Хороший план

Вечер квартиры, в которой они остались — слишком неприятный. Это место не несет в себе никаких особо положительных воспоминаний, здесь они были после детского дома. Темная мебель, старые потускневшие обои. Старые люстры, дрожащие даже от трамвая под окнами. Тошнотворно заваленный балкон со стремянкой, пакетами, лыжами. Будь над ними еще хоть один этаж, на нем были бы и обломки бетона. В этой квартире слишком давно все стало ненужным и старым, хорошо было бы просто повыкидывать. Или иногда убираться. Только вот не кому было оставить такое сокровище. Не до того. Они бы и сейчас сюда не вернулись. Слишком многое происходило в этих стенах, слишком давно, не менее паршиво чем события в Венеции, вроде первый раз сошлись, вроде первый раз разошлись. Зато они здесь невидимые. Ни для кого. Похоже, что даже для самих себя. Все, что происходило с Разумовским, прекрасно осветили в новостях, только неизвестно, что же теперь в голове у рыжего. Кто там был. Сережа молчит. Молчит часами, днями, неделями. Олег продолжает читать статьи умных психологов и психиатров. Начинает помечать изменения в поведении рыжего. Каждый день режет по сердцу. Первый день. Тишина. Второй день. Иногда смотрит спокойно. Большую часть времени. В пустоту, сидя за столом. Без мыслей. Точно без них, Олег слишком хорошо помнит дни, когда Сережа вдумчиво гонял в голове свои очередные гениальные идеи и расчеты, еще в универе. Третий день. Иногда даже улыбается. Редко, когда сидит укутавшись в плед в кресле. И вроде бы улыбка такая же как раньше, чуть вздернутые уголки губ, чуть выше по одной стороне, очерчивая ухмылку. Очень часто такое бывало раньше, за их неспешными обсуждениями прошедшего дня. Но сейчас во взгляде — пустота. Четвертый день. Серый кивает сам себе, устроившись на широком подоконнике. Каждый раз, когда это происходит, Олегу кажется, что он подглядывает за чужим разговором: если Сережа его замечал, то во взгляде проскальзывала сталь. Именно такой взгляд Волков много лет назад получал, когда умудрялся ляпнуть что-то не то и оскорбить гениальные идеи рыжего. Пятый день. Теперь Сережа подергивается. Кончиками пальцев, плечами, изредка еще и головой. Такого раньше точно не было. Есть стабильность для каждого из дней. Когда Олег негромко приходил из соседней комнаты, Разумовский вздрагивал всем телом, дергался, как будто сейчас выбежит из квартиры, вынося следом и хлипкую дверь. Лицо бледнело, пальцы вжимались в кожу до белых полос. Немой вопрос: «живой»? Олег предпочитал — отвечать действиями. Кутать Разумовского в пледы, пусть они и были не особо новые. Кормить его чем-нибудь вкусным. В идеале, конечно, колой и чипсами. Иногда удавалось уговорить на нормальную еду. Хотя бы иногда. В целом, справляется с ним. Не первый год он рядом с этим рыжим созданием. Не первый год видит его перевалы. Сережа на излюбленном подранном диване на кухне, сидит и кажется еще немного — и рванет через форточку на подсвеченную желтыми фонарями улицу, игнорируя снег под ногами. — Твои чипсы принесли, — коротко произносит Волков, отставляя на пол пакет с продуктами. Уходить из дома он не решался, обходились доставками на купленные в переходе номера телефонов. Тут уже любые способы найдешь — Серого одного оставлять нельзя. По глазам, налившимся красным, сразу видно — Сережа даже его голосу не верит. До сих пор не верит, сколько бы дней не прошло с того дня, как Олег вернулся домой. До тошноты не верит. «Ты не рад видеть меня»? Олег не спросит вслух. Хотя спросить все чаще хочется. Первые три дня Разумовский даже разговаривал с ним, не очень много, приходил в себя после психиатра и его дряни. Один день даже орал на тараканов бегающих по столу. Над этим они вместе посмеялись, заказав ловушки. Потом снова тишина. Так дальше нельзя. Невозможно. — Серый, тебе чай сделать или колы налить? — со спокойной улыбкой, так же как раньше. Смотреть на рыжего тяжело. Олег понятия не имеет, что Разумовский уже десять раз его похоронил и вырыдал все, что мог, так и не смирившись. Олегу хочется вернуть то, что было между ними. А скорее всего есть и сейчас, где-то там, за тяжелым густым дымом, который пока не могли разогнать таблетки. Улыбки Серого, его смех, раздражение, его прикосновения и легкие поцелуи, даже в них рыжий умудрялся