Глава 23 - "Кровь и прах"
30 июля 2024 г., 23:17
Голова, размером больше самой Морриган, тягуче покачнувшись, опустилась ниже. Могучий хищник изучал ее — то ли из любопытства, то ли из снисхождения. Но вместо того чтобы остановиться на расстоянии, он коснулся ее лба чешуей, шершавой, как старая кора. От неожиданности Морриган застыла, будто превратившись в лед.
Тишину разорвал низкий голос, звучавший без эха, словно рождавшийся в самой голове чародейки. Звуки и слова, отдаваясь в костях и зубах, складывались в стройную речь, но имели необычный протяжный выговор, никогда и нигде девушке не встречавшийся.
— Дитя... Ты пришла к нам?
Удивленно моргнув, Морриган на секунду запнулась, подыскивая подходящий к ситуации ответ:
— Нет. Я ищу то, что скрыто здесь с древности. Вы — не моя цель.
Дракон ни единым движением не выдал реакции на нестройный мысленный ответ девушки, напоминая скорее статую, чем живое создание. Эта способность замирать заставила чародейку задуматься: как такие массивные существа могут оставаться незаметными и атаковать внезапно? Тем не менее, не сумев дождаться ответа, Морриган спохватилась... Поддавшись внезапной догадке, та повторила фразу вслух.
Моргнув, и тем самым, наконец, обозначив реакцию, дракон вновь наполнил разум чародейки собственным голосом:
— Дитя... Из-за мертвеца...
На этот раз странные интонации не прошли мимо Морриган. Будто ящер ожидал другого и даже не пытался скрыть удивление, смешанное с разочарованием, прорывающиеся из-под покрова равнодушия. Притом в фигуре монстра выразительность сохранялась только у глаз.
— Я не дитя.
Повисло молчание. Морриган мысленно выругала себя за резкость и любопытство.
— Странно слышать такое.
После короткой паузы голос продолжил:
— У бескрылых что ни восход, то суета и возня. Умирают, рождаются, уходят и приходят. Присматриваться к каждой особи было бы расточительно. Но твой запах... Знаком. Никакой ошибки, ты дитя той, что простерла длань для нашей защиты.
Морриган открыла было рот для стремительно рвущихся наружу вопросов, но, смерив эмоции, куда спокойнее произнесла:
— Флемет?
— Это имя мне незнакомо. Та, о ком я говорю, боролась за умеренность, сдерживая ненасытную жажду своего рода, но была предана ими. Та, что ныне помогает каждому из нас, немногим из уцелевших — Митал...
Будто не своим голосом, Морриган прошептала в тон голосу дракона в голове:
— «Мать народа»...
Обрывки воспоминаний о том дне, с которого начались ее беды, так и не складывались в целое. Пустота между «тогда» и «теперь» оставалась нерушимой. Но сейчас, при упоминании незнакомого имени, звучащем столь по эльфийски, случайные обрывки собрались в нечто осмысленное. Воспоминание ослепило девушку, как солнечный блик на озерной глади, буквально вырывая из «здесь и сейчас». Эмоции, острые, как осколки стекла, вонзились в ее сознание, застигнув врасплох.
Раннее утро. Тяжелые облака нависли над поляной, где стоял покосившийся от времени дом. В его крохотных окнах — тех, что спасали от зимней стужи — тьма сгущалась, словно живая. Та будто наполняла затерянное в безвестности жилище, спрятавшись там с отступлением ночи и грозя вновь затопить окрестности, стоит только потревожить. Лес окрест стих, как дичь, выжидающая — откуда придет смерть, а в какой стороне спасение... Внезапно дверь дома негромко скрипнула. На пороге тихо возникла взлохмаченная седая женщина в изношенном шерстяном платье примитивного покроя. Лицо хозяйки жилища рассказывало о многих прожитых сезонах. Но сильней прочего на бледном лице выделялись глаза, будто взрезающие сумрак чистым голубым отблеском, и на неуловимый миг, как мираж, кажущиеся насыщенно-янтарным. В отдалении с места снялась ночная птица, оставив ветвь тихо покачиваться и шуршать листвой в тон хлопающим крыльям...
Силуэт матери четко выделялся в дверном проеме. Черный на фоне ночи, он казался частью тени, таящей в себе неведомую опасность. Едва приметные движения головы указывали: мать высматривала нечто на опушке. Легким жестом женщина дала понять: следует поберечься в глубине дома. На мгновение мать бросила взгляд вдоль стены, и удалось ухватить профиль и выражение лица... Удивление. Беспокойство. Над всем довлело удушающее ощущение опасности, щедро разливающееся по родной, исхоженной вдоль и поперек опушке.
