Then you can tell me goodbye

Молодой студент лежал в своей комнате поздней ночью. Его окружали невзрачные предметы интерьера; во многом, комната была не обжита, так как до его переезда в ней никто не жил. За все три года, парень так и не обустроил ее. Все, что находилось в его владении, было маленьким и незначительным, отражая самоощущение парня. Лишь большие зеркала, сложенные хозяином квартиры когда-то давно, у стены напротив кровати, по ночам всматривались в него честностью отражения, открывая вид на потаенное, так старательно скрытое от глаз. Должно быть, честность была продиктована именно тем, что зеркала не подчинялись временному жильцу. Иначе бы он давно их выбросил. То была последняя ночь весны. За тонкой стеной стояла тишина, полнящаяся лишь шумом громкого Нью-Йорка. Молодой парень лежал на животе, свешенная ладонь касалась пола, пока он старательно всматривался в зеркало. Он смотрел на растрепанные волосы, ненавистный нос, узкие глаза, тонкие губы и такие же тонкие брови. Тогда, сощурившись в привычном отвращении, он отвернулся к стене. Как бы хорошо жилец не знал своих глубинных трещин, каким бы честным не было его молчание, он остерегался думать лишь об одном: о человеке. Потому что если от любой другой правды боль была привычной, от мысли о нем грудь сдавливало неотвратимое проклятие под названием «любовь». Как бы старательно он не отводил глаза, думая о нежелании появляться на людях, о том какая мама отвратительная, ведь не любит его так, как положено матери, в попытках спастись от него, он всегда претерпевал сокрушительное поражение. Его образ лежал на всей его жизни.

«Я люблю приведение. Любовь очеловечивает даже их. Но вряд-ли они хотят меняться. Им нужно покойное беспамятство. И как бы я не хотел любить его громко, - он любить не умел. Особенно, меня».

***

Следующим утром Луи делает себе чашечку чая и в нелепой попытке изменить хоть что-то в своей жизни, решает переставить всю мебель в гостиной, вопреки здравому предостережению, высланному сознанием, что сосед по квартире, который являлся по совместительству ее хозяином, разрешения на перемены не давал. По мнению Луи, их долгое знакомство давало ему вето неприкосновенности. Нью-Йорк пел мелодией дождя. А Луи скучал по Сакраменто. Он не был в своем родном городе с тех пор, как сбежал. Тоска была страстной и болезненной, а ностальгия мучала будто по расписанию, поминая сухую пыль дорог, рыжие волосы матери, и кошку Бетти. Маму. Луи скучал по маме. Но, как повелось, Луи стряхивал непрошеные воспоминанием резким движением головы, и переводил фокус на реальность. В которой в тот день он бежал на пару в университет, находящийся в паре кварталов от съемной квартиры. — Хей, Лу! — закричал Митч с противоположного конца холла, когда радостный и промокший под дождем Луи зашел в главный блок университета, — Ты чего улыбаешься? — вопрос прозвучал сквозь такую же радостную улыбку, когда тот оказался рядом и заглянул в глаза друга. — Достопочтенный магистр, мы опаздываем, — отмахивается Луи, утягивая друга в близлежащий коридор. Радость дождю, остудившему буйство чувств, осталась маленькой тайной.

***

Каждую субботу каждого месяца Митч и Луи устраивали «Поэтические вечера», прозвавшиеся подобным образом по необъяснимой прихоти Митча, главного организатора приемов. Выбор казался необъяснимым для Луи по нескольким причинам: Митч никогда не признавался в правде, а стихов на вечерах не декларировали. В остальном, все было очень прозаично и предельно ясно: у каждого из создателей приемов был свой вектор обязанностей. Если Митч организовывал все от покупок, до приглашений и декора, то Луи занимался уборкой и встречал гостей. И в том, и в другом, ему тем не менее помогал лучший друг. В те редкие вечера, когда Луи выполнял обязуемое, Митч отказывался от причитаний по поводу его любви к чрезмерному потреблению напитков, которые тот глупо смешивал и оставлял за Митчем уход за его бессознательным телом. Он становился свободным бесчинствовать — Митч только поджимал губы и смотрел взглядом, к которому за два года парень успел привыкнуть. Два года назад, когда идея посетила друзей, Митч был не умеющим веселиться парнем с факультета психологии с уймой хороших знакомых, и который хотел обзавестись еще большим количеством связей. А Луи был студентом, точно так же не умевшим веселиться, у которого был один только Митч. В тот день, злосчастный по многим причинам, освободившись после студенческой рутины, друзья направились перекусить. Кафе «Doux paradis» находилось в паре кварталов от главного здания университета. Они часто заглядывали туда, особенно по пятницам, подводя итоги всей недели и кушая печенье. В общей сложности, именно сладкое там и подавали. И хорошие завтраки. Приходя на обед или ужин, они заказывали завтрак, в чем им не отказывали, ведь у Митча была удивительная способность делать каждого незнакомца своим «лучшим другом». Чем не отличался и тот день. Кафе было оформлено во французском стиле для французских эмигрантов; светлые тона, мягкие диваны у столиков из белого дерева; миниатюры пейзажей, нарисованных неизвестным художником в середине 20-го века, который путешествовал по всей Франции для того чтобы увековечить природу своей родины, а умер, по словам хозяина заведения, в конце века от спида. Оказываясь в кафе, друзья ощущали, что могут говорить о чем угодно — никому не было дела. Они заново учились говорить громко, как учились шептаться когда-то в детстве. Именно в один из таких открытых к близости дней два друга почти одновременно решили начать новую жизнь, в которой будет все, чего им так не хватало; больше веселья, как воздух необходимого для юношей, и больше смыслов, которые, казалось, таились в словах, а чем больше людей для общения, тем выше шанс проникнуть за грань привычного смысла существования. Когда Митч выдал название, Луи фыркнул, скептически осматривая довольное и непоколебимое лицо друга. На том и порешили. Во многом потому, что Митча было невозможно переубедить.

