Дурное начало

      С неба падал снег, ложась повсюду свежим белым покровом. Но в одном месте снежинки бесследно исчезали, не достигая земли, будто сгорая в волнах тепла от щедрого костра. На безопасном расстоянии от пламени, на полуразложившемся бревне, упавшем пару сезонов назад, грелась одинокая фигура. С противоположенной стороны, на заросшем мхом камне, тоже омываемом теплом, лежала аккуратно сложенная стопка одежды.       Сквозь снежную пелену между деревьев вышла женская тень. Не прошло и пяти минут, как у самого костра рухнул олененок. Судя по отсутствию бугорков на лбу, тот так и не успел дотянуть до конца первой смены сезонов. Даже пятна со шкурки, начав уже сходить, полностью не пропали. В остекленевших глазах животного застыл ужас. Горло было разорвано, будто когти впились в плоть, пройдя сквозь шкуру, мышцы и жилы. На снегу осталась бледно-алая лента, убегающая в зимний лес. Тяжело дыша, Морриган запрокинула голову, подставив лицо падающему снегу. Пар от ее дыхания смешивался с холодным воздухом, а нагота казалась вызовом самой зиме. Обнаженное тело пылало — не от холода, а от адреналина. Снежинки таяли на груди, стекая по упругой коже, но она даже не вздрогнула. Казалось, лес сам замирал, наблюдая, как ее пальцы сжимают еще теплую плоть оленя...       Оглядев спутницу, выглядящую по-звериному дико, и принадлежащую больше лесу, чем людскому миру, Лелиана коротко обронила:       — Зачем?       Морриган медленно повернула голову к Лелиане, позволяя той рассмотреть каждую каплю пота на своей шее.       — Любуешься?       Молча потянувшись к прогретой радостно потрескивающим кострищем одежде, чародейка начала с сапог и облачения нижней половины тела. Вперед ответа у ног Лелианы вонзился кинжал. Затем чародейка вновь заговорила:       — У нас долгая, выматывающая пешая часть пути. Верхом надежды нет проехать. И коли не одна иду, а спутница нездорова, о пропитании наперед стоит думать. В предгорьях исход охоты уже непросто предсказать. Предполагаю, хищники там опаснее меня найдутся. Вероятно...       Крепко сжав рукоять, Лелиана выдернула холодное оружие из земли. Только мельком взглянув на клинок, та, явно подразумевая другое, повторила:       — Зачем так?..       Лелиана провела взглядом по ее обнаженному телу, будто ища следы не только ран, но и безумия.       — Убивать можно и… иначе.       Натягивая через голову рубаху, Морриган вздохнула и, продолжив облачение, ответила:       — Кратко. Столько опасений из-за меня в единственном слове. Боишься, что я перешла черту. Но... Так — быстрее.       Морриган провела языком по губам, оставляя на них каплю чужой крови:       — Заклятье, льдом жертву сковывающее, зимой, скорее бесполезно, но, конечно, и другие варианты есть. Глупость отбросим, вроде охоты с одним кинжалом. Об отсутствующем луке со стрелами давай забудем. Могла бы, например, заклятье — смерть несущее использовать. Незадача в том, что, убивая, то нимало о сохранности тела не заботится. Ах... выдумку на свободу выпустив, следовало собственные вены догадаться вскрыть. И по капле жертвы жизнь украсть. Ведь подгадать, когда та сдохнет, чтобы кровью посреди леса не истечь, несложно. Наверняка...       Закончив одеваться, Морриган выгнула бровь дугой, одарив спутницу немым вопросом, и продолжила, не дав той раскрыть и рта:       — Чего уж гадать о том, что в воздухе подвешено. Ты права. Нужды в такой магии не было. Да, я наши разговоры помню, но теперь все иначе. Да, на вид и вкус — отговорка, но послушай, ранее опасности, угрозы и враги тенями были. Либо никчемны, либо неизвестны. Теперь же достижений сонм. Список как снежный ком. И каковы... Не только в плоть облачены. Легко о сохранении собственного «я» в отрыве от реальности рассуждать. Хоть и тогда, помнишь, самоограничение нужным не считала обсуждать. Практичность каждое преимущество требует использовать, страх позади оставив. Ты свободна это представлять, как новый шаг назад, в пучину безумия или одержимость. Но собственному уму не противоречь и признай — собственная вера тоже твердость монолита растеряла. Мы обе меняемся. Неизбежное приняв, это оседлать пытаюсь. И если ты боялась непредсказуемости перемен, в которые неумолимо тебя увлекаю, в Красной крепости остаться стоило.       Умело крутанув в правой руке короткий клинок, Лелиана облизнула пересохшие от костра губы и дернула головой, будто давая выход собственным мыслям.       — Ты права. Этот путь ломает даже то, что казалось нерушимым. И речь не только о... О том, как себя вести, какие ставить цели. Но и о том, что скрыто глубоко. Этот островок обманчивой тишины внутри, что для себя с трудом нашла, уже не выглядит безопасным прибежищем среди сокрушительных волн смятения и обмана. Помни, тогда, как и сейчас, ты прямо или косвенно упираешь на контроль. А я, сейчас, как и тогда, опасаюсь: ты играешь с огнем...       Лелиана шагнула ближе, вдыхая запах крови:       — Но я вижу, как твои зрачки расширяются, когда ты лжешь самой себе. Тебе нравится, что я тебя ловлю на этом?       Раздраженно потерев уголок глаза, Морриган кивнула и подбородком указала на тушу перед собой.       — Пора от слов к делу перейти.       Пока они разделывали тушу, чтобы ту освежевать, а затем разделать, пальцы цепенели от холода, а дыхание превращалось в ледяные кристаллы на губах. В импровизированном лагере царили тишина, разрываемая редкими ругательствами вслед мелким неудачам. Лелиана старалась не смотреть, как Морриган вонзает нож в плоть, но иногда не могла отвести глаз. Каждый разрез был точным, почти ласковым... Только спустя час, с глубоким выдохом разогнувшись и растирая руки снегом, чародейка без видимой причины поинтересовалась:       — К слову, кто в итоге мои вещи в Твердыне Кинлох присвоил? Храмовники?       Не скрывая удивленного взгляда, подруга кратко ответила:       — Полагаю... Ирвинг. До некоторого момента знала, где те, вероятнее всего, хранятся. Но... Суди сама, в руки Искателя же те не попали. Иначе, рискну угадать, все в полном составе вернулось бы к тебе. Чтобы Грегор нечто припрятал или выкинул? Мне вот тяжело такое вообразить. Остается одна фигура, в чьей власти было забрать искомое в личных целях.       — Ха… Пусть Ирвинг моими вещами подавится.       Ее голос звучал сладко, как мед с ядом. Возвращаясь к работе, Лелиана уточнила:       — С чего вопрос?       — Разговор поддержать.       Недоверчиво покачав головой, девушка перевела беседу на иную тему.       — Лучше давай обсудим...       — Лелиана...       — Довольно!       Голос рыжей девы резко оборвал попытку уйти от темы:       — Дай договорить. Неважно, насколько повторяюсь. Да, обсуждать вероятности можно... Но пусть даже перестаем учитывать шанс, что речь об останках женщины, стоявшей у первого камня в фундаменте могучего здания Церкви, у истоков Песни света, давшей начало идеям сострадания и надежды взамен одиночеству и страху. Пусть. Даже будь это останки неведомой... Нет. Останки жившего некогда обывателя. Вот так, абстрактно. Акт осквернения тех кровью с посыла демона, даже без учета моральной стороны, выглядит необоснованно рискованным. У тебя нет понимания ситуации в целом. Нет хоть какого-то контроля. Это... как пустить стрелу наудачу, и только. Не разумнее ли обеим в этой неясной ситуации проигнорировать ведущих в неизвестность поводырей?       Хрустнув шеей, Морриган вздохнула и тихо произнесла:       — И должно, чтобы магия служила человеку, но не человек — магии.       — Что?..       — На ум пришло. Тот самый «первый камень» в основании твоей Церкви, прямо из уст Андрасте. Ох, не хмурься. Конечно, откуда мне знать изречения «Невесты Создателя». По крайней мере те, что той приписывают. Может, и неоткуда... Но разве не глупо — на алтарь то швырять, что дорого, лишь ради иллюзии «равной жертвы»? Мол, вместе от всего откажемся. Раз и навсегда черту проведем. Пусть чудовищное и бессмысленное, необходимое и имеющее вес разделяю... Хотя... Наверное, с трудом. Но слова эти с озвученной «моралью» не объединяю. На принципы, что из абстракций о «правильном» и «неправильном» выросли, в себе практичной ценности не неся, мне наплевать. Прими или нет. Я снисходительна — Церковь сама грань между мифом и правдой размывает. Чудеса и святыни скрупулезного изучения не переносят. Что в седой древности случилось? Кто знает... Но вот коли мое мнение спросить, пророки лучиной служат, которую в руке иной разжигает. И будущие «мученики» быстро прогорают, как дрова, сами или с «помощью». От обратного пойдем. Там Андрасте. И? Даже в худший из моментов загадочный Создатель только тихий шепот предпочел. И не многим на ухо, а всего одной. Совпадение забавно б выглядело, если бы столь печально не звучало. Да и какое дело всемогущему созданию и возлюбленному тем мертвецу до жалких остатков плоти?       Лелиана отвернулась, ее взгляд скользнул по деревьям, застывшим в снежном плену — будто искала среди них оправдание. Морриган же не собиралась ждать, пока подруга подберет нужные слова, и продолжила:       — Отпустим это. Разве в твоей жизни многое по-настоящему твое? Не навязанное, не вымученное ради чужой идеи? Выстраданное. И вера, казалось бы, особняком стоит, или должна, от меня и от происходящего. Такой... столп на окраине, к которому потоптана дорога. Не это ли островком тишины назвала? Полагаю... Такие вот вещи в твоем прошлом, как слабость трактовались. Место, лишенное гибкости. Уязвимость. К чему эти слова... Стоит слабину дать и кажется — ту «тишину» я разрушаю. Собственную логику твоим принципам противопоставляю. Но кто первым нарушил твою «тишину»? Не я, а те самые голоса, что шепчут тебе о «видениях» и «миссиях». То не не призыв от веры отказаться. Создатель и древние боги, драконы и духи предков, духи природы и созвездия... Ох, да наплевать. Во что хочешь верь, пока не отупляет, и во врага не превращает. Да и что тебе Создатель? Рискну сказать, тебя принципы андрастианства волновали, а не пантеон. Выходит, либо ты вновь слепой инструмент, лучшего так и не заслуживший, новый хозяин которого сам «Создатель»... наверное. Либо жертва... Знаю, отменный выбор, но иного не дано.       Горько хмыкнув, собеседница парировала:       — Бьешь словами, точно ножом — без жалости, без промаха. Но ты передергиваешь. С твоего «риска вслепую», на мои проблемы. Странным не находишь?       Морриган открыла было рот для возражений, но вместо этого медленно кивнула. Теперь настала очередь чародейки удрученно покачать головой, поджав губы. Немного так постояв, та вымолвила:       — В этом... резон есть... Но видишь ли... Сила действительно важна. Именно она инструмент контроля, гарант безопасности. Источник власти. Пусть не единственный... Знание еще есть. И мы всегда по счету платим. Временем ли, здоровьем, здравомыслием, иногда свободой. Иначе разве бывает? А сейчас, сверх того, словно кусочки мозаики на столе. Небрежная россыпь, но тут и там глаза зависимость находят, и будто суть вот-вот за хвост ухватишь. Шанс того, что «демон» нечто знает, очень весом. А за ответы придется заплатить, как и за силу.       Ее грустные зеленые глаза встретились с горящими золотом глазами Морриган — двумя монетами, брошенными на весы судьбы, и Лелиана кивнула.       — Значит, все вновь свелось к главному дару Андрасте. К надежде.       Демонстративно подняв взор к серым небесам, Морриган не сдержалась:       — Ну так другой путь предложи — где не надо ничем жертвовать!       — Такого нет.       Удовлетворенно кивнув, Морриган нахмурилась и осторожно добавила:       — Может... это как «победа» выглядит. Ну, вдруг... Думаю, стоит прояснить. Могу стремиться убедить, к разуму воззвать, свою точку зрения обосновать. Но в остальном мне наплевать. Если ты при личном мнении осталась, или разгромлена оказалась, дела нет. Ты свой выбор делаешь, я свой. А потому, в победе как таковой не нуждаюсь, и ровно так, ничего от той не ощущаю.       Лелиана, уже куда свободнее и без некоторой осторожности или набегающей на лицо тени сдержанных эмоций, усмехнулась:       — Твои «извинения» — как удар рапирой в сердце: точный, смертельный и... изящный. Как все, что ты делаешь. В этом присутствует некоторое очарование и свежесть, делающие тебя такой, какая ты есть.       — Лучше займись оленем, проповедница. Его кровь реальна.              