Глаза женщины вновь сверкнули голубым, и два взгляда, наконец, схлестнулись. Не дрогнул ни один, ни другой. И мертвая тишина провозгласила неотвратимость надвигающейся бури.
Спина матери внезапно напряглась, и расслабленные пальцы собрались в кулаки. Собственное сердце готово было и уйти в пятки, заходясь в бешеном ритме. Лес вдруг казался нечетким... Часто крикливый и источающий ядовитый сарказм, нередко надменный и холодный, временами непреклонно требовательный или до глупости переполненный весельем, а ныне: тихий, родной, напряженный и невыразимо печальный голос матери коротко отчеканил:
— Задняя дверь... Беги. Сейчас же. И не оглядывайся.
Движение в темноте за плечом хозяйки дома и хлопок задней двери дома обрушили неустойчивую тишь. Невзрачная женщина оказалась уже готовой к схватке. И ни в одном живом ли или мертвом языке не нашлось бы точных слов, дабы описать неуловимое движение, когда пойманный свет созидания истекает прочь, обещая скорое и сокрушительное воплощение магии. Ждать подготовленную развязку было глупо.
Дом остался позади, и только встающие дыбом волосы подсказывали, что там происходило. Мать готовилась создать нечто смертоносное, не собираясь заигрывать с неизвестностью. Тянущее до боли меж лопаток ожидание сменилось болезненно оглушающим хлопком и вспышкой, не только озарившей на миг окружение, но и низведшей краски до блеклой однотонной массы. Гром, как злобное создание с собственной волей, покатился дальше, вдаль, вновь и вновь оглашая окрестности низкими рокочущими раскатами. Не обернуться было невозможно. На опушке занималось пламя... Пока несмелое. Но, вопреки недавним дождям, треск нарастал, демонстрируя больше и больше оранжевых отсветов на стволах деревьев... Немедля незримая волна силы, сходная с той, что используют Храмовники, объяла единственное жилище, поглотив то от свай до конька крыши. Даже накаченные до ушей лириумом войны Церкви не смогли бы показать подобное. Но стоило отвернуться, и глаза уловили впереди, в десятке шагов, сотни тонких лент сизого дыма. Те вились от земли. От горящих ровным голубым сиянием у поверхности рун. Охват и количество затраченной маны шокировали. Руны не просто замкнули некоторую область, лежащую впереди. Цепь протянулась равномерной полосой справа налево, сколько хватало взгляда. Так формировался ровный изгиб, замыкающийся, вероятно, в круг колоссального размаха с родным домом в центре. Стало ясно: эта преграда была создана для того, чтобы остановить беглянку... Позади вновь, до звона в ушах, громыхнуло. Брошенный туда взгляд ухватил разлетающиеся в стороны ошметки дымящейся хвои и древесную щепу, а небеса, отбросив сдержанность и мстительно ослепляя, извергли новый изломанный и ветвистый шнур света.
Грозовые разряды пронзали опушку, и от непрерывного грохота в ушах выступила кровь. Губы трескались от волн нестерпимого жара. Поле зрения застилали отсветы и фантомные следы от мимолетных столбов света. Воздух наполнили смертоносные осколки деревьев, которые глухо щелкали, рикошетя от доспехов., пока дым, от разгорающегося тут и там пламени, жег нос и глаза. Ведьма, не сдвинувшаяся с крыльца, метала заклятья, словно каменное изваяние, — лишь ее ледяные глаза следили за целью. К удаче этого было недостаточно... Ловко раскрученная на кожаном ремне, в воздух, по элегантной дуге отправилась массивная фляга, до отказа заполненная измельченным, очищенным лириумом. В десяти метрах над женщиной снаряд, соперничая громом с грозой, обернулся распухающим огненным шаром. Кровля избы вспыхнула, как сухой хворост, а стекла миниатюрных окон разом вдавило внутрь. Даже ведьма отреагировала: закрывшись от жара руками и пригнувшись к земле. Не давая перехватить инициативу, следом вновь ударила сила, выжигающая ману живой легенды, и разъедающая защитные чары. Трава почернела от жара, листья скрутились в трубочки, а на землю брызнула алая кровь. Ведьма вскрикнула, поднимаясь на дрожащие ноги.