***

Вот и спустя два года, в одну из суббот «Поэтических вечеров», парни зашли в кафе после пар и уселись на свои излюбленные места. — Профессор Тернер настоящий тиран, — театрально вздохнул Митч, усаживаясь на бежевый диван. Луи сел напротив, аккуратно стянув в себя куртку по примеру друга. — Вовсе нет. У тебя был месяц, чтобы подготовить необходимый материал, поэтому не слишком сетуй на его праведный гнев. — Луи, — важно возникает Митч, поднимая палец кверху, — Я его помощник, он обязан делать мне поблажки. Почему? А потому, что я являюсь камнем преткновения его успеха. — Как скромно. Они заказали кофе. Луи глядел на Митча в ожидании «подходящего» момента. Тот же, ни о чем не подозревая, мирно постукивал пальцами по столу и наблюдал за улицей через широкое окно. Луи казалось, что Митч был ковбоем с дикого запада, который по чистой случайности попал в 21 век: почти угольно черные волосы до плеч, красивое вытянутое лицо с узкими, но пронзительными глазами, всегда глядящими на собеседника будто бы прицеливаясь. Луи так и видел, как друг скачет на породистой кобыле цвета его волос, рассекая пустыню в погоне за пумой. Быть может, дело было вовсе не во внешности, а в том, что Луи ассоциировал друга с почти дикой свободой, и засухой, ставшей ему близкой подругой еще в далеком детстве, проведенном в Сакраменто. В Митче он нашел нечто родное, потерянное как-то давно чувство. Об этом и думал в тот миг молодой парень, глядя на друга, который сидел в своей горчичной рубашке, покусывая нижнюю губу. Казалось, еще миг, и от него повеет жаром. Но размышления Луи прерывает тихое копошение — Митч начинает шарить в своей рабочей сумке. Знакомый официант молча приносит кофе и ретируется на свое рабочее место. — Сейчас найду, — волосы спадали на его бледную кожу, — Помнишь ту историю с моей подругой Сьюзен? Которая студентка второго курса психологического. Она приходила к нам на поэтический вечер пару месяцев назад. — Не помню. — А то, ты же надрался так, что мне пришлось тебе голову держать во избежание случайного самоубийства пока ты блевал, — усмехнулся он, сложив руки на столе, наконец достав бумаги, — К сути. Она знает, как и все сведущие о твоем существовании, что ты, несмотря на специальность экономиста, прекрасный литературовед. — В литературе я неандерталец. — Луи, — Митч мрачно хмурится, — Не принижай себя. А то будешь ходить с красной задницей, я не побрезгую познакомить тебя с ремнем, — Митч продолжает говорить, не замечая, как судорожно вздыхает друг, — Так вот… Она поэтесса, начинающая, насколько я знаю. Она хочет, чтобы ты посмотрел ее работы. — Чтобы я посмотрел? — уточняет он, явственно выражая свой скептицизм изящно поднятой бровью. — Да, — обрывает его Митч, старательно изображая утомленность. Театр по нему плакал. То ли от счастья, то ли от горя: парня выдавала короткая гордящаяся другом ухмылка. Во избежание предстоящих препирательства по поводу компитентности друга, Митч просто поднимает бумаги и передает их. Пробегая глазами по лицевому листу, Луи невольно улыбнулся: он обожал творцов с невыносимым почерком. — Хорошее предчувствие? — спросил Митч, внимательно глядя. — Да. Но я почитаю позже, если позволишь, — Луи поднял на Митча взгляд, — Не люблю читать стихи при свидетелях. — Я знаю. Луи аккуратно складывает бумаги в рюкзак и снова обращается взглядом к Митчу. Неведомой природы ощущения говорили, что настал идеальный момент. Митч попивал кофе и снова глядел на глухую, почти опустевшую в сумраке наступившего вечера улицу. — Митч, — Луи не узнал своего голоса, а продолжил лишь после того, как откашлялся, в попытке прогнать незваную слабость, — У меня есть к тебе разговор. — Хорошо, — Митч мгновенно сосредотачивается, полностью поворачиваясь к другу, — Я слушаю. Сложив руки на столе, Луи пристально взглянул в глаза друга, который ответил ему тем же. — Обещай не перебивать меня и не злиться, пока не дослушаешь. — То есть, когда я дослушаю — можно перебивать и злиться? — резвился он. Но при виде серьезной мины на лице Луи, он сразу же притихает. — Скоро рождество, мой день рождения, праздники, к тому времени я хочу покончить с одним делом. Я уеду из города, и я хочу вернуться другим человеком. Я знаю, что это невозможно, но еще я знаю, что могу попытаться, и помочь себе, — окинув Митча взглядом, слишком коротким для того, чтобы различить его эмоции, Луи продолжил, — Я также буду помогать тебе с организацией наших вечеров. Они всё ещё останутся нашими, если позволишь. Но теперь я буду уходить до прихода гостей. Луи замирает в ожидании, во избежании зрительного контакта с другом вглядываясь в сложенные на столе руки. А когда осторожно поднимает глаза, то видит, что лицо Митча нисколько не поменялось в выражении. Митч не повел и глазом, оставшись таким же сосредоточенным. Спустя полминуты все же появилась новая эмоция: то было отчаянное недоумение, и по отчаянию не уступающее неверие. — Ты не сможешь этого сделать, — уверенно начал он. — Почему я не смогу? — Луи нахмурился, готовый защищаться. — Так уверен в том, что у меня не получится? — Ты любишь это, — продолжил Митч, качая головой, — Это раз. Наши гости тебя обожают. Это два. Без тебя все изменится, потеряет свой первоначальный вид и смысл. Это три. Мы компаньоны, Луи, — на лице Митча появляется то скрытое чувство, которое возникло в его груди в то же мгновение, в которое Луи произнес слова о своем уходе. Глубинная всеобъемлющая боль, — Он не стоит того. — А я стою. После сказанного, почти в выкрикнутого, Луи резко опускает глаза к своей опустевшей чашке кофе. Он уже давно думал над эти решением, удостоверившись в его правильности месяц назад, когда в очередной раз увидел его на приеме. Целый месяц он пытался подготовить Митча к этой перемене, хотя бы немного, перестав говорить о новых идеях, о людях, которых можно было бы пригласить в следующий раз. Кажется, не сработало. — Луи, — Митч пристально посмотрел в глаза своего близкого человека, — Если ты правда хочешь этого, я, конечно, пойму. Я не буду настаивать на том, чтобы ты продолжил присутствовать там, где не хочешь находиться. Но ты и так отказался от всех мест, в которых сталкивался с ним. Это — последнее. А я твой друг. Я хочу, чтобы ты был рядом, как в первую поэтическую встречу, так и в последнюю. Я не хочу собираться с нашими друзьями без тебя. Не там. — Митч, — Луи через силу поднял уголок губ, в попытке улыбкой обмануть печаль, — Продолжишь в том же духе — я заплачу. Они фальшиво улыбнулись друг другу. — Я бы хотел, чтобы ничего не менялось, — продолжил Луи, — Но, если я не прекращу видеться с этим человеком, я сойду с ума, я точно знаю… Ты ведь понимаешь, как это тяжело. — Я знаю, — глухо отзывается Митч, задумчиво глядя на друга. — Поэтому… Я не могу отказаться от своего решения. Слишком надолго затянулось молчание. Самое главное останется неизменным. Изменить традицию — не катастрофа, я и так вижусь с тобой каждый день. Митч неотрывно смотрел на Томлинсона, а потом тяжело вздохнул: — Значит, эта суббота будет для тебя последней? Луи робко кивнул. — Ну, тогда… — Митч повел плечами, надевая на себя самую обворожительную улыбку, — Мы знатно напьемся.