* * *

             Начавшись скромно — просторной низиной между пологих холмов, где речка бежала по каменистому ложу, — долина вскоре обрела суровые черты. Где поток воды поворачивал, упираясь в неподатливые кости гор, стали появляться серые скальные стены, бывало поднимавшиеся на десятки шагов. Шустрая мелкая речка, ложе которой сплошь составляли гладкие камни размером с кулак, в тех местах приобретала темную глубину и кружилась мимолетными водоворотами. Вода заливисто пенилась вокруг каждого торчащего над поверхностью валуна, и потому до сих пор не замерзала. Но ледяная корка уже сковывала берега, тихие заводи и крупные камни. Несмотря на тяготы пути, взгляд невольно цеплялся за эту нетронутую красоту — реку, что даже зимой не замирала ни на миг. В этом спутницы обрели согласие, как и в том, что дорога вовсе стала бы чудесной, если б не требовалась по два раза на дню искать переправу в ледяной воде на более пологий берег, нередко по часу протаптывая уже пройденный путь назад.       Небо, давая передышку, расчистилось, и промелькнувшая мимо пара дней от восхода до заката радовала путешественниц едва-едва, но греющим солнцем. На свежем снеге редко встречались следы местного зверья, без единого признака присутствия человека. Монотонный шум воды, казалось, давал иллюзию безопасности — будто вокруг не было никого, кроме них и этого вечного потока. И однажды Лелиана, с оттенком светлой грусти в голосе, затянула:              За полем снежным — поле снежное,       Безмерно-белые луга;       Везде — молчанье неизбежное,       Снега, снега, снега, снега!       Деревни кое-где расставлены,       Как пятна в безднах белизны:       Дома сугробами задавлены,       Плетни под снегом не видны.       Леса вдали чернеют, голые, —       Ветвей запутанная сеть.       Лишь ветер песни невеселые       В них, иней вея, смеет петь.       Змеится путь, в снегах затерянный:       По белизне — две борозды…       Лошадка, рысью неуверенной,       Новит чуть зримые следы.       Но скрылись санки — словно, белая,       Их поглотила пустота;       И вновь равнина опустелая       Нема, беззвучна и чиста.       И лишь вороны, стаей бдительной,       Порой над пустотой кружат,       Да вечером, в тиши томительной,       Горит оранжевый закат.       Огни лимонно-апельсинные       На небе бледно-голубом       Дрожат… Но быстро тени длинные       Закутывают все кругом.       

[«СНЕЖНАЯ РОССИЯ» 1917 - Валерий Брюсов (1873 - 1924)]

      Ближе к концу второго дня окружающая местность окончательно растеряла мягкие черты. Теперь река не пролегала среди впечатляющего ландшафта, а боролась с тем, упорно пробивая себе путь сквозь кажущиеся вечными скалы. Неровные и часто опасно хрупкие скальные стены вздымались столь высоко, что приходилось задирать голову, дабы разглядеть край. Иногда скалы внезапно расступались, как будто устав держать форму, и обнажали крутые склоны, усеянные валунами, будто чьи-то забытые игральные кости. А среди тех: жидкий кустарник и поваленные сосны. Двигаться вперед среди крупных камней и щебня становилось сложнее, зато и брод приходилось искать реже. В крепкой хватке гор и у реки было меньше свободы, да та и сама за прошедшие эпохи сгладила наиболее резкие повороты. Иногда посреди течения взгляд натыкался на свежие следы этого труда: рухнувший валун, сравнимый с избой в Красной крепости или Лотеринге, что не успел погрузиться в живое речное ложе и так и лежал, где упал, нетронутый бурным весенним селем.       По мере продвижения с пищей для костра становилось сложнее, но еще утром второго дня пешего пути Морриган потрудилась собрать и забросить на кобылу увесистую связку хвороста, переплетенного тонкими ветками лещины. Позднее это спасло девушек от укоренившегося в тенистом ущелье промозглого холода, норовящего вытянуть тепло даже из костей. Охоты здесь не было вовсе. Только изредка острые глаза чародейки подмечали на фоне неба фигуру одинокой хищной кошки, заинтересовано рассматривающей внизу странное явление.       Когда, несмотря на ранний час, ущелье заполонили тени и сумрак, впереди обманчиво замаячило обещание открытого простора. И вскоре мрачные стены стали неохотно раздвигаться, обнажая вид на просторное ложе древнего горного озера, обернувшегося ныне широкой долиной с пологими склонами, укрытыми еловым лесом и снегом. Лелиана шагала, почти не поднимая глаз. Ее ноги горели, а веки слипались — красота долины существовала где-то за пределами ее сознания, как картина в закрытой книге. Чаще, чем следовало, на ногах барда удерживала только воля. К вечеру от Лелианы оставалась лишь оболочка — пустая, дрожащая, с тусклыми глазами. Она падала у костра, как подкошенная, и мгновенно проваливалась в сон, будто ее выключили. Морриган, напротив, была собранна. Ее глаза, острые как у хищницы, искали тот самый столб, словно от него зависела их жизнь. Ведь только на пересечение долины уйдет лишних пол дня, а выше по течению путниц ждут только непроходимые пороги и водопады. Ориентир и правда вскоре обнаружился, где тому и полагалось быть: по левую руку. Породы склонов долины были хрупки, и, не без сопротивления, с течением времени уступили воде. А затем ветрам, солнцу и сменяющимся сезонам. Но тот самый столб — древний указатель, о котором говорила Зибенкек, — одиноко возвышался среди елей. Сложенный из твердых сланцев, он пережил века, словно ждал их. Серый и состоящий из бугристых плавных форм, тот не выглядел впечатляющим на фоне местности. Меж тем столб достигал в высоту двадцати шагов, и, в сравнении с окружавшими деревьями, вблизи должен был подавлять.       Подняв подругу, жмурящуюся навстречу висящему над вершинами хребта солнцу, чародейка двинулась на поиски ручья, впадающего в реку. Следовало успеть и дотемна найти подходящее место для стоянки поблизости от воды, а затем проделать множество дел, дабы устроится с удобством. Дальнейший путь уводил на юго-юго-запад, в сторону затерянной в том направлении деревни, и ради безопасности не предполагал свободного использования огня. Ведь известно, что в природе существовал единственный смертельно опасный хищник, идущий на дым и огонь, а не бегущий от тех прочь.              

* * *

             Закончив задуманное уже в темноте, Морриган осталась собой довольна. Впечатляющее кострище, что даст в достатке углей и прогреет галечный берег, который за пару предшествовавших дней солнце избавило от снега и подсушило. Запас хвороста на ночь и утро. Терпеливо прожаренные на огне остатки мяса. И, быть может, главное достижение — углубление в гальке, в паре шагов от воды, за минувшие часы наполнившееся той доверху. Мышцы ныли, а суставы скрипели — тело предупреждало о завтрашней боли.       Лелиана дремала у огня, поэтому раскаленные камни пришлось перемещать рогатиной самой Морриган. Каждое погружение камня сопровождалось шипением и клубами пара, а скатывающиеся на дно булыжники словно мурашками покрывались пузырьками. Планомерно переместив так два десятка камней, Морриган уверилась, что сможет позднее сдвинуть в сторону получающуюся груду углей, а затем растолкала спутницу:       — Пойдем, прогреемся.       Лелиана сонно уставилась, ее пальцы неуверенно скользнули по застежкам. Морриган, не выдержав, шагнула ближе — холодные пальцы чародейки легко справились с узлами, будто случайно задевая обнажающуюся кожу. Каждое прикосновение оставляло по телу Лелианы мурашки, не имевшие ничего общего с холодным воздухом. Одежда осталась у огня, а их обнаженные тела, розовеющие от контраста холода и тепла, медленно погружались в воду. Лелиана замерла, ощущая, как горячие струйки воды обвивают ее бедра, поднимаясь выше с каждым движением, а Морриган откинула голову, позволяя каплям скатываться по шее, исчезая в темной воде между их тел. О полном погружении не могло быть и речи, но, потеснившись, они могли погрузиться по плечи.       Блаженно разомкнув губы, Лелиана едва слышно выдохнула:       — Последи за мной. Ручаюсь, стоит отвлечься, немедля забудусь сном.       Морриган только недоверчиво покачала головой, с усилием массируя под водой уставшие ладони и пальцы. Но, кинув взгляд на клюющую носом спутницу, чародейка коротко ухмыльнулась и неторопливо произнесла:       — За дни прошедшие, о причинах и последствиях обнаружения «священного» праха размышляла? Зачем, по-твоему, тебя направили тот разыскать?       Едва не провалившись в забытье, собеседница резко распахнула глаза и попыталась сморгнуть прилипчивую сонливость:       — Стоило расслабиться...       Морриган прервала фразу едким восклицанием:       — Не ты ли попросила позаботиться, дабы сон тобой не завладел?       — О... Моя ошибка. Что ж... Безусловно, добавить нечто к барду можно, но, к несчастью, вытравить из себя барда... наверное, никак нельзя.       — Это, да?       — Мхм... Говоря о размышлениях... Основное — на поверхности. Вопрос в оттенках. Сестра света могла бы сказать: Создатель желает, чтобы место упокоения возлюбленной невесты в темный час вернулось к возлюбленным детям его. Ты бы наверняка возразила: нечто желает, чтобы это место разорили жадность, страх и зависть. А бард... Тот бы подчеркнул: не так все просто. Например. Пусть, кроме нас двоих, никто б не знал, куда держим путь и зачем. Даже и тогда мне было бы крайне тяжело долго сохранять тайну о подобном месте, которое разделить следует с каждым, сохранившим в сердце надежду, а в голове слова Песни света. Это общая святыня. А значит, об останках Андрасте узнают за пределами гор. М-м-м... Оставим мотивы в стороне. Каковы последствия? Ну... В подобные времена, когда многие не находят ответы на тревожащие вопросы, сюда немедленно потянутся паломники, отшельники. Трудный путь обернется испытанием, подчеркивающим важность финала. Подобное подхлестнет идущую на спад последние десятилетия религиозность простого люда. Вероятно, обернется серьезным подспорьем для распространения и укрепления власти Церкви, снизу до верхов.       — Действительно, ты волю себе дала, над этим непредвзято размышляя. Есть и иное толкование. Мрачнее. Паломники же не только к святыне потянутся. Но и навстречу Мору, как мотыльки на яркий свет, нарочито очевидное из-за веры упуская. Это растопка для Церкви: мотив, цель и повод, единоверцев и святыню защитить. А дальше? Вторжение в Ферелден и поход крестовый. Вне зависимости от Мора это чудесно с шагами, Искателем исполненными, согласуется. Кинлох, Красная крепость... Морозный хребет Ферелден бесповоротно потеряет. А с тем вместе и доступ в Орзаммар. Посчитаем: основные рудники, ключевой маршрут торговли, поставщика оружия и естественную границу от опасного соседа. Начало длинного пути к гибели независимого государства. И главное... Выходит, за завесой не меньше трех значимых игрока. И цели у тех не совсем совпадают...       Тишина сгустилась между ними, становясь почти осязаемой. Морриган наблюдала, как с лица Лелианы спадает сонная маска, сменяясь живым интересом и... чем-то еще, что заставило ее сердце биться чаще. Облизнув губы, Лелиана прошептала, невольно прижимаясь спиной к теплому камню:       — Это...       Ее голос дрогнул, но не от холода:       — Бездна...       Женская рука сжала булыжник на краю каменной чаши.       — Так логично, но... Значит, мы просто... игрушки?       Морриган медленно провела рукой по воде между ними, создавая волны, которые качались у самых грудей Лелианы. Задерживая взгляд на том, как капли стекают по ключицам подруги, она согласилась:       — Наверное... Только «разного размера».       — Знаешь, нечего возразить. Пока. Это обдумать следует, с ходу подобное не хочется принимать на веру. И все же... Сама об аналогичной «причине» размышляла?       Вместо ответа Морриган не спеша кивнула и, подняв из неприятно быстро стынущей воды на холодный воздух руку, произнесла:       — Мой «патрон», в той части, что известна, понятным кажется. Хотя, то может только морок? Очевидно, что в поставленная задача, так или иначе, подспорье, чтобы сеть сплетенную укрепить или защитить. Смертные для этого создания — источник пропитания. Чем больше тех, тем лучше. А война, что надвигается, только смертями и прославится. Возможно, каждый раз, когда паломник молитву праху будет возносить, тот неосознанно в ритуал на крови окажется вовлечен? Кто знает... Меня волнует, что эти «планы» неким образом и ко мне отношение имеют. Надеюсь, то только игра слов.       — Чудно подобные мысли слышать от тебя. Такие, что б имелась глубина, а речь шла о политике, военных планах, последствиях для региона и страны...       — От меня... То есть, от «дикарки из Коркари»?       — Да.       Поначалу вскинув брови, Морриган вскоре вернулась к ровному выражению лица и ответила:       — Ну... Это не отдельные слова или знание, чужеродность которых прослеживается, пусть с каждым разом и сложнее. Это мысли, власти касающиеся. А та мне, безусловно, интересна.       — Власть?       — Конечно. Силы, ума и знаний — чистейшее проявленье. И исправно столько служит, сколько этого зверя вскармливаешь, в отличие от многого другого. Искатель, Храмовников передвигающий, как фигуры. Король Кайлан, пусть и глупец, но единственным словом историю формировал. Логейн, заставляющий армию шевелиться, а теперь и всю страну. Императрица Орлея, на равных в этой партии, где мы — только пыль на доске. Без лукавства признаю, к ним зависть питаю. Пусть и они ведомы, как скот, но не так беспомощны с судьбой наедине, как мы с тобой.       — И идущая с властью рука об руку цена не смущает?       — За каждый шаг расплата будет. Здесь и сейчас — нет, не смущает.       Лелиана вздохнула, невольно придвигаясь ближе в теплой воде. Их колени случайно соприкоснулись, но ни одна не отодвинулась.       — Свобода... Знаешь... В Лотеринге обрела спокойствие. Хоть на время. Личное убежище. Но вместе с тем, эти непростые дни в походе, несмотря на холод и усталость... Давно или вовсе никогда не ощущала себя одновременно и в движении, и в равновесии. Будто сравнивать пруд и реку. Что бы ни случилось, за это время — благодарна.       Морриган без злобы и яда хмыкнула парировав:       — Так вот, о чем думаешь, день на пролет медленно ногами перебирая.       — Ну, нет конечно. А ты?       — О чем в пути думаю?       Лелиана утвердительно кивнула, и чародейка, проведя кончиками пальцев по поверхности воды, ответила:       — Почти всегда о магии. Ни на что постороннее не отвлекаюсь. На головоломках из рун, а также повседневных делах концентрируюсь. Мыслям волю только у костра даю. Разговор толковым вышел... Но...       Морриган коснулась рукой под водой бедра подруги.        — Пора спать.              