Хаос вокруг казался нереальным — будто мир рушился на глазах. За жалкие секунды родной дом объял огонь, а на опушку под небывалую какофонию так и продолжали сыпаться пики молний, будто небеса вознамерились обрушить на этот клочок земли весь накопленный гнев. Но этого оказалось мало: из отдельных языков пламени вырвался вихрь, завывающий так, словно его породила сама Тень. Оказавшиеся поблизости ели, сосны, осины и дубы вспыхнули снизу доверху, как сухие щепки, в прямом смысле трескаясь от жара. С плачущим скрипом из стены дома выворотило дубовое бревно. Полетев туда же, к опушке, будто то метнул невидимый глазу исполин, бревно шумно снесло горящий подлесок. И все равно, прямиком из сосредоточения этого безумия продолжали накатывать волны силы небывалого Храмовника, даже на таком расстоянии вызывавшие мурашки от макушки до пяток. Вдруг справа, из-за еще не охваченных огнем деревьев, метнулся темный предмет. Падая по изящной дуге, тот, вероятно, искусно метил в мать. За миг до удара незримая сила отбросила сосуд в сторону. Уже беспорядочно и без изящества вертясь в воздухе, тот начал приближаться... Даже стремительный бег на пределе сил не сумел в полной мере спасти от оглушающего грохота. Незримая сила ударила в спину, придавив к земле, а испепеляющая волна поглотила разбросанные вокруг кусты, заодно лишая воздуха и омывая спину нестерпимым жаром. Казалось, вот-вот вспыхнут волосы.
Заклятья сыпались одно за другим, и в каждом — столько силы, что ни один смертный не выдержал бы. Это буйство сулило смерть всему облеченному в плоть. Но скорые ноги, острый ум, выносливость и местность давали фору, чтобы вновь и вновь выскальзывать из объятий смерти, расплачиваясь «малой кровью». Из небес, будто разрыдавшихся от терзающих заклятий, разом рухнула стена ливня, белесым маревом скрыв и полыхающий дом, и гордо возвышающуюся рядом ведьму. Естественный занавес и ровный белый шум играли на руку. А окрасившиеся алым пузыри в грязной воде у ног позволили безошибочно узнать: в какой части рунной ловушки скрылась неприметная беглянка.
Нещадно лупящие по лбу и щекам капли дождя вернули к жизни ощущения, а затем и звуки, пусть даже уши будто заткнули толстым войлоком. Даже без движения спина отзывалась жгучей болью. И за стеной дождя было не разобрать: как протекает бой. Но, по-прежнему горящие и отвечающие на каждую упавшую каплю злым шипением, голубые руны давали подсказку: ничто не окончено.
Хоть удары молнии больше не рыскали среди деревьев, обрамлявших просторную поляну перед одиноким домом, но те сменил веер змеящихся по опушке мимолетных хлыстов, безошибочно указывающих на положение источника заклятья. Хлопки и шипение сопровождали магию как сумасшедший аккомпанемент из барабанов и трещоток. Столько силы, исторгнутой с одной только целью: поразить врага вслепую. Дождь окрест ведьмы на глазах обращался в мельчайшую взвесь пополам с клубами пара, окончательно перекрывая обзор обоим противникам. Будто бы под ливнем на поляне медленно вздымалась исполинская фигура...
Стряхивая с ресниц капли, было нелегко сориентироваться. Но сквозь нечеткий флер обрывков мыслей отчаянно прорывался крик звериной интуиции. Приближалась угроза! Но и после обретения равновесия на ногах, глаза ничего не находили за пеленой ливня. Однако прячущиеся за белым шумом отголоски магической битвы, кажется, приближались.
Перебежка. Новый надрез на медленно приходящей в негодность плоти. Скользкое тепло, стекающее вдоль руки и немеющих пальцев. Не так далеко трудноразличимый болезненный хрип противника от кипящей в сосудах крови. В ту сторону удар, сжигающий ману. И вновь... Изредка в повторяющемся однообразии, словно стилет, спрятанный среди одежд, типичная атака сменялась заклятьем, незримо размещавшим вокруг ведьмы очередную ловушку из рун. До истинной цели оставалось немного.
Среди обрывков тумана под ослабевающим дождем шевельнулись очертания огромной фигуры. Нечто, чего там быть вовсе не могло... И все же, тяжело ступая по влажной, расползающейся и немедля превращающейся в жижу почве, из молочных обрывков выступила поблескивающая чешуей фигура гордого дракона. Черный, с глубоким зеленоватым отливом чешуек, появляющимся при движении, тот высматривал нечто среди деревьев. Буквально в трех десятках шагов от укрытия...
Цель была так близко, что разум затуманился от нетерпения. В точности как отстраненная боль исподволь грозила скрутить уже непослушное тело. Давно знакомый враг раскусил изначальный план, отбросив маскировку и приняв самый грозный из доступных обликов. Но сделав ход, ведьма проиграла. Оставалось жалких семь или восемь шагов, когда под непослушными ногами шумно хрустнула ветка...