***

— Дорогие друзья, — Митч встал в середину комнаты, классически постукивая маленькой ложечкой о бокал. Разговоры стихли и он продолжил: — Я не стану просить прощения за излишний пафос и на то у меня есть причина. У вас всех она есть. За долгие два года нашего недолгого общения — мы успели хорошо узнать друг друга, несмотря на то, что некоторые из нас уходят, а некоторые — только пришли. Но все без исключения знают одного человека в этой комнате. Луи, — люди добродушно закивали, находя взглядом героя речи, который по обычаю стоял в отдаленном углу комнаты. — Наш, а в частности, мой друг Луи, покидает нас. В последующие приемы Луи не будет с нами. Спешу заверить вас, что у Луи есть уважительная причина, это не смерть и не болезнь. Это любовь. Ну, проводим его с жаром. — Митч поклонился и отошел к другу, пока люди провожали его аплодисментами, ставшими традицией после каждой приветственной речи хозяина квартиры. — Они любят твои речи, — с ухмылкой сказал Луи, рассматривая гостей пустым взглядом. — Вот почему это называется «Поэтический вечер». — Господи боже, Митч, тут даже стихов не декламируют, — недовольно запричитал Луи. — Ты можешь это исправить сегодня, — в глазах Митча появилась искра. — Посмотрим, — пожал плечами парень. — Но не сильно надейся. Скорее всего, я буду пить все, что только можно, а к концу вечера стану рыдать на твоем плече. — Зачем еще нужны друзья? — натянуто улыбнулся Митч, сжав плечо Луи. Луи благодарно улыбнулся. Все собрались десять минут назад. Будто провожая осень, люди надели свои лучшие наряды. Любой прохожий, заглянувший в комнату, действительно мог подумать, что этот вечер поэтический: женщины и мужчины были одеты в элегантные костюмы, изношенные или только купленные, некоторые женщины пришли в великолепных платьях, явно любимых ими — лиловые, пастельные, черные — с оборками или без, короткие или не очень. Все надевали то, в чем им было комфортно. И выглядели уместно, в реалиях квартиры Митча. Просторной, но очень приземленной по меркам элегантности. Почему Луи был так против подобного названия, кроме уже сказанного о том, что это — не правда? Потому что беседы гостей не были ограничены литературой, не было границ вообще — они могли говорить обо всем: спорт, политика, бизнес, секс. И им было хорошо. Никто не вздрагивал при матерном слове, никто не спорил, не разбивал бокалов. Луи, помогая пару часов назад Митчу с подготовкой, достал все бутылки с алкоголем. На столике у кухни взгромоздились бутылки с винами, водкой, лимонадом, пивом, ликером и коньяком. Луи решил, наверное, стать воздушным шаром, только вместо пара — спирт. Он не хотел прощаться. С самого прихода к Митчу, где они и устраивали каждую встречу на протяжении двух лет, у него стоял ком в горле. После объявления Митча, все по очереди стали подходить к Луи с печальными улыбками, с лицами, воодушевленными объявлением о таинственной любви. Они говорили, и Луи понимал их. — Луи! — почти плача начала женщина преклонных лет, в прелестном молодом наряде белого цвета, с накинутым на плечи пиджаком ее мужа. Она почти рысцой прошлась до Луи, оставляя своего мужа недалеко позади, отчего ему пришлось ее догонять. Сжимая бокал в ухоженной ладони, она смотрела на Луи так, как смотрят после предательства, — Что же случилось, мой дорогой? Почему же я больше не увижу Вас здесь? Все задаются этим вопросом. Муж Леди подоспел как раз к тому моменту, когда ей потребовалось плечо, на которое она бы могла опереться. Луи был задет ее печалью, но неравнодушие женщины не могли не вызвать теплоту, окутывающую его в такой промозглый расставанием вечер. — Не переживайте, Жозефина, Вы в своем праве приглашать меня на личные встречи. Я к Вашим услугам, — добродушно и совершенно честно ответил Луи, — Если позволите, я оставлю причину неозвученной, но Вы можете не сомневаться, мне очень горько покидать вас всех. — Уж я надеюсь, что вам горько! — самодовольно ответила она, но присутствующим было понятно, что она потешается в попытке разбавить атмосферу, блестящие влагой глаза выдавали ее, — Запомните, мы все Вас очень любим и уважаем… Я надеюсь, что Вы сохранили мой номер телефона, будьте готовы созваниваться со мной хотя бы раз в неделю! — Вы ведь знаете, как я не люблю телефонные разговоры, — с легкой улыбкой ответил Луи, тронутый ее словами, — Вы можете мне писать, обещаю отвечать в мгновение ока. — А Вы знаете, как я не люблю электронные письма, — по-детки надула губы женщина. — А я терпелив к телефонам и почте, и