* * *

             Очередное утро наступило в заботах. Из дров в округе приходилось выбирать между елью и сосной. Ель разгоралась неохотно, чадила едким дымом, давая мало тепла, а ее колючие ветки лишь ранили руки при сборе. Сосны же мало того что давали нужный жар и занимались приемисто, так и найти поваленный пару сезонов назад ствол, крона которого по-прежнему годилась в дело, было нетрудно. Изъян один — прогорала она быстро, оставляя только мелкие угли. Потому приходилось дежурить, чтобы не дать пламени умереть, оставив спящих поблизости путешественниц наедине с холодом. К удаче и днем, и ночью погода стояла безветренная. Новый рассвет тоже задался тихим, однако, небеса за ночь затянули облака, грозившие разразиться снегом.       Лелиана проснулась, когда Морриган уже подбросила дрова, накормила кобылу остатками овса и начала разминку. Наблюдая за плавными движениями чародейки, требующими координации, пластики и силы, бард не могла не сравнивать. Разница с привычным представителем Круга бросалась в глаза. Умывшись ледяной водой и согрев затем у кострища руки, Лелиана дождалась окончания «представления», чтобы сказать:       — Долго не улавливала, что в твоих движениях кажется знакомым. И сегодня утром воспоминание словно всплыло из небытия. Антива. Нечто в тягучей пластике, особенно в этих упражнениях по утрам, напоминает антиванский стиль боя на кинжалах или с рапирой. Постоянное движение, непрерывный переход из одной стойки в другую, словно ртуть, ни единой статичной позы. Вместо стремления к смертельным выпадам, за которыми едва поспевают глаза — избыток парирований, уклонений и затем удары с трудно предсказуемых направлений. Искусство, предполагающее выживание и отравленный клинок.       Смахнув со лба избыток влаги после умывания и заняв собственное место у огня, Морриган улыбнулась, прищурившись:       — Интересное наблюдение... Что бы оно значило? Хотя... из уст барда лестно прозвучало. Спасибо.       Кивнув, Лелиана направила взгляд на юг:       — Сегодня расходимся?       — Да, приблизительно в полдень. Вы с кобылой в поселение, а я... В горы. До ледника... полтора дня пути.       Замечаний или уточнений со стороны девушки не последовало, и, вскоре, скромный отряд вновь оказался в пути.       Если основная река вела их через мрачное ущелье, то ее приток петлял по просторной долине. Может, эта местность была старше. Склоны успели рассыпаться, покрывшись травами, а затем и вовсе укрылись тонкими, но упорными елями. С другой стороны, лес по обе стороны не казался древним. Это подталкивало к мыслям, что изредка, но здесь сходили и сели, и лавины. И получалась подсказка, почему до затерянного в предгорьях поселения так никто и не добрался. Морриган нахмурилась: за столько лет хоть кто-то должен был наткнуться на это поселение. Значит, их что-то отпугнуло... Или те сгинули по причине, никак не связанной с суровой природой или хищниками...       Стараясь регулярно отлучаться для подъема по склону и осмотра горизонта, спустя три часа с начала движения Морриган обнаружила впереди разбросанные, словно после игры мифических гигантов, валуны произвольных форм и размеров. Те торчали тут и там в белых шапках из снежной пороши. Желания петлять меж тех по свежему снегу и без проводника не было. Пользуясь узловатыми корнями елей, как ступенями, девушки и кобыла без спешки забрались на левый гребень долины, обнаружив себя на комфортном плато. Но простор, покрытый желтой полегшей травой и редким голым кустарником с разбросанными тут и там белыми пятнами, казался комфортным для продолжения пути недолго. Едва девушки приспособились к широкому шагу, как с левой руки налетел пронизывающий ледяной ветер, иногда сопровождавшийся снежной пылью. Он-то и не давал снегу до сей поры ложиться на плавные изгибы местности. В сравнении долина вдруг показалась куда комфортней. Поразмыслив и расположив Лелиану с подветренной стороны от кобылы, Морриган решила не возвращаться вниз.       После нескольких часов пути по заснеженному плато за очередным холмом показалось то, что они искали — тонкие струйки дыма, поднимающиеся из-за гребня противоположной долины. Более красноречивого указания на жизнеспособность «Убежища» не требовалось. Чародейка прищурилась, осматривая местность на предмет иных следов или движения, и негромко вымолвила:       — Если без спешки, то здесь спуститься можно. Затем вот там, левее, по другому склону вновь вверх безопасно подняться можно. Два часа от силы, и то поселение перед тобой во всей красе предстанет. Кому-кому, а тебе об осторожности нет смысла говорить. Но все же, вера способна даже твой взор затуманить, ведь в желаемом легко обманываться. Начеку будь.       Лелиана без тени улыбки кивнула ответив:       — Да...       Рыжеволосая дева на мгновение задумалась.       — Раз уж мы раздаем советы... Не позволяй своему любопытству завести тебя слишком далеко. Договорились?       — Сплошь разумные замечания. Вот и посмотрим, что у обеих в результате выйдет. Так или иначе... Как дела завершу, сама тебя здесь подберу. Все же без кобылы хлопотно будет возвращаться. Хотя... Интуиция подсказывает: на Тракте нас будут ждать.       — Искатель?       — Ну... Не лично. Но чья еще тут воля? Скорость посыльных птиц вспоминая, передовой отряд конных Храмовников из Орлея вполне ожидаем. Увидим...       Лелиана выпустила короткий вздох — белесое облачко пара на миг задержалось в морозном воздухе, словно не решаясь рассеяться. Оглядев хмурый горизонт, девушка сбивчиво поставила точку:       — Тогда... Удачи. И не замерзни.       Избегая возможного ответа, бард двинулась к месту, где кобыле было под силу спуститься, не заартачившись из-за риска сломать ноги. Поэтому она не видела, как за ее спиной губы Морриган растянулись в хищной ухмылке, а в глазах вспыхнуло то самое странное золотисто-красное мерцание.              

* * *

             Двигаясь, наконец, в одиночестве, Морриган глубоко погрузилась в собственные мысли. Сохраняя звериную бдительность, она тем не менее не поправляла волосы, которые ветер рвал и крутил, словно обезумевший любовник. В минувшие дни чародейка действительно не давала себе свободы думать о чем-либо, кроме рунных головоломок, родившихся из недавних наблюдений, догадок и вдохновения. Но теперь мысли вертелись вокруг личного. Вокруг признания — власть не единственное, что ту интересует. Анализируя факты, Морриган пришла к выводу — в разговорах уже мелькали вопросы с определенным подтекстом. Слава. Иначе: способ оставить след в чужой памяти. Подняться над другими не только в прямом смысле, но и как та, о ком говорят.       Честно рассматривая собственную жажду славы и власти, чародейка выделяла бурлящую эмоцию, питающую оба устремления. Зависть. К рукотворному, к бросающему вызов стихиям, к гордо несущему сквозь время наследие создателей и влияющему на умы еще живых. Как она уже говорила однажды: зависть к сильным, наделенным потенциалом в широком смысле вызывать перемены. И то же чувство к стоящим за кулисами мирозданья, пусть о тех известно единицам, и никто не понимает подобных существ до конца. Размышляя, Морриган относила туда же не раз помянутую Лелианой «коллекцию» из интересных личностей вокруг себя. Зависть к чужим знаниям, к таланту, или просто... зависть к исключительному, вроде чувств редкой чистоты и постоянства.       Ветер ледяными пальцами пробираясь под одежду, но Морриган не обращала на это внимания. Слава, власть, зависть — три вершины, три стены ее новой тюрьмы. И самое страшное — где-то в глубине она начала находить в этом своеобразную красоту. Как в узоре паутины, в которую попала муха. Разве не иронично? Это знание освобождало — теперь она понимала мотивы своих решений. Непонятным оставалось: как перечисленные страсти в той перемешались. Как обрели небывалую остроту. Что было личным, что пришло извне. Всегда ли мечта о большем жила по соседству, скромно задвинутая в глубину: сиюминутным, жаждой знаний, беспечным изучением мира и себя, а затем стремлением к свободе без понимания цены и, наконец... обидой?.. Морриган изо всех сил цеплялась за крупицы своего прежнего «я», как утопающий за соломинку. Но сейчас только упорство на страже и осталось, так как даже логика тихо нашептывала девушке: «отпусти». Морриган уже приняла случившиеся изменения. Что бы нового ни приходило из необъяснимой пустоты, у чародейки не осталось известных способов защищаться. Значит, той следовало начинать учиться с этим жить. Присоединись, если победы не достичь. Оседлай, если приручить следует. И распоследнее дело — бездумно очевидное отрицать. Самое подлое было в том, что где-то в глубине души она сама считала эти уступки проявлением трусости — бегством от самой себя. И крайне тяжело было обрести баланс, когда бледные отголоски эмоции не боролись друг с другом, а сосуществовали.       Зато теперь Морриган могла бы больше рассказать о цели путешествия. Разговоры со спутницей о силе не исключали эгоистичного желания, таящегося в тени рациональных замыслов. Весть об «осквернении» священных останков — разве это не идеальный способ вписать свое имя в историю? Такие новости разносятся быстрее чумы. Ну это ли не слава? Также чародейке стал понятен и дальнейший путь. Ступенька за ступенькой. Морриган признавала: глупо было бы желать взобраться туда, где обитали подобные Зибенкек. Уж точно не сейчас... Но и здесь, среди облеченных в плоть, для чародейки существовали желанные вершины.       Так, тихо день и завершился. Девушке пришлось в спешке искать укрытие для ночлега, так как открыто разводить костер теперь было нельзя. Морриган легко представляла чужие внимательные глаза. Не настолько, чтобы днем заметить вдалеке одинокую пешую фигуру, но ночью пропустить во тьме пламя? Лелиане следовало как можно дольше оставаться единственной путницей, открыто и не таясь достигшей «Убежища».              