Неподалеку, среди пары-тройки деревьев и кустов нечто хрустнуло, заставив нервно дернуться и едва не взвыть от боли. Вместе с коротким шумным вдохом, обращая морось в пар, на ту же растительность от дракона обрушился поток раскаленного добела огня. Ударившая в стороны от умирающей в агонии рощи волна жара едва не сбила с ног, заставив траву и листву трепетать. Пламя среди деревьев ревело и трещало, как гложущий камни голодный зверь. Вместе с тем, сквозь подавляющую мощь, прямиком из огня прорвался мужской изломанный крик, обладавший странной глубиной:
— Митал! Сале элфи! Проклятие на тебя и всех, кого ты знала! Исчезни!
Под драконом с шипением возникли десятки рунных глифов, замкнутых в кольца, образующие больший круг. Каждый напоминал редкую руну изгнания, некогда созданную целенаправленно против созданий Тени, сумевших проникнуть сквозь Завесу без подспорья из живой плоти или неживого предмета. Казалось, в глазах гордого зверя мелькнуло удивление, а затем глифы вспыхнули мягким белым светом, какой изредка дает полная луна при ясном небе, и тело дракона стало растворяться под потусторонний вопль гнева, боли и тоски, разрывающий саму душу. Как туман на рассвете, дракон растворился в воздухе, оставив после себя лишь глухой хлопок.
Хруст ветвей вплотную от укрытия, подсказал: материнское дыхание не справилось...
В голове Морриган стояла тишина. Звенящая. Пустая. Прошла вечность, прежде чем взгляд сфокусировался на драконьей морде над ней. Сотни вопросов нахлынули разом, мешая ей сосредоточиться на чем-то одном. Потому — произнесла чародейка следующее:
— Мать могла в дракона обращаться?
— Превращаться? Нет, дитя. Истина в том, что мудрость Митал позволяла ей принимать истинные формы — из плоти и крови, а не иллюзорные обличья. Вместе с тем, наш вид стал для твоей матери вторым родным в столь стародавние времена, когда меня вовсе и не было на этом свете. И в щедрости, та, к несчастью, помогала достичь подобного и другим, равным покровительнице...
Правда била по сознанию чародейки, как молот.
— Поэтому... речь о моем «запахе»? Из-за матери?
— Отчасти... Как у матери твоей отсутствовало истинное родство с драконами, так и в тебе нет с той кровного родства. Но в тебе есть наша кровь. Ведь Митал никогда ничего не делала даром. Ни до, ни после. Даже если собственные цели предполагали помощь, покровительница равно взимала плату. За защиту от окончательного истребления сородичи каждые пять десятков сезонов отдавали Митал отпрыска. Младшего в последнем помете. Сколь мне известно, единожды за минувшие зимы подобное дитя вновь попало под очи моего рода. С тобой — дважды. Пусть и запертое в иной форме искусством покровительницы...
Морриган пыталась упорядочить в голове обрушивающиеся один за другим факты. Выходило с трудом, многое не только противоречило известному, но также тому, во что девушка желала верить. А потому чародейка и не хотела здесь касаться этих тем, несмотря на позывы сухой логики, требующей заполнить новые лакуны собственного прошлого.
— От меня нечто ожидаете?
Дракон выдержал паузу, то ли раздумывая над ответом, то ли над значением и смыслом самого вопроса:
— Нет... Никто из нас не знает планов и мотивов, стоящих за поступками Митал. Мое поведение продиктовано любопытством и проявлением уважения к той, из-за доброй воли которой у потомства здесь появился шанс. Но еще... Виной тому опасение. Страх грядущих перемен.
— То есть... Это... Все здесь — дело рук матери?
— Вновь, нет. Место издревле, с момента основания, посвящено единственному мертвецу. Двуногие, от рождения до смерти, вновь и вновь сменяясь, хранят здесь нечто. Причины неведомы и непостижимы. Но, однажды... Уже после того, как вместо последней платы Митал потребовала у старшего в моем помете ценой собственной жизни разорить земли на западе. Именно тогда покровительница подсказала: наше с парой своевременное появление в этом месте, при выполнении каждого условия, позволит на долгие сезоны обрести убежище, покой и безопасность. Так и случилось.
— Мираж над голым каменистым холмом в жаркий день, за которым слабые разумы и погнались... А если узнаешь, что мной задуманное покой разрушит?
— Хоть пахнешь почти как наше племя, характер твой истинно от матери. Коли грядут перемены, значит, так тому и быть. В порядке вещей, когда благоденствие конечно. В иных землях замыслы твоей матери уберегли от гибели десятки пар, подобных нашей. Глупо было бы при этом обижаться только за себя. Ты — живой символ сделки между сородичами и Митал. При отсутствии прямой агрессии — ни я, ни мои отпрыски не нападут.