быть жадным. Их вечера за приставкой, прогулки по центру, походы на свидания в очередное мажорное место, ленивые вечера в ванне. Даже ворчание на супчик из голубого сыра, вместо похода в кфс или мак. Ворчание тоже было бы неплохо вернуть. Нервные подготовки к презентациям Серого. Походы в стрелковый клуб, где любил отдыхать Олег, а ведь один раз удалось уговорить Разумовсокого на страйкбол! А ночью! Раньше у них был хороший способ помириться, чаще, правда, выходил из себя Олег. Но если Сережа подобное предлагал, то оно помогало и ему. Только это Олег еще не пробовал за это время. Нужно рискнуть. Именно так они могли донести друг другу то, что не могли сказать словами. Если раньше близость приводила в себя, особенно физическая — нужно рискнуть. Сережа похудел, ощутимо, поэтому его так легко подхватить на руки. Похоже, даже удивился, сжался весь, лицо недовольное сделал. Главное сейчас не запутаться в свисающем с него пледе, который едва ли не доставал до пола. Кухня крохотная, ее можно преодолеть за три шага. Издевательски узкий коридор, в котором лампочка срабатывает через раз, с антресолью, как будто специально для трупов сверху, минуется еще за два. Косяк двери на всякий случай он проходит спиной, чтобы не собрать все углы чужим и без того настрадавшимся телом. В комнате свет только от тусклой гирлянды, которую Волков нашел в шкафу. Огоньки раньше радовали Сережу, а вот он сам еще долго не сможет спать в темноте, слишком много дряни лезет в голову. Раньше, в хорошей квартире, он бы просто рухнул вместе с Разумовским на кровать, но местная тахта бы просто не пережила такого. Разумовский тоже. Вся гложущая нежность Олега выливается в один долгий поцелуй, когда они все же оба оказываются на одеяле. Сейчас перестало раздражать старое белье, тихий скрип тахты, которая вот-вот да сломается, даже невыносимо облезлые дома за окном. Какая разница, если под ним оживает Сережа, обнимает за шею, сначала неуверенно, а после хватается, как будто утонет без этого. По небу, по чужому холодному языку, сдерживаясь чтобы не укусить за губу. Старые привычки не так просто откинуть. Особенно, после такого долгого расставания. Олег отстраняется, чтобы поймать чужой взгляд. Пальцы Сережи царапают его шею, дергая обратно к себе, а в голове Олега теперь яркой картинкой горит эта футболка, в которой тонет его любимый. Спадает с плеч рыжего, хотя определенно держится на нем лучше, чем чужие шорты. Даже старые. Еще поцелуй, еще, еще и еще. Чтобы стянуть с себя бадлон, Волков садится на кровати. Хватает одного ошалелого, загоревшегося взгляда рыжего, и он дергает его к себе, помогая избавиться от футболки. Жарко, даже в этой квартире, в которой несмотря на заклеенные окна, ходят все сквозняки зимнего ветренного питера. Сдирает к черту и шорты с бельем, падают обратно уже оба. Уже и ногами обхватывая Олега, рыжий весь подается к нему, и если бы Олег мог, то просто растворился бы в нем. Он скучал. По этим чувствам, по этим рывкам друг к другу, по поцелуям, в которых они так торопятся, что зубами сбивают друг другу губы. А потом все громче. У Сережи торчат ребра, а ногтями он словно вот-вот начнет сдирать мышцы со спины Олега, к черту, пускай сдирает, переходя к пояснице и торопливо избавляя его от брюк. Всего на одну секунду перехватить его руку, чтобы вытащить из кармана презерватив, да пошло оно все нахуй, Волков с первого дня надеялся на время вместе, трепетно сохраняя в кармане резинку со смазкой. Так всегда было. Черт его знает, когда будет у рыжего настроение потрахаться на полу, на столе, на диване, вытрахать самого Олега или долго сосать ему, стоя на коленях. Так было раньше. А избавиться от старых привычек просто невозможно. Тем более, когда Разумовский уже дрожит от нетерпения и сам гладит его член, помогая натянуть презерватив. Жадный. Сам рвется насаживаться, растягивает себя и Олег жалеет, что в комнате так темно. Не рассмотреть, с другой стороны, Сережа его и не пускает, обнимает за шею, прижимая его к себе, хрипло хватая воздух. Олега срывает, но он держится. Прорва нежности не дает этого делать. По началу неглубоко, под чужие стоны, но хрен сдержишь Разумовского, который сам прогибается так, что насаживается чуть ли не до упора. — Олег, — стон на ухо перемежается с тихим