* * *

             Следующий день застал чародейку хмурой, разминавшей застывшее тело через силу и с трудом стряхивающей с себя липкие остатки зыбкого сна. Словно Лелиана забрала с собой всю светлую сторону путешествия, оставив спутнице лишь мрак. Тем не менее, неумолимое время ставило перед девушкой пару непростых задач. Во-первых, то самое время следовало беречь и полным ходом двигаться вперед. Глупо ожидать, что местность впереди останется комфортной для пешей прогулки, и получится сохранять былой темп. Во-вторых, провиант. Хотя бы к полудню Морриган следовало добыть, чем подкрепить силы на привале. Девушка не хотела оказаться у ледника на подкашивающихся ногах. А охота в незнакомой местности, где внезапные перепады высот для чародейки становились все непривычнее, виделась делом рискованным, да и малоперспективным. В этот день девушка не замечала в округе ничего крупнее белок и зайцев, что еще издалека бешено срывались с места и исчезали за деревьями. Достаточный намек на постоянное присутствие в этих местах других двуногих хищников.       Через час подъема по склону холма, который словно насмехался над ее упрямством, той внезапно вспомнилось нечто смешное... Собственная язвительная шутка об охоте в недавнем разговоре с Лелианой. Теперь же, с неприкрытым злорадством к самой себе, Морриган признала: идея вышла неплохой. Пришлась просто не ко времени. На следующем спуске в очередную еловую рощу девушка, не раздумывая, полоснула холодным железом по левой ладони и, сжав кулак, начала помечать пройденный путь редкими алыми каплями на белом. Задевая стволы елей внешним ребром ладони, та помечала те, будто раненый зверь. И с каждым шагом раскинутая «сеть» ширилась с расползающимся окрест ароматом крови. Назло или к удаче, но к этому часу ветер стих, и запахи в холодном воздухе не истаивали довольно долго, стекая в каждую низину. При слабом морозе и легком снегопаде воздух сохранял влажность, потому присутствовал расчет, что хищные кошки учуют след за две или три сотни шагов от места, где побывала чародейка.       Спустя три часа, судя по тому, как выросла в размере отвесная скальная стена впереди, когда Морриган уже стала опасаться за онемевшую кисть, ситуация, наконец, переменилась. Спроси кто-нибудь, и охотница не смогла бы внятно объяснить, что за щекочущее ощущение в затылке ту предупредило о госте. Но детство в диких лесах научило чародейку доверять инстинктам, шепчущим о подкрадывающемся хищнике, чаще, верно. Остановившись в двух шагах от первой же ели, к которой, как и к остальным, из-за торчащих ветвей вплотную без царапин было не подобраться, Морриган принялась ждать. Нахмурившись, девушка стояла неподвижно, чуть дыша. Одинокого хищника все равно было бы трудно разглядеть, даже в голом лиственном лесу, такой знает, как до последнего оставаться призраком, так что чародейка и не пыталась. А хмурилась та из-за яркого напоминания об отсутствующем страхе, верно служившим той в детстве и оказавшимся теперь бесполезным. Ведь когтей и клыков крупной кошки стоило опасаться, если мыслить здраво.       Низкий рык достиг ушей девушки за мгновение до удара, выбившего из той дух. Можно готовиться сколько угодно, но когда в лицо летит снежная пыль, перехватывает дыхание, а сверху наваливается живая гора мышц и когтей — на миг теряешься полностью. Морриган немедля подобралась, закрыв глаза руками и как получится, защищая горло, а затем собрала мысли в один кулак. Все — за пару ударов набирающего разгон сердца... Когти рыси, может, и не впечатляли издали, но располосовать одежду могли, а следом за той и нежную человеческую плоть. Клыкастая челюсть легко ломала тонкие кости или разрывала сухожилья с сосудами. К счастью, в этот раз магия не сделала трагического исключения, сработав, как всегда. Меж рысью и девушкой возникла едва различимая связь. Теперь Морриган осталось опасаться предсмертного рывка к горлу или серьезных повреждений теплой одежды.       С силой пихнув в зев пасти кошки левый кулак, которым та немедля тошнотворно захрустела, терзая клыками запястье, правой рукой Морриган выхватила кинжал. Без промедления замелькали методичные удары с замахом в подбрюшье хищника, где кости не мешали металлу достигать внутренних органов на длину клинка. Через семь минут стремительно угасающего сопротивления девушка с натугой отбросила едва дышащую кошку в сторону, с раздражением осматривая испачканную обувь, штаны и верхнюю одежду. На холоде кровь стыла, заодно крадя и драгоценное тепло чародейки. Заклинание безжалостно завершало свою работу — высасывая последние капли жизни из умирающей рыси, оно одновременно затягивало царапины на теле Морриган. С точки зрения обычного человека этот план был чистым безумием. Но Морриган лишь усмехнулась — мясо добыто, а порванный рукав малая цена за удачную охоту. Хоть магия и вернула девушку в наилучшее состояние, наполнить желудок той было не под силу.       Каждая капля крови, падая на снег, рисовала узор, похожий на рунические знаки. Ирония не ускользнула от ведьмы — вот она, истинная магия: не замысловатые формулы, а простая животная ярость, заставляющая сжимать кинжал даже тогда, когда пальцы уже немеют от боли. В этом был свой извращенный смысл — чтобы выжить, нужно было стать немного зверем.       К несчастью, теперь предстояла грязная работа, и без огня никак не обойтись. Если немногочисленную озерную рыбу Морриган рискнула бы отведать сырой, то мясо лесного хищника в том же виде соблазнило бы девушку только на смертном рубеже. Слишком уж велик риск подцепить заразу, что туша, сезон за сезоном, собирала с жертв в себя. Отряхиваясь и пытаясь счистить снегом следы крови, девушка задумалась о заклятье, что сегодня, как и в прошлом, обеспечило победу. Быть может, в подобное русло мысли чародейки направились впервые. Надежный, безотказный инструмент, как ничто другое, подходил почти лишенной страха и столь терпимой к боли южной ведьме. Разумеется, разум Морриган в характерной манере перебирал факты, аргументы, вопросы, но вспышку интереса вызвала вовсе не странность «удачного совпадения». А принципы работы заклятья...       Чем больше под этим углом чародейка «разглядывала» собственную магию, тем больше удивлялась. Да, девушка находила любопытным спор с самой собой относительно уловки, которой указывалась цель магии. Или хитрость, из-за которой магия, будто живая, лентой тянулась к жертве. Из такого внутреннего монолога вышла бы отличная демонстрация неуклонного расширения понимания значений и смыслов, возникающих из сочетания разнообразных рун. При должном тщании и времени девушка могла бы даже с чистого листа собрать заклятье для обнаружения поблизости, в некотором скромном объеме, живой цели, если та крупнее кошки. Заковыристее оказалось бы добавить руны, дозволявшие не терять жертву, способную перемещаться. А настоящие трудности начинались там, где требовалось определить — как забрать у цели жизненные силы, и сколько тех требуется, чтобы в точности исцелить заклинателя. При всем разумении, девушка в полной мере не задумывалась, сколь комплексные это задачи. Теперь же она даже приблизительно не могла представить, сколько рун потребовалось бы для такого сложного заклинания. Точно в разы больше, чем часть заклятья, остававшаяся чародейке малопонятной. И вот у Морриган всплывал ироничный вопрос: как же на самом деле работала эта магия? Хотя все строго, как учила Флемет: в три слоя и без единого следа «демонических» головоломных связей, приумножавших глубину заклятий сверх разумных пределов. Как сказала бы Лелиана: «припрятать что-то негде».       Последним из глубин медленно всплыл несложный вопрос: почему любопытство чародейки зацепилось за это именно сейчас? Были ли момент особенным? Раздраженно поморщившись, Морриган признала: причина, верно, крылась не в собственной прозорливости чародейки и не в знаниях... Толчком стали случайные замечания — те самые ядовитые семена сомнения, что Гордыня и Зибенкек умело подбросили в ее сознание. Обе сущности странно охарактеризовали магию девушки.       Выпустив в морозный воздух облачко пара, Морриган резко встряхнула головой — не время предаваться философским размышлениям. Следовало заняться делом, прежде чем одиночество разрушит новый гость...              