— Вы знаете, что она задумала? Для меня? Для таких, как я?
После непродолжительного молчания тягучий драконий голос заполнил голову чародейки:
— Нет. Покровительница не скрывала только то, что считала наш род исключительно важным для огромного мира... Нам ли оспаривать подобное?
— Какова затворница, в глуши на краю мира прячущаяся... И будто бы прочие о той лучше меня осведомлены.
В ее черепе прокатился протяжный вздох — чужой, могучий, под стать исполину перед ней.
— Но ты здесь. Здорова. Сильна. А долг родителя — выпустить на волю только здоровое потомство.
— С этой точки зрения... Да. И все же... Но, пустое. Как мы общаемся?
— Моя пара, выполняя ряд условий Митал, первые два сезона крайне внимательно следила за бескрылыми. Как охотница, та куда слабей меня, и потому чаще полагается на хитрость, чем на силу. Это позволило той в точности подметить ограничения слуха двуногих. Одни звуки, что мы используем для общения, те не слышат, испытывая разве только боль. Другие бескрылых оглушают, заставляют на время пасть без чувств. Притом язык двуногих, хоть и прост, зажат среди немногих звуков, использовать которые с нужной частотой и деликатностью нам не под силу. Однако, оказалось: бескрылые способны тонко ощущать вибрацию. Странно... Ведь сами те ту не создают. Наш же род использует вибрацию для выражения привязанности внутри пар. Мы прикасаемся друг к другу, и сказанное так остается только меж двоих. После практики, оказалось, под силу так заставлять двуногих «слышать» наш «голос», произносящий слова на понятном тем языке.
Исчерпывающий ответ, но тот достиг собеседницы вскользь. Не отнимая головы от челюстей дракона, девушка зажмурилась и медленно выдохнула, смиряя противоречивые эмоции, и мельтешащие без толку мысли. Странный собеседник знал много и, в тот же время, знания того до странного касались сокровенного только вскользь, ловко вызывая в чародейке новые сомнения и новые вопросы. В центре открывшейся паутины нежданно оказалась мать. Помыслы которой, как оказалось, имели в расстояниях и времени, протяженность, вызывающую трепет. Будь это не так похоже на встречу с Зибенкек, она бы горько рассмеялась. За прожитые совместно сезоны Флемет представлялась чародейке разной. Образ матери. Образ наставника. Образ недостижимой вершины, опасного врага, тюремщика и... Все теперь казалось мелочным на фоне засевшей в памяти, как свежая заноза, битвы рокового дня, и открывшейся правды иного толка. Но глубже всего, как под толщей мутной воды, таилась правда: ее детские воспоминания были пустотой... Пытаясь докопаться до истоков, она выуживала из памяти обрывочные воспоминания детства: полузабытые, выцветшие образы или, наоборот, яркие, но неопределенные эмоции без контекста. И как показалось Морриган: матери там было... мало. Звон в ушах, волна страха и сомнений — все это грозило раздавить ее. Но, в конечном счете холодные, будто неживые воля и логика одержали верх.
Факты перекликались с тем, что она слышала во время первой беседы с Искателем. Такое совпадение только глупец или слепец отмел бы, как глупую выдумку или домыслы. В худшем случае, который следовало принимать в расчет, по суровому суждению девушки выходило так: та одновременно приемыш, выкраденный Флемет или отданный той за «помощь», и... детеныш дракона? Губы Морриган дернулись. Она сжала кулаки, глубоко вдохнула, подавляя тошноту. Размышлять об этом сейчас она категорически отказывалась. Хаос в мыслях был опасен. Она резко отделила образ матери-незнакомки от своих детских воспоминаний. Новое знание давало пищу для ума, но изменить свершившегося никак не могло. Для ребенка, которым она была, Флемет сделала многое — возможно, даже слишком много. Стоящие же за детством девушки секреты и мотивы влиять могли только на будущее чародейки. А при взгляде в будущее страхи, отвращение или сожаления Морриган вытесняла зависть к размаху замыслов, возможностей и достижений матери. К силе, таланту и способности преобразиться в могучее существо, подобное стоящему перед девушкой. Впрочем, очевидно, для малейшей надежды на подобное достижение чародейке сперва требовалось в полной мере разобраться в материнском заклинании.
Распахнув глаза, Морриган подняла взгляд на терпеливого дракона. Золото напротив расплавленного янтаря. Из вариантов продолжения диалога девушка решила использовать абсурдный, дабы испытать пределы «дружеской беседы»:
— Для цели мне назначенной, или вернее — «навязанной», кровь дракона нужна.