согласен быть вашим голубем мира, — сказал муж Жозефины без тени ревности, обнимая ее за тонкие плечи: это был мужчина ее возраста, с лысиной и круглыми очками в тонкой оправе. Довольно низкий и крепкий. С высушенной, словно яблоки на солнце, кожей на руках, в которых то же держался бокал. Его звали Джозефом. Жозефина, снова расчувствовавшись, обтерла щеки платком и жестом откланялась. — Она действительно Вас очень уважает, Луи, — сказал Джозеф, — Мы часто перечитываем ваши статьи. Я не устану говорить, что в Вас живет дар публициста. — Дар публициста? Звучит очень печально, — забавляясь, добавил только подошедший Митч. Они с Джозефом переглянулись, посмеиваясь. — Ну почему же? — все же ответил он, — Не всегда это так, как вы говорите, юноша. — Ладно вам, — поджал губы Луи, хмурясь, — Я прочитаю что-нибудь из своего сегодня. Есть повод. Чтобы вы не обзывали меня публицистом. — Прощание — хороший повод для поэзии, — сказал мужчина. — Для поэзии не нужно повода, — скромно ответил Луи. Мужчина мирно кивнул, пригубив шампанское. В то время, как Митч замер, пытаясь осмыслить услышанное. — Так ты прочитаешь? — громким шепотом спросил он, когда через мгновение Джозеф ушел на поиски своей жены. — Молчи, или я передумаю, — сдерживая свою истерику, ответил Луи. — Но ты ведь никогда не соглашался! — Митч стал походить на маленького ребенка в Диснейленде, — Это просто невероятно, я даже не знаю, что сказать… Разве что, в драматизме тебе не отказать. — Поубавь свое счастье, я не так хорошо в поэзии, как ты думаешь, — усмехнулся Луи. — Я знаю, что хорош. А волнение мое исходит вовсе не от желания узреть рождение гениального поэта. Я ведь никогда не слышал, да и не читал того, что ты пишешь. Ты хоть знаешь, каково это? Когда твой друг уделяет блокноту больше времени, чем тебе, а ты даже не можешь узнать его тайн? Наконец-то, справедливость восторжествует! — Митч подпрыгнул на месте и восторженно побежал к гостям. «Придурок», — с улыбкой подумал Луи и отвернулся к окну. По его телу прошлась дрожь. Теперь он один. Теперь он не может отвлекаться обществом и не искать знакомого голоса в симфонии остальных голосов Теперь он не может не замечаться фигуры, которая время от времени тенью проходит по комнате, заставляя Луи умирать на месте и снова рождаться. Луи знал, что поступает правильно. А еще он знал, что вскоре больше не сможет искать взглядом знакомую макушку, сохраняя знание, что найдет. Несмотря на всю правильность, он не верил, что сможет вылечиться от этой болезни. Не поэтому он уходил. Луи понимал, что где бы он ни был — в прачечной, в утренней или вечерней толпе, в метро, в китайском ресторане, в приемной больницы — он будет искать взглядом эту кудрявую голову. — Привет, Луи, — послышалось за спиной. Он вздрогнул. — Привет, Найл, — обернулся он. — Так это правда? — с надеждой на отрицательный ответ спросил парень с выцветшими белыми прядями волос; как ни странно, это придавало ему очаровательности, — Конец эпохи? — Получается, что так, — ответил парень, — Тяжелое решение. Найл понимающе кивнул, но каждый из них знал, что он не может понять Луи до конца, как положено близким друзьям, потому что они ими не являлись, — Это из-за…? — Да. То есть, нет, — пробормотал Луи, чувствуя, как рубашка жмется к вспотевшей от волнения спине, — Это не важно. — Теперь все очень грустные из-за этого сообщения. Все, без исключения, — спокойно говорит Найл, с проскальзывающей на лице улыбкой. — Все без исключения? — недоверчиво переспрашивает Луи и, не дожидаясь ответа, переводит тему, отворачиваясь к окну, — Да, это действительно грустно. Я совершенно не хочу прощаться, но обстоятельства требуют. — Мы не сможем увидеть тебя даже в качестве редкого гостя? — Найл явно намеренно подчеркивал «мы», ни капли не сожалея об этом. — Кто знает, — ответил Луи, опустив голову. Он не имел понятия, на что ему пытаются намекнуть, если вообще слышал в словах знакомого подтекст, — Хотелось бы надеяться. Если вы не забудете меня. — Забудем? — тот усмехнулся, — Никогда. На минуту они замолкают, глядя то на беседующих друг с другом гостей, то на оживленную улицу за окном. Давно стемнело. — Знаешь, — начал Найл, — Людям нужны подобные встречи. Место в этом шумном, невозможном городе, о котором ты знаешь — оно никуда не денется. Людям нужно постоянство, здесь, в Нью-Йорке. Фасад — прекрасная личина, но все это лишь огромный улей, где никто никогда не видел королеву. Иногда пчелам нужна передышка. — Пчелы никогда не отдыхают, — с