* * *

             Очередная ледяная ночь в одиночестве, проведенная без огня, отняла у Морриган все, что та добыла в схватке с рысью. Бодрость, силы, внимательность и тепло. Устало морщась, девушка подняла глаза к тяжелым облакам, за ночь поглотившим следы гор на западе. Долгие часы оставшейся позади темноты, серые небеса изрыгали из холодного нутра снег, надежно скрадывая следы одинокой чародейки и кровавые отметины случившегося вчера быстротечного сражения.       После начала пути не прошло и часа, как лес вокруг поредел, а затем Морриган обнаружила себя на последней опушке. Впереди ту ждали только скрюченные, тощие пальцы кустарников, едва достигавших пояса и разбросанных по склонам крайне скупо. Местность поражала белизной. Свежий снег скрыл неровности, шероховатости и несовершенство, оставив только плавные линии, неуклонно восходящие к туманной мгле небес. Остановившись на две минуты для серии глубоких вдохов, Морриган вдруг представила себе, что вновь оказалась за завесой и смотрит в клубящуюся бездну. Но иллюзия рассеивалась — облака висели так низко, что казалось, стоит протянуть руку, и пальцы коснутся их влажной пелены. Стиснув зубы и преодолевая свинцовую усталость, Морриган заставила себя сделать следующий шаг вверх.       Ближе к полудню, медленно, но неуклонно делая один шаг за другим, Морриган поднялась на очередной гребень, чтобы немедля припасть на одно колено. Опуститься в тонкий снег, из-за сильных порывов ветра едва покрывавший россыпь камней и щебня, было просто. Но чародейка сомневалась, что встать у той получится со сравнимой легкостью. Впереди предстал необычайный вид на удивительный простор. Даже в такую погоду открывшееся рассматривать было можно часами, то и дело подмечая новые детали. Например... Край гигантского ледника, сползавшего в долину между горных отрогов на юго-запад. Он напоминал застывшую в мгновении ярости реку, готовую в любой момент сорваться вниз. И чем дальше убегал взгляд, скользящий вдоль ложа, выточенного в вечных скалах льдом, тем труднее было оценить истинные масштабы картины. Скрывавший окружающие вершины полог облаков при этом только путал. Впереди и снизу расположилась долина, сплошь сложенная из припорошенных снегом обломков размером со средний кулак, которую тонкой лентой пересекал едва живой в хватке свежего льда ручей. Совсем недалеко, левее, прямо у перекошенных и застывших при обрушении торосов льда, виднелось миниатюрное озерцо с талой водой незабываемого молочно-лазоревого оттенка. Недавно спокойную гладь сковывал свежий лед, но рухнувший два или три часа назад обломок со среднюю кобылу взломал тот, одним махом напоив водой берущий тут начало водный поток.       На той стороне, если направить взгляд на запад, начинался противоположенный склон, вскоре упиравшийся в отвесную скальную стену. Там в узкой полосе меж снегом и туманом, расположился вырезанный в монолите вход в... Храм? Нет, Морриган наотрез отказывалась называть это место так пафосно. Между тем, характерный барельеф из декоративных колонн, нарочито массивное, исполненное в устаревшем стиле оформление, все намекало... Чародейка и сама не знала, почему эта архитектурная композиция, затерянная посреди льда и камня, казалась той смутно знакомой. Не целиком, но отдельными чертами. Ее взгляд, как по натянутой струне, скользил по сглаженным веками ветров каменным изгибам, неуклонно вызывавшим внутри странное, неопределенное эхо. Вскоре цепкий взгляд выхватил в черном зеве единственного входа едва различимый изгиб человеческого тела. Но обмануться с такого расстояния было куда проще, чем узреть истину. Прищурившись, Морриган напрягла уставшие глаза в попытке отличить игру воображения от реальности. Внезапно — резкий скрип снега за спиной! — и в следующий миг ледяная крошка уже впивалась в ее лицо... Миг и окружение без следа утонуло в темном приливе беспамятства...              

