые подробности моего незавершенного рассказа. — Ну ты че притих? — вернул меня в реальность Югём. Я колебался лишь мгновение. — Слушай, извини, но сегодня вообще никак. — А-а… — потускневшим голосом протянул он. — Че-нибудь стряслось? — Тут свои проблемы, — уклончиво ответил я. — Позже объясню. — Ясно, ясно… Что ж, тогда как-нибудь в другой раз сгоняем, да? — Заметано. — Ну бывай, дружище. — Ага, оторвитесь там по полной. И уже через пару секунд я вновь склонился над тетрадкой, полностью забыв о звонке друга. ***