Огромный ящер впервые за диалог, вместо того, чтобы привычно моргнуть, увлажнил глаза полупрозрачным третьим веком, и в голове чародейки раздалось:
— За чем же стало? И текущая в твоих жилах сгодится.
Простой ответ обескуражил Морриган. Вывод был очевиден и логичен. Парадоксально, но слова Зибенкек — «результат послужит и тебе» — внезапно обрели новый смысл. Эти сущности, обитавшие за Завесой, точно знали о чародейке больше той самой.
— Спасибо за... подсказку. Так и поступлю. И узнаю, что из того выйдет. Однако нужно еще защитников преодолеть, что ревностно ожидают, когда беседа конца достигнет.
— Вредить тем не в интересах нашей пары.
— Конечно. Потому кровопролития и сама избежать стремлюсь. Думаю, вполне бы хватило, чтобы дракон самолично те двери отворил. Жест красноречивый. И достаточный, чтобы горячие головы от неуместных порывов сдержать.
После выдержанной паузы невероятный собеседник ответил:
— Сложно судить. Двуногие непостижимо скоротечны и переменчивы. Но звучит так, что от меня потребуются только крохи времени, коим в достатке обладаю. Почему бы и нет...
Дракон без спешки поднял голову и, столь же размеренно переставляя лапы, развернулся по направлению к группе людей. Среди тех свободно разгуливали неуверенность и страх, а единственным непоколебимым островком в толпе оставался все тот же воин. Мужчина пристально следил только за одной Морриган, едва ли не полностью игнорируя присутствие огромного хищника. Ящер же плавно двинулся к дверям. Движения дракона выглядели неторопливыми, но Морриган едва успевала за ним, сдерживаясь от бега, и видела: зверь мог бы двигаться быстрее.
Как и ожидалось, стоило, возвышающейся над людьми, смертоносной стене плоти приблизиться, как смесь из животных инстинктов и свежих религиозных концепций одержала верх над долгом и разумом. Стражи храма в одинаковых одеждах разбежались, как капли масла по воде. Последним отступил воин, хрипло обронив в сторону девушки:
— Вижу, договариваться ты не собиралась...
Морриган бросила ответ без промедления, не дав оппоненту и шанса закончить фразу:
— А ты, догадываюсь, меня в живых не хотел оставить. Жди. Любой исход тебя, пожалуй, удовлетворит.
Не отрывая внимательного взгляда от расположившихся вокруг воина двуногих, дракон наклонил голову и «слегка» толкнул носом створку массивных врат. Та приоткрылась с резким скрипом петель и метала, скребущего о камень, породив в скальной чаше странное, угнетающее эхо. Дракон бросил на нее последний взгляд и отвернулся. Не раздумывая, Морриган ринулась в темноту...
* * *
Камень под ногами был холодным и влажным. Сотня ступеней вниз в кромешной тьме — и вот она здесь. Дверь. Дубовые, древние створки, но странно нетронуты временем. Морриган толкнула одну — открылась беззвучно, в отличие от скрипучих врат наверху. Голубоватый свет магических ламп ударил по глазам. Расположенные на каждой из четырех колонн квадратного помещения, те представляли собой две медные части в форме распустившихся бутонов, без видимых следов времени, меж которыми находилось по две стеклянные колбы, одна в другой, и в центре — стержень, по цвету: свинец, равномерно усыпанный десяткоми голубых «светлячков», излучающих свет. С трудом, но можно было разглядеть — каждый светлячок являлся замысловатой руной. Помещение было аскетичным — лишь гладкие каменные стены. Морриган узнавала стиль древней Империи — эти помещения вырезались магией прямо в скале, без участия человеческих рук. Иначе подобной геометрической безукоризненности инструментами и несовершенными руками смертных не достичь. Из узких рукотворных щелей в полу под среднюю монету торчали десятки стрел, и на каждой чудесно сохранилось нежное оперение из перьев. Вероятно, те формировали некий рисунок, но Морриган стрелы показались распределенными безо всякого смысла. Стоило сделать два шага в направлении других дверей, ведущих дальше, как из-за дальней колонны справа, без единого звука, вышел человек. Удивительно, ведь облачение того состояло из полного доспеха без знаков отличия, кажущегося серебряным, а значит — из редкого сильверита, с украшениями в форме цветов. Отсутствующее забрало шлема демонстрировало смуглое лицо темноволосого мужчины и короткую бороду. Вероятно, уроженец далекого севера, быть может, самого Тевинтера. В руках у рыцаря покоился ветхий толстый том, который тот захлопнул, казалось, за минуту до появления гостьи, и никаких признаков оружия на поясе или