* * *

             Головная боль терзала Морриган. Она с пугающей ясностью ощущала, как ее череп раскалывается на части. Но вместе с тем, боль оставалась волнами, накатывающими вновь и вновь, чтобы каждый раз остановиться у самых ног, не замочив сапог. Впрочем, несмотря на все странности взаимоотношений чародейки с собственным телом, боль не была фикцией или плодом воображения, в действительности путая мысли Морриган и мешая сосредотачиваться.       Приоткрыв глаза, девушка обнаружила себя в помещении скромных размеров, по виду стен: вырезанном прямо в скале. Ее руки были растянуты в стороны веревками, привязанными к кольцам анкеров, вбитых в деревянные пробки в стене. Мышцы ныли, суставы горели огнем — веревки впивались в запястья, а собственный вес безвольно висящего тела лишь усугублял мучения. Голую кожу ближе к пояснице неприятно холодил гладкий камень стены, но ниже пояса одежду на чародейке оставили нетронутой. Спутанные распущенные волосы ниспадали как попало, в том числе и на лицо, мешая полноценно осмотреться. Но, по сравнению с дурнотой, возникающей от малейшего поворота головы и даже движения глаз, то были сущие пустяки. Правая грудь пульсировала болью — пять багровых отпечатков пальцев четко выделялись на бледной коже. Кто-то обращался с ее телом как с вещью — сжимая, спытывая на прочность.       Напротив Морриган застыли три персоны. Левее, в дальнем углу, на корточках сидел лысый мужчина среднего возраста с заветренной кожей, выделяющейся легким горным загаром, с густой темной бородой и в плотных теплых одеждах из шкур и меха. Рядом с тем у стены примостился колчан и видавший виды лук. Женщина стояла в стороне, прислонившись к стене — подальше от остальных обитателей комнаты, в плотном теплом балахоне с меховой оторочкой у накинутого капюшона. По видимой части лица та вряд ли прожила больше тридцати сезонов. И жизнь протекала не в здешних землях, так как кожа смотрелась золотисто смуглой, как у родившихся на далеком севере. А массивный резной посох, крепко обхваченный женскими пальцами, недвусмысленно намекал на «талант». По центру, около переносной жаровни с жадно лижущим крупные угли пламенем, дарящим свет и тепло, стояла наиболее интересная фигура. Широкоплечий, крепко сбитый воин с коротко стриженными темными волосами как на голове, так и на лице. Твердый, ничего не выражающий, кроме сдержанного любопытства, серый взгляд. И полный кольчужный доспех поверх стеганки, будто мужчина собирался отправиться на битву. Под стать той смотрелся и тяжелый боевой топор у бедра.       Морриган не сдержала ухмылки, вышедшей кривой из-за чуть подрагивающих губ. Едва ли эти люди принадлежали деревушке, десятилетиями затерянной в горах, и, со слов Искателя, впавшей в застой жестокого изоляционизма. Обилие металлических вещей без единого следа ржи, одежда, состоящая не только из шкур и меха, но и свежих тканей... Даже полноценный маг?       Со стороны воина в доспехах раздался хрипловатый голос человека, привыкшего отдавать приказы, которые быстро выполняют:       — Высокогорье хранит это место от глупцов лучше, чем любые препоны таких, как мы, жалких смертных. И только те, кто достаточно молился под дланью Андрасте и в свете ее, избавлены от ниспадающих на тело и разум оков. Итак. Кто ты? Зачем пыталась скрытно подобраться к Храму? Ищущий веру пришел бы открыто, и только враг действует скрытно, так как на плечи того давит страх возмездия.       — Какое... высокопарное... вступление.       Сквозь стиснутые зубы процедила Морриган...       — Верующий воин... маг в услужении... интересная компания.       Мужчина в углу подобрался, сжав челюсти, но одного движения кольчужной перчатки хватило, чтобы сдержать любые порывы.       — Острый глаз. Острый язык. Но для разговора тебе нужен стимул.       Другой жест, и «охотник» с готовностью вскочил с места, одарив Морриган злобной ухмылкой, сквозь которую легко проглядывал провал в зубах. Схватив с жаровни не замеченную девушкой короткую кочергу, тот за пару шагов оказался перед пленницей. По мнению чародейки, прищуренные глаза, расширенные зрачки и частое дыхание от предвкушения, указывал: мужчина вряд ли мог «ходить в свете Создателя». По крайней мере, в том «свете», что был известен Морриган.       Раскаленный докрасна металл приближался к ее груди — кожа покрылась мурашками, соски затвердели от страха, холода и ожидания. В комнате лишь два взгляда приковались к раскаленному орудию — один полный садистского ожидания, другой — холодного аналитического интереса. Один поблескивал недобро. Второй, отражая золотом блики пламени, сосредоточенно уставился на дефекты отливки вдоль длинны кочерги и малозаметную, почти забитую сажей, гномью метку у рукояти. Раздалось зловещее шипение. Воздух наполнился тошнотворным ароматом горелой кожи — сладковатым, с металлическим привкусом, заставляющим желудок сжиматься. Ведьма почувствовала, как ее тело само по себе напряглось в бессмысленном порыве убежать, но веревки лишь глубже врезались в запястья.       Медленно и неровно выдохнув, Морриган чуть приподняла голову, исподлобья взглянув в глаза мучителю. Тот замер, словно статуя, хмурясь в нерешительности. Девушка попыталась сплюнуть мерзавцу под ноги. Но вышло неловко — из-за дрожащих губ, чародейку откровенно потряхивало, и немалая часть слюны в результате потекла по подбородку. В конце концов, темное золото нашло внимательные, серовато льдистые глаза воина, так и стоящего позади, скрестив руки на груди. Мужчина в доспехах позволил себе короткий кивок и произнес:       — Вот как. Вызывает уважение. С другой стороны, это также признак глупости или гордыни. Любая воля, как и любое тело, ломается. Хотя, в твоем случае, второе опередит первое. Так или иначе, свет Андрасте достигнет каждой души, как отголосок ее новообретенного пламени только что коснулся этой бренной плоти. Знаешь, искренность молчания, в отличие от слов, истинна. Предположим, тебе есть что скрывать, и это драгоценней мучений. Хм... Речь и говор могли бы указать на племя и земли, откуда ты пришла. Но такого диковинного акцента не припоминаю. Начав говорить, иногда трудно уже остановиться, да? Ведь одна пришла?       Игнорируя вопросы, Морриган перевела взгляд на женщину, раздумывая, какую магию та знала? Невольно в голову девушке пришла удивительная мысль, о том, что Церковь столь глубоко забила каждому в голову образ мага в типичном балахоне и, нередко, с посохом, что даже ренегаты и малефикары невольно облачались схожим образом. В то время как иные на службе Церкви, тоже наделенные талантом, могли без лишнего труда оставаться неузнанными и незамеченным. Как, к огромной удаче, и сама Морриган в этот миг. Однако первым терпение иссякло у лысого ублюдка с кочергой. Даже остывающий металл безжалостно выжег на ее на бледной, покрытой испариной коже багровую полосу от ребер до пупка.       Неизвестная чародейка у стены под мутным взглядом пленницы отвернулась. Женщина точно не испытывала удовольствия от происходящего, но стойко молчала, ожидая завершения. Облизнув резко пересохшие губы, Морриган хрипло вытолкнула из себя следующие слова:       — Какая... занимательная... компания.       С хриплым смешком она продолжила:       — Садист... фанатик... и их брезгливая сообщница. Пока первый удовольствие получает, второй на все готов, так как суров. А третья просто терпит.       Переведя взгляд обратно на того, в чьих руках присутствовала власть, девушка влажно закашлялась и продолжила в звенящей тишине:       — Это пламя, значит, для пыток сама Андрасте развела? Такой практичности и заботы от «святой» не ожидала.       Ответ фигуры в доспехах вышел хлестким:       — Не твоим умом постичь силу и величие святой, преодолевшей смерть и вернувшийся к своим истинным последователям в новообретенном великолепии. Мы хранили последнее пристанище. Теперь она хранит нас. Но это, очевидно, пустой разговор и трата времени. Хундо, передай, чтобы пару человек отправили в Убежище, известить о гостье и узнать новости. Только пусть без лишнего шума, мы не должны были... Одним словом, пусть думают головой.       Лысый бородач кивнул, вернув кочергу в жаровню, а Морриган внутренне выругалась. Чародейка предпочла бы присматриваться к противникам подольше. Если «пес» казался девушке понятным, то женщина в балахоне и воин в рукавах скрывать могли любую пакость.       Зажмурившись, дабы сосредоточиться, и, сделав глубокий вдох, Морриган исторгла из себя тихой скороговоркой:       — Туа вита меа эстэ!       Поспешный удар основания чародейского посоха об каменный пол запоздал на слово или два. И хоть привычная связь между жертвой и источником немедля сняла острую боль, однако, вместе с тем мышцы Морриган закаменели, едва давая той дышать. Казалось, даже сердце билось, преодолевая сопротивление. Паралич. Пока воин бросился к женщине, судорожно хватающей ртом воздух и роняющей посох, «пес» уже прыжком преградил путь пленнице. Игнорируя резкий окрик воина, бородатый охотник одним слитным движением выхватил из-под одежд длинный, узкий нож. Звук упавшего на пол посоха совпал с молниеносным выпадом, рассекшим горло Морриган. Чувствуя, как по груди растекается горячая, жгучая кровь, ведьма невольно встретилась взглядом с «убийцей». Вопреки боли, на губах Морриган дрогнула безумная ухмылка — но паралич сковал мышцы, не позволив ей оскалиться. Мужчина напротив перехватил было нож удобнее, но резанувшее по ушам: «Хундо!», заставило «пса», наконец, обернуться к воину, бережно укладывающему женщину на пол. Распятой на стене ведьме этого мгновения хватило, чтобы вернуть голос и, как раненный зверь, прохрипеть, едва размыкая губы:       — Нигрум путредо куад деворат анима!       Наиболее смертоносная магия лишена зрелищности — ни грома, ни вспышки, ни треска не предвещали «удар в спину». Попытавшемуся оборвать жизнь Морриган мужчине до Храмовников было далеко. Нож «пса» еще не успел упасть на камни, а его владелец уже был мертв — плоть почернела и магия сожрала того изнутри до того, как поднимающийся на ноги воин в доспехах обернулся. Труп «Хундо» рухнул на каменный пол лицом вниз, словно подкошенный — без судорог, без последнего вздоха.       Даже вид распадающегося на части союзника не вырвал у воина ни крика, ни проклятий. Только веки дрогнули, будто перед ним падал не человек, а разбитый кувшин. Напряженный взгляд схлестнулся с темным золотом, блестевшим сквозь спутанные пряди черных, прилипших к лицу волос. Едва заметное подергивание мужского века навело Морриган на мысли, что тот тоже взвешивает собственные шансы. А значит, из кровавого тупика выводило более одной тропы. Но внятный разговор в это мгновение был за пределами сил ведьмы, едва сдерживающейся, чтобы не дать слюне стечь по уголку рта. Потому первым тишину нарушил противник:       — Значит, ведьма. Малефик.       Его голос нарочито звучал так, будто он констатировал погоду.       — Ты в меньшинстве.       Морриган скользнула взглядом к выходу — черному, как пасть демона, зеву в стене. Ни звука, ни света. Только тьма, готовая поглотить надежду. Вернув внимание к мужчине, она попыталась саркастично выгнуть бровь. Отсутствие дверей, слабейших отблесков света в проходе и реакции на шум намекали на удаленность союзников воина. Выглядело так, что вырезанные в скальном массиве залы и коридоры не были так уж и населены.       Уловив молчаливый намек, мужчина сдвинул брови, взвешивая каждое слово:       — Пусть. Но живой отсюда не уйти.       Чувствуя, как чужая магия теряет силу, чародейка едва заметно двинула плечами, рассчитывая, что от цепкого взгляда воина этого не скрыть. Заклятие паралича, по мнению Морриган, было отвратительным. Огромное преимущество и тактическая гибкость при скоординированных действиях. Часто только чтобы кто-нибудь другой добил уже беспомощную жертву. Но Морриган едва ли не всю жизнь полагалась исключительно на себя. К тому же в диких землях полезнее та магия, что имеет более одного применения. Или та, что убивают чисто, за один раз, и не тратя много маны.       Подвигав челюстью и убедившись, что язык уже способен порождать членораздельную речь, Морриган заявила:       — Когда в лесу только лисы и остались, нередко те пытаются предстать волками. Жаль, шкура выдает. Меня спросить, так выходит, будто бы таишься. Чтобы никто кровь на руках не заметил? Вот потому и расспросы вдалеке от любопытных глаз, как и расправа. Сначала пренебрежение, жестокость. Затем вдруг выбор: смерть или смерть. Лихо. Чтобы так разговор вести, помягче следовало начинать. Для контраста. Но, как сам и сказал, на чем вам тут практиковаться?       Мужчина в ответ кратко бросил:       — К чему это?       — Наверное, ты прав... Рискнешь? Жизнью. Свидетелей тут нет. Так что ни славы, ни давленья. Разве что вера и убежденья роль сыграют. Ну или сам придумай, что еще. Интересно... То лишь догадка, не обессудь. Тот охотник на полу меня и подловил? О... По взгляду уже ясно. Но жизнь «пса» для тебя едва ли много значила. А вот чародейка... Когда был шанс напасть, ты предпочел убедиться, что женщина о камни череп не раскроит. Видать, потеря северянки весомей. Странно, да? Особенно для фанатично верующего изгоя, каким и хотел мне показаться.       — Нет. Ты не обычный лазутчик.       — Заметил? Хм... О моем пленении ведь только вы и знали, да? Ты, он и вот она. Два мертвеца, один живой.       Подвигав челюстью, мужчина вопросительно выгнул бровь, и Морриган продолжила:       — Славно. А маг по-прежнему необходим? Или есть замена? Тут ведь куда ни плюнь, в обученного чародея с севера попадешь.       Сначала мужчина встретил не слишком завуалированное предложение девушки с каменным лицом. Но затем, нарочито медленно вздохнув, будто принимая тяжелое решение, тот ответил:       — Легко хвастаться. Но попробуй-ка сожги меня заживо, не шевеля губами.       — Постой... Мне с мертвецом «соревноваться»?       — Хм...       Бросив мимолетный взгляд на путы, Морриган покачала головой, добавив к голосу сарказма:       — Слишком уж томным разговор становится. Закончим.       — Погоди.       Ухмыльнувшись и вызвав тем мимолетную тень раздражения у мужчины, девушка кивнула:       — Уже что-то. Выходит, не жизнь тебе сейчас ценней, а маг. Зачем?.. С кем сделка заключена? Чародейка с севера... И севера неблизкого. Кожа скорей как бронза, чем обсидиан. Тевинтер! Любители змей об этом месте вперед Церкви Орлея пронюхали? Прям кругом голова. Тевинтер... Мать рассказывала: путь становления магистром тернист, долог и опасен. Потому обретенным статусом те бравируют, и лишь ради весомой выгоды на то идут, чтобы свой ранг скрывать. Но даже и тогда свиту не оставляют. Да и магистром она будь, мертва бы я была. Рядовая чародейка. Инструмент. Свободных магов со столь неблизкого севера на диком юге едва ли нечто заинтересует. Власть. Но подобное тут искать, глупо... Для этого ныне в Денерим. Знания? Тоже, пожалуй, промах. Сила... Трепетная для Тевинтера тема — драконы, а здесь как раз как минимум один. Или пара. Вот и совпаденье.       