улыбкой ответил Луи, пристально глядя на говорящего. — Упустим эту деталь, — посмеялся тот, — Все же… Здесь так шумно. Не сегодня и не в этой комнате. В Нью-Йорке. Я часто думаю о Ирландии и вспоминаю ее тишину. Это ни с чем не сравнится. Но это место напоминает мне о доме, эта комната, эти люди. Немного Ирландии в центре Нью-Йорка. Странно, правда? — Правда, — кивает Луи, глядя на машины, сменяющие друг друга в считанные секунды. — Это и Сакраменто в центре Нью-Йорка, — доверительно и тихо сказал он, посматривая на Найла, — Места, которые мы любим, часто становятся привидениями нашей жизни. Как и люди, тоже… — Ты хороший парень, Луи, — подытоживает Найл, позволив себе сжать его предплечье на прощанье, — Мы будем скучать по тебе. — Я буду скучать тоже, — ответил Луи и был невероятно признателен тактичности Найла, когда тот оставил его одного, потому что Луи одним рывком допил содержимое бокала и сморгнул, совсем как Жозефина, непрошеные но ожидаемые слезы. Вечер продолжался. На протяжении всего вечера, люди продолжали подходить к Луи с отрывистыми репликами или искренними пожеланиями, и Луи принимал каждого из них. Лишь один из всех проигнорировал новость о Луи. Луи злорадно приговаривал про себя, что ему и не нужно прощание от этого паршивого подобия человека, но сердце непрерывно ныло, уличая поэта во лжи. А после, он подошел к Жозефине, замечая, что она уже довольно долго следила за ним печальным взглядом. Засмеявшись капризному виду женщины, он поддержал ее и строго наказал следить за своим мужем, потому что тот стал скучать по ее вниманию. Джозеф согласно поддакивал. Она улыбалась двум мужчинам, потрепав Луи за щеку, и вместе с мужем откланялась, присоединяясь к беседе неподалеку. В остальном, Луи выполнял данное самому себе обещание. Он напивался. К тому времени, как многие собирались в дорогу, обменивались прощальными словами, он довольно сильно опьянел. Но в Луи была одна примечательная черта: по нему никогда нельзя было понять, что он пьян. Он говорил четче, чем обычно и редко моргал — только самые близкие друзья или самые внимательные почитатели могли заметить эту особенность. Митч, определив нужный момент, снова появился в середине комнаты с соответствующим звуком привлекая внимание толпы. — Дорогие друзья. Рад сообщить, что за сегодняшний вечер вы стали мне ещё дороже, — в гостиной послышались добродушные смешки. В отличии от Луи, по Митчу можно было определить сразу, когда он перебрал, — Мы все замечательно провели время. Вы, смертные, в отличии от меня, будете лишены возможности видеться с Луи, когда вам только заблагорассудится, поэтому я надеюсь, что вы успели попрощаться с ним, сказать ему добрые, или не очень, слова, в любом случае, мы прощаемся с Луи не навсегда, лишь на неопределенный отрезок время. Поэтому, Луи хочет оставить вам на память самое лучшее воспоминание; воспоминание, которым вы будете тешиться до следующей встречи. Многие из вас знают, что наш друг — поэт. Талант должен быть невероятно сильным, чтобы пережить страсть к экономике, — люди в комнате засмеялись, Луи прыснул следом. Несмотря на то, что он был готов провалиться сквозь землю, понимая, что сейчас произойдет. Главное, не поделиться с присутствующими содержимым своего желудка. — Сделаем вид, что я не рассказал об этом каждому: Луи прочтет нам кое-что. Встречайте! Гости зааплодировали. Луи появился на небольшом возвышении. Люди провожали его взглядами. Луи чувствовал холод смерти. А, может быть, думал он, его все же вывернет. — Здравствуйте еще раз. Хотя, стоило бы попрощаться. Я очень благодарен вам за теплые слова, — Луи действительно был растроган и уязвим, что не скрылось от публики, интуитивно проникшейся к нему еще больше, — Я надеюсь, что ответил вам тем же, что мои слова были также теплы и искренние, как ваши. Людям, которых я знаю давно, я могу сказать — двери моей квартиры всегда для вас открыты. Но только предупреждайте заранее, — серьезно наказал он, на что люди заулыбались, — А если мы с вами не успели познакомиться или стать друзьями — я желаю вам вечеров прекрасней, чем этот, и чем этот веселей, — он нервно засмеялся, пытаясь скрыть дрожь в руках, и отпил из бокала, который держал в руках весь вечер как спасательный круг. Теперь, чтобы не указывать на свою слабость, он отложил его на пол и более серьезно, пытаясь не упасть в обморок от волнения, продолжил, — Как сказал Митч, я кое-что прочту вам. Без лишних слов… Гости поддержали его короткими аплодисментами. И он начал:

— Я в сердце поражен. Назад, друзья!

Жестокому не верьте мальчугану!

Из темноты, дыханье затая,

Он целится и вновь наносит рану.

Где, мальчуган, лежит стрела твоя?

Кто дал приют коварному тирану?

В небесной тьме тебя увижу я,

Когда в глаза моей любимой гляну.

Уж лучше стих, чем безысходность стона.

Ты так силен всевластьем Красоты,

Что все потуги Разума пусты:

Я выбрал путь, где Разум лишь препона.

Само благоразумье, ты, как с трона,

Едва ли снизойдешь до нищеты

Глупца, которому все в мире — ты.

Гляди: я пал, никчемна оборона.

Но если грех мне формирует нрав,

Скрепляет правдой слово и деянье,

Страшась позора, за позор воздав,

Он верностью венчает воспитанье.

И если грех — Любви святое чудо,

То я вовеки грешником пребуду. *

Луи сморгнул наваждение — ему показалось, что он смотрел на него, смотрел с пристальным до сжатых зубов вниманием. Луи не смотрел в ответ. Луи притворился незнакомцем каждому, ища взглядом только друга. А взгляд друга был полон слез. Толпа молчала. Первый захлопал недавний гость, теперь уже, настоящих «Поэтических вечеров». Ни прошло и мгновения, как и все остальные взорвались аплодисментами. Лишь в этот момент Луи почувствовал, что может дышать, двигаться, как до того его ноги не могли пошевелиться. Лишь кадык и губы, как у заколдованной для слов статуи, двигались во время этих минут, а теперь оцепенение спало и он, найдя взглядом Жозефину, поклонился всем, но особенно — ей. Он старался не смотреть в глаза гостям, которые продолжали хлопать и после того, как он сошел с возвышения из коробок и книг. Он старался не смотреть, чтобы не найти глаза того мальчугана, от которого он боялся получить очередную стрелу. Теперь, как он надеялся, в любом случае последнюю. Луи нашел Митча в конце столпотворения. Еще раз поклонившись им, Луи как можно ближе встал к другу, соприкасаясь с ним плечами. Теперь он в безопасности. Митч смотрел на Луи неотрывно, пытаясь подобрать слова. Пока он делал это, люди, совершенно шокированные и покоренные, подходили к ним, и, пока друг молчал, будто переняв оцепенение, спавшее не так давно с друга, — Луи принимал благодарности с чувством выполненного долга. По его телу прошлось приятная волна облегчения. — Я чуть не сдох, — шепчет Луи другу, позволяя себе эту привольность. А пока одни — уходили, унося с собой лирику Луи, действительно собираясь тешиться этим воспоминанием до следующей встречи — другие постепенно стали приходить в себя, отпуская с себя тень истории, только что услышанной. Оставшиеся. время от времени поглядывали на Луи, с любопытством и восхищением. Вожделением. Луи поднадоело молчание друга, поэтому он хмуро взглянул на него. А Митч даже не переменился в лице: это была смесь шока и возмущения. — Ну, давай уже, скажи это, — строго начал Луи. Митч уж было открыл рот, но так ничего и не смог сказать, просто напросто взмахнув руками. Брови Луи поползли вверх. — Ты… Ты же… Ты просто… — попытался Митч, но снова взмахнул руками, на этот раз — еще сильнее, и пошел в пустые комнаты квартиры. Луи добродушно засмеялся, цокнув: — Да брось, эй! Митч! — он уж было пошел за другом, но его успела перехватить Жозефина. Буквально. Она схватила его за локоть. Луи не на шутку перепугался стальной хватки женщины. Так или иначе, он не был любителем прикосновений. — Луи, я Вам этого не прощу, — строго начала она, — Как Вы можете губить себя в публицистике и прочей ерунде, когда в Вас живет этот дар божий, поэзия?! Луи опешил, ответив невпопад: — Я не знаю… — Вот и я не знаю, — побеждено ответила она, — Я требую, чтобы Вы завтра же связались со мной, нам предстоит серьезный разговор, юноша! А сейчас нам пора. — Спасибо за прекрасное воспоминание, Луи, — добавил Джозеф, посмеиваясь над женой. Удаляясь, женщина кинула последний пристальный взгляд на Томлинсона, а тем скрылась в коридоре, ведущем к выходу, Пока Луи размышлял о том, что это сейчас было — Митч вышел из комнат и окинул его таким же взглядом, что и Жозефина: — Нам предстоит долгий разговор, понятно? Не смей уходить, мы напьемся и я буду с тобой разбираться. — Пьяным? — не веря переспросил Луи. — Да, — неуверенно сглотнул Митч, — А сейчас я пойду и развлеку гостей, пока они не умерли от любви к тебе.