за спиной. В его темно-карих глазах горел неподдельный интерес. Глубокий, приятный слуху мужской голос возвестил: — Наконец-то. Новый искатель. Новая стрела, летящая к цели. После долгого перерыва те стали вылетать одна за одной, а моя доля смиренно приветствовать каждого и не роптать. Но, прежде чем дальние двери гостеприимно откроются, мне, огласить следует вопрос. — Тебе следует?! Морриган прислушалась к тому, как фраза отражается от стен в пустом каменном мешке. Контраст с собеседником не мог не броситься в глаза. Прищурившись, чародейка вернулась к разговору с незнакомцем: — Раз это твое обязательство... Но созданию из-за Завесы, чем бы то ни прикидывалось, намерений не имею отвечать. — Я... — Полагаю, виновно отсутствие должной практики. Ограниченные фанатики и «избранные» весьма скромного ума внимательностью к деталям не славятся. Звук шагов, металла звон, эхо. Вроде мелочи, но... Игнорируя нахмурившееся существо, притворяющееся человеком, девушка уверенно толкнула следующие двери. Вслед уходящей Морриган призрак рыцаря бросил: — Дщерь Флемет. От такого семени иного плода и ждать не стоило... Морриган резко обернулась наполовину, сверкнув глазами, и бросила через плечо, вроде к тому вовсе и не обращаясь: — Коль всезнанием намерение бахвалятся есть, и малая ошибка глупость обнажает. «Вера» значит, кем-то или по собственной воле здесь на бессчетное количество восходов заперта. Могущество, мудрости лишенное. Поставив точку, чародейка вошла в следующую залу. На этот раз помещение было выполнено в форме овала, достаточно просторное, чтобы содержать по четыре мраморных изваяния в человеческий рост вдоль обеих стен: справа и слева. Среди восьми статуй три изображали женщин, остальные — мужчин. Разное облачение, разный статус, разные эмоции на каменных лицах. И вновь те же светильники, на этот раз чуть свисающие на цепях с потолка над каждой из скульптур. Позади, от дверей, вновь донесся голос духа: — Здесь взвесят и оценят понимание событий, что вымостили путь Невесты. Либо тех окажется в достатке, либо ты сумеешь превозмочь каждого вставшего на пути, либо сгинешь без следа, обратившись в пыль. Даже не оборачиваясь, девушка бросила в ответ: — Они меня в пыль обратят, но не ты? — Страж защищает, испытания ищущему направляет Храм. Вернув взор к дверям на противоположенной оконечности залы, чародейка сделала осторожный шаг вперед, затем другой и следом третий. Сделав пять шагов, Морриган достигла первого ряда статуй. И будто ждали только этого — от каждой отделился полупрозрачный призрак. Будто выхолощенный представлениями обывателей образ неприкаянных душ некогда живых, за мгновение до того спавших в статуях самих себя. Эффект был сильным — Морриган почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В то же время от матери девушка знала: истинный путь мертвых лежит вглубь Тени, и задержать тех по эту сторону Завесы известному Морриган хотя бы понаслышке колдовству было не под силу. А потому чародейка справедливо предположила: та имеет дело с очередной подделкой, созданной продолжать представление ради неизвестной абстрактной цели. Справа стояла фигура женщины, достигшей возраста заката. Угадывалась копна пшеничных волос с легкой примесью седины, и простое платье, имевшее незнакомые мотивы из бледно-синих полос на льняной ткани. Губы призрака разомкнулись, и голос, наполненный тоской, но лишенный эха, произнес: — Отголосок царства теней и шепот о том, чему еще предстоит случиться. Спутник намерений, свободный за ночной пеленой, но испуганно сбегающий с первым светом. Морриган презрительно хмыкнула, но мгновенно взяла себя в руки, стирая с лица все эмоции. Без спешки выдохнув, та четко произнесла: — Сон. Дух, или некое, более примитивное создание Тени, склонило голову и растворилось, как не было. Вместе с тем, женщина слева, по возрасту на середине жизненного пути и в схожем одеянии, вымолвила на распев: — Любой мельчайший жаворонок без труда становится создателем подобного, в то время как не каждому мужу это по плечу. На этот раз чародейка не выдала ни единой эмоции, погрузившись в размышления. Непроизвольно на мгновение коснувшись кончиками пальцев полных губ, девушка прищурилась и осторожно вымолвила: — Пение... Мелодия? Создание склонило голову и исчезло в точности, как первое. Покачав головой с выражением легкого недоверия к происходящему, «ищущая» добавила следом: — Главная головоломка, полагаю, с Андрасте