Чуть приподнятые брови показали, что воин не справился с удивлением. Немедленно закаменев, тот изрек:       — Слишком много знаешь...       Морриган наклонила голову чуть вправо и переспросила:       — Возможно ли такое? Раз за разом убеждаюсь, что на самом деле толком ничего не знаю. Хотя, кто знает — быть может, с твоей точки зрения я мудрой и кажусь. Все талдычат, что здесь, вперед иного, последнее пристанище Андрасте. Вот и вторая причина тевинтерского интереса. Осталось твои мотивы угадать. Какая страсть или невыносимо жгучее желанье подобных на столь противоестественный союз толкает?       Тема, похоже, задевала воина за живое: дыхание сбилось, пальцы судорожно сжались в перчатках, кольца кольчуги скрипнули от напряжения. Морриган старалась отметить каждый признак, применяя в деле уроки Лелианы и будто даже нечто вспоминая. Однако в итоге мужчина промолчал, стоически ожидая, какие карты собеседница разыграет дальше, или когда откроется для смертельного удара. Потому танец из слов пересохшим губами девушка продолжила сама:       — Фразы о «вернувшейся святой» могут запутать, но догадываюсь: речь о драконе. Утверждение это за начало берем... Неужели судьбы смиренной стражи мало? Что для полноты вам не хватает? Прах... Неужто некто в глубине эпох обеспокоился, чтобы даже для самых верных, проклятых изменчивой человеческой природой, сакральный предмет недостижимым оставался? Верно угадала?       — Твои слова, как отравленный стилет. Во-первых, думаю... ты, как другие, тоже желаешь прикоснуться к святыне. Будто урна, как в детской сказке, исполняет желания глупцов. Во-вторых, ничто из сказанного не решит проблему доверия.       — Как другие... Интересно. М-м-м... Проблема доверия? Сомнительно. Когда в ближний круг северную чародейку принимал, так же распинался о доверии? Или горечь молча, ради возможности открывшейся, проглотил?       Уже демонстративно разминая немеющие плечи, насколько позволяли путы, Морриган продолжила монолог:       — Ладно. Раньше вас забвение спасало. Но эта северянка — как стрела, в темноту выпущенная. И лучник уже не забудет, куда тень летела. Я же — острие копья. Через несколько недель низом, по Тракту, войско Церкви прошагает. И уж поверь, пусть не сразу, но те такое место без внимания не оставят, как бы ты на исковерканные принципы неверных не сетовал. Но тебе, может, и повезло. В чем северянка хороша была, не ведаю. Но так сложилось, что собственный опыт накопился: в неприступные места влезать, а также из невозможных ловушек выбираться.       Разжав кулаки, воин окинул пленницу высокомерным взглядом, будто кусок мяса. Из-за паузы, казалось, тот колеблется. Следующими же словами мужчины стали:       — Вот ведь сука...       Его голос прозвучал тише, но от этого слова стали только острее.       — Никто еще не доводил меня до такого желания заткнуть рот. Когда даешь языку свободу, слова, вроде содержат смысл. Но, болтая, нисколько внимание не ослабляешь. Прямо как опытный охотник. Доверие...       Прервал мужчину внезапный хохот Морриган — резкий, почти истеричный, будто сорвавшийся с цепи демон. Искренне отсмеявшись, та выговорила:       — Погоди... Хотел сказать: «обоюдоострый клинок»?       Сжав челюсть, воин не ответил.       — Ход мыслей ясен. Почему бы мне в спину первой не ударить, твоего удара ожидая? Особенно понимая, что число врагов вот-вот умножится. Одно и то же. Все, что можем, на случай предательства убедиться: свои потери едва заметны, когда потери другого бессчетны.       Облизнув губы, Морриган продолжила:       — Ну же, историю сочини. Как ты «героически» спасся, а я «коварно» сбежала. Только постарайся правдоподобно. А я здесь побуду.       Мужчина скривил губы, вероятно пряча за гримасой недовольство. Но следом воин сделал аккуратный, расчетливый шаг назад, затем другой. Фигура в доспехах удалялась, готовая в любой миг рвануть вперед — или обратить бегство. В этот миг чародейка могла бы и рискнуть, однако предпочла отпустить врага, чтобы тот самостоятельно сеял смуту. Когда тьма скрыла детали и скрип доспехов стих, девушка ощутила — легкие горят, она все это время не дышала. Бросив взгляд на трупы — один с почерневшей от магии плотью, другой с остекленевшими глазами — Морриган усмехнулась:       — Что ж...       С сожалением окинув взглядом напоследок оставшиеся при той штаны, девушка обратилась к магии трансформации.       Плоть, кипящая по велению доселе непознанного заклятья, на этот раз почти не отвлекала чародейку от размышлений. Кости хрустели, перестраиваясь, а кожа горела, как в кипятке. Но боль стала привычной — как старый враг, чьи удары предсказуемы. Виной тому привычка или выскользнувшая из-под контроля преднамеренная слепота, та отчета себе не отдавала. Следуя привычкам, Морриган честно задавала себе вопросы, например: отчего та столь импульсивно перешла от выжидания к конфликту?       Лелиана. Имя вспыхнуло в сознании, как раскаленная игла. Ответ не требовал долгих раздумий. Чародейка легко признала, что не желала оставаться ни с одним из раскладов, в которых лишалась спутницы, или та выступала инструментом в руках врага. И тем не менее, к концу беседы девушка отпустила воина, посчитав риск для себя выше, чем безопасность подруги. Логичная цепочка выводов — от эмоций к холодному расчету — тревожила ее. Не страх ли это? Страх стать тем, кого сама же презирает? Опасение, что личные привязанности могут однажды подвести чародейку к опасному краю, или наоборот, что беспощадная холодная логика однажды превратит ту в монстра? Тряхнув уже безволосой головой, девушка для себя отметила: отправься злополучный гонец даже час назад, до Убежища тот доберется не раньше, чем через день. Нехитрые расчеты давали временной рубеж для дел в этом горном «храме».       Когти второй пары рук легко разорвали путы. Остатки одежды, бессильно повисшие на её искаженном теле, она сбросила с себя, как змея — старую кожу. Не тратя время, та сразу обратила трансформацию. Искаженной форме чародейка предпочитала доступ к знакомой магии и родное тело.       Не тратя ни единого удара сердца с момента возвращения в привычный образ, девушка поспешила к мертвой северянке. Ловкие руки порхали туда-сюда и с натугой двигали тело, пока не утратившее тепло. Одежда легла рядом, серебряные побрякушки звякнули о камень, не заслужив и взгляда, два лириумных зелья, пара стилетов и посох — чародейка положила перед собой. Спустя стремительно пролетевшие пять минут в помещении гордо возвышалась новая «северянка» — точная копия, отточенная до мельчайшей складки ткани и изгиба кисти. Конечно, та выглядела светлее прежней, но капюшон демонстрировал публике только нижнюю часть лица, а позу Морриган воспроизвела со вниманием к мелким деталям.       После десятка шагов узкий коридор за пределами помещения свернул направо, и в отдалении забрезжил бледный свет, походящий на естественный. Каждый шаг сквозь тьму ознаменовался сжимающейся хваткой холода, пока даже Морриган не испытала благодарность за плотные теплые одежды северянки. Даже ночью снаружи не ощущалась подобная стужа. Вероятно, всему виной была близость ненасытных до тепла каменных стен и ощущавшаяся в воздухе влажность. Мерзкое сочетание. Один короткий взгляд назад заставил девушку задуматься, сколько еще таких каменных мешков, напоминавших склепы без света и движения воздуха, давно почившие строители нанизали на этот проход.       На выходе чародейку ждала колоссальных размеров зала, некогда являвшаяся, судя по очертаниям потолка, естественной пещерой. По правую руку, в паре десятков метров и на два роста девушки ниже, виднелся высокий проем единственного входа. Значит, там была внешняя стена «храма». Через строгую прямоугольную арку и четверку хитро спрятанных над той в породе световодов пространство заполнялось дневным светом. Поднимаясь уступами, зал протянулся налево шагов на сорок, оканчиваясь выше положения Морриган парой тяжелых, позеленевших от времени дверей, то ли из чистой меди, то ли из сплава с солидным содержанием последней. Створки оставили приоткрытыми достаточно, чтобы внутрь проходил строго один человек за раз. Роскошная мраморная мозаика под ногами, некогда изображавшая женский лик, теперь была скрыта под слоем грязи и льда — будто сама история насмехалась над тщетностью человеческих усилий. Ледяная глазурь, сверкающая, как стекло, покрывала все — кроме протоптанных извилистых троп. Как Морриган успела рассмотреть снаружи, облака нередко опускались до самого входа в «храм», напоминавший огромный каменный погреб. Насыщенный влагой воздух стремился внутрь, на смену более студеному, струящемуся наружу и вниз, в долину с ледниковым ручьем. И влага медленно, сезон за сезоном, оседала здесь в форме льда.       По ширине троп легко было догадаться: наиболее часто посещаемые помещения находились за коридором на противоположной от чародейки стене. Значит, следовало не восхищаться трудами сгинувших зодчих, а действовать.       Взвешивая скрытность и обман, чародейка склонилась к террору и хаосу. Уже пересекая пустое открытое пространство, девушка углядела в приближающемся темном зеве отсветы живого пламени и звуки бряцающего от спешного шага металла. Подобное сочетание риска и удачи было сложно вообразить. Без труда воспроизведя из памяти нужную формулу, чародейка вытянула вперед руку с посохом, как сделала бы мертвая северянка, ударила тем в пол и с легко узнаваемым тевинтерским акцентом нараспев выкрикнула:       — Сомниа дираэ тенебраэ, анимум фурэнтэ.       От ее посоха рванулась волна тьмы — живая, ядовитая, заполняющая пространство, как чернильная тушь в воде, столь стремительно расширяющаяся и моментально впитывающаяся в стены, что легко было усомниться в том, что это было. Немедля в ответ из темноты донеслась богатая палитра звуков паники и суматохи людей в стесненном пространстве. Один или больше факелов, судя по бликам на стенах, упали на пол, подогревая накал страстей. Лишь мгновение потратив на мысль о возможностях, к примеру: отбросив логику, наброситься на обезумевшие людское стадо, Морриган развернулась и понеслась к металлическим дверям. Едва той удалось подняться на два уступа из необходимых трех, некто позади вырвался из окутанного ужасом коридора, сотрясая воздух проклятиями. Судя по последовавшей паузе, доверху наполненной тихим удивлением, маскарад чародейке удался на славу.       В ответ на шум, многократно отраженный от стен, сохранивших отголоски некогда выдающейся акустики, из левого коридора верхнего уступа выбежала четверка людей. Теплые одежды, выполненные по одному покрою и окрашенные в темно-бордовый оттенок, внезапно навели чародейку на мысли о храмовых слугах. Короткие копья с наточенной сталью широких наконечников делали мужчин смертельно опасными.       Поддавшись первому порыву, чародейка вновь впечатала посох в пол. Ее голос прозвучал, как скрежет стали по камню:       — Сомниа дираэ тенебраэ, анимум фурэнтэ.       Пока изменившиеся в лицах мужчины с хриплыми криками убегали прочь, девушка срывала с пояса лириумный состав. Подступившая к горлу дурнота и готовое сбить с ног головокружение требовали от южанки немедленно восполнить истощение маны.       Позади слышалось кольчужное клацанье и знакомый топот ног. Потому, не глядя отбросив керамический сосуд, Морриган повторно сорвалась на бег. Слева донеслись крики, полные удивления, тревоги и угрозы. Очевидно, сбежавшие копьеносцы в сумрачном состоянии ворвались в наиболее безопасное, по мнению тех, помещение, немедленно взбудоражив соратников. Да и далеко позади, судя по клубку из возгласов, нечленораздельных звуков и топота, люди выплеснулись из коридора в зал, порождая многократное эхо. Но преследователь у чародейки оставался неизменным.       Прижав руки и посох к телу, Морриган изящно проскользнула в щель между массивными металлическими створками. Немедля развернувшись, девушка бросила взгляд на дверные петли, толщиной с собственную руку, поблескивающие в свете подвешенных тут ламп маслянистой поверхностью. От каждой по каменной стене вниз тянулись темные грязные потеки. Уронив посох, чародейка схватилась за массивную ручку, уперлась ногами в чистый пол и противоположенную створку, а затем рывком попыталась захлопнуть дверь. Благодаря уходу и мастерству создателей, та сдвинулась почти без скрипа. Даже спустя срок, превышавший одну человеческую жизнь, створка вошла в паз, совпав с дверным проемом. Закрывшись, дверь издала низкий металлический гул, заглушивший суматоху по ту сторону. Но Морриган уже отчаянно пропихивала между ручек посох северянки, пытаясь дать себе побольше форы. Позади, в полутьме, зиял провал лестницы — четыре крутых пролета, уходящих вверх, как горная тропа. С учетом отсутствия здесь второй двери, справедливо было предполагать: рядом есть и другое помещение с парным подъемом. Потому чувствовать себя в безопасности нельзя было ни на йоту.       Задыхаясь, с сердцем, готовым вырваться из груди, Морриган рванула к лестнице. Разряженный горный воздух жег легкие, словно она снова стала той слабой девочкой, задыхающейся от первого же заклинания. Малейшее физическое усилие стремительно перерастало в усталость, воздуха не хватало, и постоянно хотелось остановиться для отдыха. Стоило глубокому дыханию чуть сбиться, и казалось: тяжелела голова, а к горлу подступал комок, побуждающий к кашлю. После короткой пробежки на пределе по ступеням чародейку двигали скорее упорство с волей.       Оказавшись наверху, Морриган со стоном привалилась к стене, пытаясь сморгнуть темные круги перед глазами. Сердце колотилось, как пойманная птица, а каждый удар отдавался в висках глухим набатом, заглушая все другие звуки. Как чародейка и предположила, лестницы сходились в единственном помещении, по убранству выглядящем куда проще и практичнее, чем зал внизу. Пол выстилали потертые каменные плиты, покрывавшие и стены. Строгие прямые линии и никаких украшений. Похоже на боковые помещения внизу, вырезанные в породе. Жирный свет масляных ламп едва отвоевывал клочья пространства у всепоглощающей тьмы, а вокруг в дополнение к странному, незнакомому аромату сгорающего масла и влажного камня добавились нотки, напоминавшие о хлеве: преющее сено и навоз...       Оттолкнувшись от ледяной каменной стены, Морриган заставила ноги двигаться — шаг за шагом, через боль и усталость. За единственным выходом из помещения оказался не новый коридор, а уводящий в сумрак естественный проход. О работе зодчих здесь не давал забыть только каменный пол. Самым красноречивым следом, что оставило под ногами время, служило протертое в плитах бессчетными ногами углубление. В следующей пещере обнаружился ответ на вопрос об источнике неуместных ароматов. К металлическим кольцам, вбитым в стены, здесь крепилась привязь стада грязных овец. В тусклом свете одинокой лампы теснилось стадо — шерсть слипалась от грязи, глаза тусклые, будто затянутые пеленой. Животные даже не вздрогнули при ее появлении. Тут же обнаружилось и старое сено, а заодно и другие следы жизнедеятельности скота. За хозяйством приглядывали, но явно спустя рукава. Зачем их здесь держали? Корм для драконов? Ритуальные жертвы? Мысль скользнула, как змея, и исчезла — сейчас было не до разгадок. Впрочем, девушка знала в точности, как теми смогла бы воспользоваться именно она...       