***

Гостиная пустела. Митч стоял с единичными гостями, не желая оставлять их без внимания. Луи, довольно сильно уставший от взглядов и слов, ушел в пустые комнаты квартиры. Он зашел в гостиную, которая предназначалась только для близких друзей, совсем небольшую, с искусственным камином и цветами в вазах. Когда Луи впервые пришел к Митчу, после нескольких встреч в университете — он был не просто удивлен, он не понимал. Слишком дорогая квартира для студента. Но Митч мало говорил о родителях в эти два года, а Луи уважал это, потому что и сам не распространялся о тех, кого оставил в Сакраменто. Они уважали тайны друг друга, и это была восхитительная дружба. Теперь, когда Луи отпустил свой самый большой страх, боязнь публичных выступлений, он сидел почти умиротворенный, всего на миг забыв о своей боли — о постоянно бившей под дых мысли, что ему суждено до конца жизни любить человека, который не любил его в ответ. Откинувшись на спинку дивана из кожи, которая приятно мялась под его телом, он отпил из коньяка, который успел плеснуть в маленький стакан с изображенным на нем жирафом. Это была кружка Митча. Луи любил её. Но ему недолго позволили наслаждаться уединением и тишиной. В освещенной искусственным огнем гостиной, с задернутыми шторами и пылью на предметах — появился мужчина средних лет, чем-то очень напоминавший Джозефа. Луи, несмотря на свое знание о предназначении этой комнаты, приветственно кивнул мужчине, пододвигаясь и освобождая для него больше пространства. Тот благодарно кивнул в ответ. Луи показалось, что мужчина был чем-то подавлен. Поэтому, прекрасно его понимая, он решил проявить благородство. Никто из них не желал нарушать молчание. Но оба понимали, что если завести разговор, это таинство тишины и молчания все равно продолжится. — Хорошая поэзия, — тихо и спокойно сказал мужчина. — Спасибо, — ответил Луи. Мужчина протянул руку, свободной рукой поправив очки: — Виктор. — Луи, — с вежливой улыбкой ответил Луи, пожав протянутую руку. Они снова откинулись на свои места, наслаждаясь тишиной. Словно в пещере, слова были тягучими и притягательными — как мед. — Вы экономист? — таким же тоном, кажущимся незаинтересованным, спросил Виктор. Но Луи слышал интерес. Возможно, только в знаке вопроса. — Да, на третьем курсе. А вы? — Врач, — кивнул сам себе мужчина, — Довольно непосредственное место. Хороший вечер. — Да, это так, — согласился Луи. Он окинул мужчину взглядом, заметив на груди тонкую повязку, держащую что-то маленькое. Под белой рубашкой не было видно четких очертаний, поэтому Луи беспардонно спросил прямо: — Вы верующий? — он отпил с нелепой кружки виски, почувствовав себя смешно, задавая подобный вопрос с этим предметом в руках. Жираф на кружке говорил: «Глотай». — Не сказал бы, — очень просто ответил мужчина, глядя куда-то в ковер, — Я могу рассмотреть под микроскопом то, чего не видно, но в телескопе никого нет. Луи нехотя прыснул. Мужчина взглянул на Луи сквозь линзы очков, чуть усмехаясь. Будто угадав направление его взгляда, мужчина достал веревочку, пристально изучая ее как в первый раз. На веревочке висело кольцо. — Не люблю цепи, они слишком холодные, — чуть помолчав, он продолжил, — Развожусь. Не хочу избавляться от кольца. Хотя она мне изменила. Но это неважно. Любовь никуда не девается, это же не я изменил. — Паршиво, — говорит Луи, опираясь локтями о колени, нервно бегая глазами по лицу мужчины. — Согласен. Паршиво. От непрошенных откровений непрошенного гостя, Луи не чувствовал себя неловко. Он знал, что этот разговор останется между нами. — Можно это исправить, — тихо сказал Луи, глядя прямо на собеседника. Тот ответил на взгляд, чуть приподняв плечи. — Как? — тихо осведомился он. — Существуют такие воспоминания из прошлого, которые готовы облегчить существование. Обычно они похожи на сны, на маленькие островки счастья в пустыне океана. У меня есть такое… Напротив моего дома, в Сакраменто, находился дом очень приятной семьи. И каким бы странным ни казалось это обстоятельство — позади дома у них располагался очень большой сад. Мне всегда казалось, что это сказочная нора. Вот, я вхожу в их синие двери и оказываюсь в сказке. Я думал, что это единственный сад в Сакраменто, поэтому я чувствовал себя героем большой истории, которую кому-то потом расскажут перед сном. В доме не всегда жили. По правде говоря, туда приезжали только лишь для того, чтобы ухаживать за садом. Потом. А сначала, с того начала — которое успел застать я, семья отдыхала в нем летом. Это были бабушка и дедушка, опекуны