смехом, хрипящим. Каждое движение Разумовского такое же дергано, как и он сам, — Каждую ночь я тонул во сне, так темно… Я искал тебя, искал, искал… — Теперь я здесь, — языком по шее, прихватывая мочку уха. Как можно ближе, теснее жарче, чтобы голос срывался у Разумовского только от стонов, — И уже… Никуда не уйду… — На улице, я тебя… Среди прохожих, искал… Всегда искал… Знал, что тебя нет, но искал, всегда, знал и искал, ты понимаешь?! — почти рычит, вскидываясь от стона, быстрее хватает ртом воздух, — Укуси меня! Олег слушается, несильно прихватывая за плечо. «Еще!». За шею. «Еще!». За мочку уха. «Укуси сильнее!». — Нет, — совсем тихое, сиплое на очередное требование, Волков поднимается и не останавливаясь, рассматривает Разумовского. Бешеный. Взгляд совершенно бешеный, то и дело он закусывает губу. Олег ухмыляется ему, — С тебя хватит. — Слабак! Выеби меня уже нормально, — Сережа заходится смехом и смотрит уже зло, раздраженно. Как будто и не он смотрит. Не он. Внутри Олега такая же холодная злость, алчная. О нет. Они уже встречались, — Это что, все, что ты можешь?! Этот дуреющий взгляд, бешеные жесты. Руки, шарившие по Олегу, теперь рвутся исцарапать уже усыпанную веснушками грудь. Веснушки — красивые, Олег мог бы облизать каждую из них, а царапины наглой птичьей морды им были совсем ни к месту. Зло, за запястье, перехватывает руку. Птица стонет недовольно, хрипит, а все равно смеется. Ему весело, когда им больно. — Что такое, Олег? Мы тебя уже похоронили, ты мертв, мы знаем! Ты ему не нужен, видел? Питер и без тебя сожгли! — смеется и начинает себе надрачивать, Волков готов отгрызть ему руку, но уж точно не будет играть по его правилам. Вполне хватило и того, что под недовольный вой он поделился с ним метким плевком. Любые варианты унижения и боли его устраивали. «Поставить на место». Все бы работало, но Олег слишком любит Сережу, чтобы играть с этим ебнутым. — Из-за тебя вы проебались. Доволен? Место, блять, иначе я остановлюсь. Волков прекращает толчки, чувствуя, как же охуительно горячо внутри Разумовского. Туго, после такого-то перерыва, хотя игрушек у них всегда было достаточно много, Сережа и без него точно мог бы развлекаться. — Как умно, Олежа, как раз смазка пересохнет. Один-один, мудила. У Олега выдержка достаточно хорошо, чтобы даже сорваться вышло выверенно. Так, чтобы трахать до шлепков, пока рыжий яростно наглаживает свой член, но не порвать. Это птице похуй, птице не больно. Он вроде как с детства защищает Сережу, а вроде как оставь их наедине и начинается игра на выбываение. — Ты виноват! Ты! — птица хохочет заливисто и сипло, так, что любой сериал позавидовал бы такой записи. Тахта под ними скрипит вместе с затертыми половицами, но остановиться Олег не может. Да и не хочет, даже когда сердце холодно на мгновение падает вниз, — По твоей вине мы сходим с ума! Из-за тебя! Нет. Так он его тоже не доведет. Хохочет заливисто, пока Олег рывком не поворачивает его на бок. Пусть так, так чувствительнее, так еще глубже, вколачиваясь еще сильнее. Пока не прервется хохот на поток стонов. Сладких глубоких, и черт бы с ним, что рыжий кончает раньше Волкова. Еще несколько методичных толчков вполне достаточно, чтобы самому задохнуться в забытых ощущениях. Хорошо. Он так и сидит, вжимая бедра Разумовского в одеяло. Ждет когда тот продышится. Ебаный пиздец. В последний раз, когда они трахались с птицей, его развели на укусы по всему телу, а от второго круга чудом уберегла сознательность и все же порванная задница Сережи. И тогда его получилось уложить спать. Сейчас рано спать, еще и девяти нет. Вести интеллигентную беседу? Отчитать за сгоревший Питер? — Охренеть… Как же хорошо. Ничего не помню. Олежа, я, — Сережа подает голос и Волков наконец расслабляется. Нет. Все хорошо. Это он. Его взгляд. Его растерянность. Улыбка и тут же нежный, обеспокоенный испуг в глазах, — Олежа, я ничего тебе не сделал? Олежа, прости, прости! — Тише, тише, — с тихим смехом Олег ложится рядом, улыбается, обнимает его. Разумовский не молчит, гладит его по щекам, все еще испуганный, но такой живой. Даже когда паникует уже с легким возмущением. Хороший был план. И вечер сразу не такой плохой. Главное выяснить, как долго продержится эффект. И которому из рыжих это было необходимо, чтобы признать его живым.