Выхватив стилет, чародейка ловко избавила часть стада от привязи. Заняв позицию около прохода, уводящего в глубину горы, девушка вогнала клинок в зад ближайшей овцы, отправив ту с отчаянным блеянием по направлению к лестницам. Стадо, как по волшебству, очнулось от грез и заволновалось. Но лишь после того, как она ткнула ещё пару овец, стадо, толкаясь и блея, ринулось к выходу. Морриган цинично рассудила так: при везении овцы могли перевернуть одну из ламп — достаточно для вспышки хаоса. Оставшихся четырех овец девушка сходным образом пустила в противоположенную сторону.       Вдогонку чародейка не торопилась, перемещаясь едва ли не в полной темноте прохода с умеренной поспешностью... Потому внезапно оборвавшееся за поворотом блеяние, заставило ту подобраться и замереть на месте. Брови девушки в изумлении поползли на лоб. После короткой паузы, так ничего и не услышав, Морриган возобновила движение вперед с предельной осторожностью.       Как только следующая пещера, освященная столь же скудно, как и «хлев», оказалась в пределах видимости, девушка вновь замерла, силясь рассмотреть подсказку о судьбе животных. На камнях — кровавая россыпь, еще алая, будто только что хлынула из перерезанного горла. Ни тел, ни клочьев шерсти. Только брызги, уводящие взгляд в темноту. Нечто задрало овец, убив тех с впечатляющей силой, точностью и скоростью. Губы сами собой сложились в немое проклятие. Овцы-приманки? Теперь она сама стала добычей. Глупо. Очень глупо. И в тот же миг из-за спины донеслись пока далекие шаги с металлическим бряцанием. Преследователь не торопился, будто в точности зная: что или кто поджидал девушку впереди.       На мгновение, до морщин зажмурившись, чародейка развернулась навстречу тому, кто, вероятно, считал себя «хозяином» этого места. Встреча в бою с загадочным воителем в броне выглядела предпочтительнее смертоносной неизвестности. Но интуиция шептала: этот воин — не просто фанатик в доспехах. С ним лучше не сталкиваться в лоб. Между молотом и наковальней. Выбора не было — только риск и расчет.       Прищурившись, Морриган всмотрелась вверх. Вероятнее всего, эти пещеры проточила вода, некогда пробивавшая себе выход сквозь слабые скальные породы прямиком в ледниковую долину. И стоило первому ручейку найти путь, вода стала точить камни без пощады и устали. Отсюда и столь плавные изгибы узких проходов, а от высоты потолка местами захватывало дух. Неравномерный, тот то падал до двух ростов чародейки, то вовсе исчезал в непроглядной тьме. Собравшись с жалкими остатками сил и вспомнив, чему та научилась за минувшие сезоны, девушка уперлась в стены узкого прохода руками и ногами, начав, без суеты, но спешно, подниматься к потолку.       Хрипло дыша, кряхтя от натуги и сдирая на пальцах кожу с ногтями, чародейка сумела подняться на высоту четырех собственных роста, когда внизу показались очертания бронированной фигуры, медленно идущей с топором в правой руке. Практически не издавая шума, за воином следовали двое в одежде, как у копьеносцев. Но эта пара оказалась вооружена луками с уже наложенной стрелой, у бедер мужчин болтались полные колчаны.       Следующий позади и слева стрелок хриплым низким голосом высказал вопрос, адресованный, очевидно, идущему впереди воину:       — Это ведьма натворила?       Проверив тетиву, тот добавил:       — Преподобный отец не зря порицал...       Воин остановился, принудив шагающих следом также замереть и закрыть рот. Не оборачиваясь и продолжая внимательно осматривать проход перед собой, человек в броне начал чеканить фразы:       — Торопишься, как заяц перед волчьей пастью.       Лед в его голосе мог бы заморозить кровь.       — На сей счет меня гложут сомнения... Пока позади суматоха, не нашлось времени заглянуть в камеру, где оставил женщину бездыханной. Выйти может и так, что «ведьма» заодно с пленницей. Или даже так, что это и была пленница, так удачно попавшаяся в наши руки. Как ни крути, а враг, выходит, опаснее ядовитой змеи, в поисках тепла заползшей под одежду на привале. Что до Преподобного — держи при себе. Отец наш мудр, но возраст и происхождение ограничивают. А мир меняется. После гномов, искавших древние спуски на Глубинные тропы под корнями гор, и пришедших в ночи представителей... Хартии... Глупо думать, что жизнь не изменится. Соберитесь. Впереди пещеры с юными отпрысками Андрасте. Малыши, но и так, те куда опаснее любого из вас. Полагаю, с ведьмой, кем бы та ни была, без запаха нашей госпожи уже покончено.       Оба спутника воина разом кивнули, и троица размеренно двинулась дальше. Вскоре фигуры скрылись за поворотом, а Морриган позволила себе сорваться вниз, не заботясь о грации, лишь бы достичь пола. Руки и ноги девушки дрожали, а желание лечь на пол казалось неодолимым. Нахмурившись, чародейка мрачно рассудила, что никогда не сталкивалась ни с юными, ни со зрелыми драконами. В разговорах с матерью дикий вид летающих ящериц упоминался вскользь. Но все бывает впервые...       Каждый шаг давался через силу. Ноги дрожали, в висках стучало. Но остановиться — значит умереть. Потому она шла, прижимаясь к стенам, как тень, следом за ушедшими людьми и вскоре оказалась у входа в злополучную пещеру, где сгинули овцы. У «порога» в обширное пространство не были ни следа чьего бы то ни было присутствия. Ни случайной тени, ни постороннего звука. Переложив стилет из правой в левую руку и перехватив тот обратным хватом, девушка осторожно выглянула, быстро оббежав взглядом столько, сколько было возможно за одно мгновение. Хоть пещера и оказалась меньше зала внизу, но с легкостью занимала по размерам второе место. Солидный объем с высоченным потолком скудно освещался шестью треногами, разбросанными на равных расстояниях. Пол здесь уже не выкладывали плитами, но породу старательно выровняли. Слева, в дальней части, из той вырезали возвышение со ступенями. На самом постаменте из овечьих шкур, костей и обломков древесины некто собрал нечто, напоминавшее птичье гнездо непомерных размеров. Внутри виднелось шесть или семь темно-серых яиц, в высоту по колено Морриган. А на ступенях под «гнездом» разлеглись четыре миниатюрные копии драконов. Девушка узнала тех по описаниям Флемет, относившимся, правда, более к краткому и нелестному описанию «Тевинтерских идолов». Говоря по чести, термин «миниатюрные» здесь тоже имел приблизительное значение, так как даже меньший из «малышей» размерами равнялся чародейке. И ни следа засады или задержавшихся здесь преследователей. Морриган предположила, что, не обнаружив кровавой расправы над «ведьмой», мужчины поспешили дальше.       Клиновидные чешуйчатые морды четверых дракончиков были испачканы свежей кровью. Из всех возможных вариантов для продвижения вперед, в единственный проход на противоположной стороне, Морриган могла лишь надеяться на лень смертоносных ящериц после неожиданного перекуса. Вместе с тем, чародейка не могла избавиться от мыслей о столь ловко устроенном здесь симбиозе между людьми и драконами. Прячась за углом, та задумчиво покачала головой. Горный хребет считался очищенным от драконов по меньшей мере сотню лет, прежде чем одинокий самец, упомянутый Тристаном, не напомнил жалким двуногим: кто главный хищник. А те, в свою очередь, после сонма смертей не доставили в столицу Орлея голову гордого зверя. И вместе с тем, тот крылатый ящер стал единственной яркой вспышкой за долгую эпоху полной тишины. И вот, под боком у двух стран выводок молодняка, остающийся до поры незамеченным, так как целое поселение прикладывает значительные усилия для прокорма юных чудовищ. Очевидно, по религиозным соображениям. Морриган отметила парадокс: драконы, обычно не знающие меры, демонстрировали поразительную сдержанность — словно их удерживала невидимая узда. Они не только не терроризируют благодетелей, но и не демонстрируют гордый профиль никому за пределами ближайших долин. При приписываемом тем нраве, поведение столь нетипичное, что чародейке впору было задуматься о мистической подоплеке происходящего, а еще о словах Зибенкек про предмет исследований Флемет... Если только, то не было очередной игрой, состоящей из неизвестной доли блефа и обмана. Факты кружились в ее сознании, как кости в кубке игрока — их падение невозможно предугадать, а исход всегда неожидан. Но рано или поздно кости остановятся. Однако сейчас чародейке следовало собраться и решиться.       Вдохнув и выдохнув, девушка сделала первый шаг, стараясь не шуметь и будто течь на ту сторону пещеры. Удерживая ящеров в поле зрения, чародейке также следила: куда поставить ногу. На полу изредка тут и там встречались старые огрызки костей животных, желающих прибрать которые, очевидно, не нашлось. Удивительно, но драконы, судя по всему, соблюдали чистоту — ни клочка помета, ни зловония.       Едва достигнув середины пути, девушка не без легкого трепета отметила, что глаза одного из «малышей» открыты. Вертикальные зрачки, черные как бездонные колодцы, плавали в море расплавленного янтаря — неподвижные, гипнотические, хотя сама ящерица лежала на ступенях без единого признака движения. Не переставая продвигаться вперед, Морриган внутренне удивилась. Даже в местном скудном освещении блики света в ярких глазах, казалось, жили по собственным законам, придавая тем противоестественную притягательность. При этом девушка не улавливала в паре драгоценных камней ни капли угрозы или интереса. Только беспристрастное внимание. Нечто в чародейке находило возникающий в ответ на пристальный взгляд животный отклик омерзительным, но зрительный контакт та не прерывала. Вдруг под обувью девушки, сбавившей бдительность, хрустнула старая кость. В тишине звук показался оглушительным. Но хищник никак на тот не отреагировал, продолжая одними зрачками следовать за фигурой Морриган до самого выхода из пещеры.       Долгие минуты, пока вокруг Морриган не сомкнулась темнота прохода, девушка старалась избавиться от пульсирующего в голове вопроса: стоит ли то, чего та пытается достичь, такого риска? Ответ не выглядел столь очевидным и прямолинейным, как того, быть может, хотелось самой чародейке.       Две следующие пещеры оказались меньше, напоминая «хлев». Минимум света, но тот неизменно присутствовал благодаря методично расставленным масляным лампам. К этому моменту Морриган не могла не задаться вопросом: как в забытое поселение у края ледников попадало столько горючего масла, чтобы местные жгли то без оглядки и нисколько не заботясь о стоимости? Невольно мысли южанки перескочили от этого вопроса к прозвучавшему упоминанию Глубинных троп, но разгадки это не дало. Для обоснованных догадок Морриган не хватало фактов, знаний и времени. Казалось, незнакомый аромат сгорающего масла, въелся девушке в ноздри. Но, к счастью, в остальном запах неудобств не доставлял. Новых следов хозяйственной предприимчивости по пути не обнаружилось, что подталкивало к выводу: здешний «Храм» служил только местом для службы, и близко не напоминая удаленные Храмы или монастыри Церкви. По крайней мере те, про которые рассказывала Лелиана. Мелкие детали, вроде смятых подстилок из войлока на каменном полу, намекали на недавнее присутствие здесь людей. Каждый раз девушка хмурилась, осознавая: тех забрал с собой воин. А значит, находящаяся впереди группа непрерывно разрасталась.       Наконец, после пяти пещер и одной развилки, где чародейка предпочла поворот, из которого по полу тянуло холодной свежестью, впереди показался призрак дневного света. Сделав остановку, дабы продышаться, Морриган медленно двинулась к свету, поначалу выглядящему только как яркое пятно в конце расширяющегося прохода. Но вскоре стало ясно: тот выводил на просторный скальный уступ, присыпанный медленно падающим снегом. У самого выхода чародейка смогла, наконец, полноценно осмотреться. Местность напоминала каменную чашу, размахом заставляющую задуматься о собственной ничтожности. Впереди лежала ровная площадка, служащая основанием, в поперечнике не менее ста шагов. А обрывистые скалы вокруг формировали уступы и стены, в вышине вонзавшиеся в брюхо облаков. Девушка догадывалась: некогда здесь накопился лед, который тая, и проложил сквозь гору пройденную цепочку пещер. На противоположенной стороне чаши виднелась рукотворная арка, вырезанная в скальном монолите, и ворота из того же металла, что и двери в большом зале, оставшемся далеко позади и внизу. Перед воротами сгрудилась дюжина людей в одинаковых одеждах. Большинство с копьями. И тот самый воин. Мужчина в доспехах размахивал массивным топором, негромко втолковывая нечто окружавшим того людям. Но взгляд Морриган, не задерживаясь на этом препятствии, скользнул вправо и вверх, привлеченный движением среди скал. И не зря... Там на узких уступах, вряд ли достижимых для бескрылых созданий, вальяжно разлеглись два дракона. Одна фигура выглядела изящно, от морды до кончика хвоста покрытая гладкой голубовато-серой чешуей, наливающейся глубоким голубым оттенком к брюху. Второй дракон, в полтора раза крупней первого, был белоснежным, с резкими очертаниями, грубыми наростами и массивной челюстью. Очевидно, самка и самец. И из пары именно последний пристально следил за Морриган, столь контрастирующим с окрасом янтарным глазом. Медленно подняв с лап клиновидную голову, поражающий размером ящер шумно вздохнул. На миг показалось, что один этот незамысловатый звук заполнил пространство чаши до краев, прервав и разговоры людей у противоположенного края, и намертво зафиксировав на огромном хищнике внимание чародейки. Когда тело дракона одномоментно пришло в движение, девушка осталась стоять вкопанной, очарованная грацией могучего существа. Как перекатывались под чешуей мышцы. Как, даже не раскрывая крыльев, создание качнулось вперед и, из-за размера, будто не спеша, провалилось и заскользило с головокружительной высоты вниз. Удар! Казалось, сама гора содрогнулась, когда дракон обрушился на камень. Волна сотрясения пробежала по телу Морриган, заставив зубы стучать в унисон, ближайшие камни — подпрыгнуть, а тонкий слой снега — взметнуться в воздух серебристой пылью. За пару размашистых шагов дракон вырвался и этого облака и оказался перед Морриган, рассматривая ту янтарными глазами. Чародейка не находила слов, чтобы описать степень собственной самонадеянности, продемонстрированной Тристану, когда девушка легко относясь к убийству подобного создания. Как та не могла и охарактеризовать глубину нынешнего возмущения от требования Зибенкек... Но это меркло в сравнении с простым вопросом: и что теперь?