двоих близнецов, уже очень взрослых. У одного из них было двое сыновей. Один был младшим, мальчик с белыми волосами, а другой был старше, с черными волосами. Я до сих пор помню их имена. Я ходил к этим братьям, мы играли в мяч, смеялись друг с другом. Мы были друзьями, — Луи пристально вгляделся в глаза собеседника, будто пытаясь угадать, понимает ли он его, — Но мне запомнилось не то. Их сад был усыпан яблонями, они были посажены в ряд. Я помню, в сезон сбора яблок — они приезжали все вместе, а я приходил к ним. Пока бабушка с дедушкой готовились и переговаривались, перед тем как начать собирать фрукты, мы с братьями бежали по усыпанной яблоками земле и смеялись. И тогда я чувствовал, что они и мои братья тоже. Вот такое воспоминание… — У меня есть такое, — понимающе кивнул Виктор, отведя взгляд. Он будто ушел по тропинке, выстроенной памятью, ушел совсем ненадолго, а вернулся уже с улыбкой, — Да… У меня есть такое. В детстве я мечтал стать мушкетером. А теперь я ношу белый халат вместо плаща. Тоже не плохо. — Совсем не плохо, — Луи любил говорить о детстве, поэтому, его настроение заметно улучшилось, он улыбался во весь рот, — В детстве я мечтал стать интересным, обзавестись мнениями, собакой. Я пел в церковном хоре по воскресеньям, с трепетом ждал своих дней рождения. Не мне жаловаться на жизнь. Луи ненадолго замолкает. А когда его голос звучит снова, от улыбки не остается и следа. — Одна лишь мысль не дает мне покоя. Неужто и я буду ходить с веревкой на шее, пока не испущу последний вздох? — он смотрит на Виктора, ища ответа в таком незнакомомом лице напротив. — Я знаю, что буду. Я знаю, что любви моей суждено навек сковать мою шею удушьем. Внезапно, Луи слышит тихий звук: будто прошлись сухим пальцем по вазе. Луи знал звучание этого прикосновения. Луи знал, кто стоит в темноте и слушает то, что не было предназначено для его ушей. Луи заставил себя не оборачиваться, сжав между пальцами ткань от футболки. Мужчина рядом обернулся, но не успел ничего сказать, так как приведение сказало: — Хорошее детство не предсказывает хорошего будущего, — хриплый голос сгустил воздух в комнате, камин стал слишком громким, Луи начал слышать голоса, доносившиеся из зала, а скрип кожи под тяжелым телом стал казаться пыткой, — Ты вырастаешь и осознаешь многое из того, чтобы было сокрыто от детских глаз. Вопрос в том, как ты выстоишь перед правдой. Это определит твою жизнь. Хорошее детство не умоляет того, что каждую такую субботу ты напиваешься здесь, представляя, что для этого светского круга людей ты значишь хоть что-то, размышляешь о прошлом. Луи — ты неудачник. Твоя американская мечта — не более, чем айсберг. — Я люблю холод, — тихо ответил Луи, пытаясь сохранить достоинство, — Я не аристократ, не писатель, у меня нет божьего дара, и я не умею изысканно курить. Я простой парень. Но каждая мечта — мечта американская, Гарри. Мечтам не суждено сбыться. Это формула жизни. Ты веришь в то, что близко твоему сердцу. И пусть меня называют романтиком, который верит в любовь до гроба, я все же могу разглядеть неприглядную правду, — Луи резко встает со своего места, мгновенно оказываясь лицом к лицу со своей американской мечтой, — Ты жалок. И всегда будешь. Ищешь на дне бокала чудо, нимф, а когда не находишь — заполняешь его снова, а потом приходишь ко мне, и упрекаешь меня в том же. Говоришь пошлости с видом знатока, верно. Нет, это не светский круг людей. Иначе бы тебя не пустили, — выплюнул взъярённый парень. — Даже так? — в притворном удивлении поднял брови Гарри, а улыбка его казалась такой добродушной, что можно было легко поверить в ее искренность. Но Луи видел ее лживость, видел всегда. — Значит, у нас есть нечто общее. Ты здесь только из-за своего верного пса, с твоей почти жалкой одичалостью иным образом ты бы никогда не оказался в подобном месте. Удивлен я лишь тому, что ты ни разу не показал своим «друзьям» любимую. Когда же ты успел ее заиметь? Я думал, ты умеешь только загадочно бродить из стороны в сторону и притворяться интеллектуалом. Притворяешься, кстати, здорово. Но вот стишки твои… Как бы сказать по-мягче, — почти оскаливается мужчина, — тебе лучше держать при себе. Луи глотает оскорбления как нечто незначительное. Потому что показать, насколько в действительно больно слышать подобные слова от человека, которого ты больше всего хочешь заткнуть поцелуем — победа, которую он не мог отдать Гарри. Поэтому, он лишь молча выпрямляется, смотрит в глумящиеся глаза мужчины, и уходит. Таков был последний вечер, таков был итог.