происходящее связать... Пусть эти люди на жизненном пути «Святой» некогда нечто и значили, хоть мне-то все едино, но как детские загадки путь тех или саму женщину характеризовать могут?.. Впрочем, к чему вопросы в пустоту. Следующей парой оказались обритый налысо эльф с чистым лицом, испещренным морщинами, в толстой потрескавшейся на солнце кожаной броне старомодного покроя, а кроме того — смуглая женщина, увидевшая десятка три зим, с туго стянутыми на затылке волосами и в богатом одеянии благородной дамы старой Империи. Первый из текущей пары холодным ровным голосом произнес: — Ни гостем, ни нарушителем покоя не буду в том месте, которому принадлежу так, как то принадлежит мне. В этот раз девушка с легкостью и, без сомнений, отпустила с губ ответ: — Родной дом. Эльф исчез, лишь в последний миг прикрыв глаза. А женщина немедля произнесла, пусть и мелодичным голосом, но доверху наполненным высокомерным превосходством: — Око за око. Кровь за кровь. Расплата неизбежна. — Месть или... Возмездие? Женщина презрительно вскинула подбородок и исчезла, отвернувшись в последний миг. Настала очередь третьей пары «духов». Слева возник мужчина, судя по седой бороде: проживший много зим. Лик воина частично скрыло забрало богато украшенного резьбой шлема. Странный на вкус северян и даже ферелденцев доспех напомнил Морриган о броне, характерной для вождей авварских племен. Место справа занял мужчина не меньших зим, избавившийся полностью от волос на лице и голове. Одет, второй незнакомец, оказался в скромные мешковатые одежды из грубой ткани, наводящие на мысли о бродячем бедняке. Престарелый воин открыл рот первым, вымолвив без единой эмоции: — Яд, дух разъедающий. Жестокое отраженье страсти. Часто берет начало от любви, но, разрастаясь с той бок о бок, душит ту, красоту чувств уродством подменяя. Морриган нахмурилась, удивленная контрастом смысла слов с тем, как те оказались произнесены. Весь короткий монолог выделялся в сравнении с уже услышанным, словно фигура воина даже и не пыталась походить на образ жившего некогда персонажа. Впрочем, и сама «загадка» заставила девушку нахмурить лоб, так как, с точки зрения той, толковаться могла по-разному. Решившись, чародейка ответила: — Ревность? Воин исчез, не отреагировав на ответ. А следом справа, — с некоторой торжественностью в голосе заговорил другой мужчина: — Кости самой земли тянутся к небесам, словно невеста, укутанная в белое, к мужу. Непроизвольно фыркнув, Морриган ответила с ходу, не сдерживая в интонациях издевки: — Горы. Бедняк почтительно склонил голову и отступил к статуе, сливаясь с камнем. Последняя пара отличалась друг от друга столь же разительно, как предшествующая. Справа на этот раз оказался высокий, смуглый, черноволосый северянин в расцвете сил, облаченный в богатые одеяния, наводящие на мысли о древнем высокопоставленном магистре Тевинтера. А слева — широкоплечий южанин, в лице которого нечто напоминало о Ферелдене, облаченный в одежды простого человека, но с клинком в ножнах у пояса. Тевинтерец заговорил первым, глубоким голосом скорее возвестив, нежели произнеся: — Хоть меч его сломан, оно стоит на стороне истинных королей, чураясь тиранов. В этот раз Морриган было открыла рот для нового стремительного ответа, но вскоре сомкнула тот, так не издав и звука. На лбу Морриган залегла глубокая складка, губы сжались в тонкую линию. Чародейка перебирала в уме различные варианты, но определиться с тем, что же здесь подразумевалось, не могла. Ни образ этого персонажа, ни манера речи не давали подсказку об ожидаемом ответе. В отличие от предыдущих простых загадок, здесь важны были и слова, и контекст. Что, по мнению тевинтерского магистра, отличало бы истинного правителя, от тирана? Морриган готова была назвать ум или мудрость, однако, речь явно шла не о рядовом представителе элиты старой Империи. И если уж на то пошло, не о типичном представителе современного Тевинтера. По мнению чародейки, связь представленного персонажа с Андрасте обязана была существовать. Причем не просто в качестве убийцы или мучителя, иначе место тому вряд ли б тут нашлось, но скорее в роли последователя. Морриган знала: в нынешнем Тевинтере существовала собственная Церковь, а андрастианство, как религиозное течение, давно возобладало над старыми богами, почитанием драконов и иными культами. Мысленно ругая себя, что Лелиана наверняка знала бы ответ, Морриган сделала предположение: «магистр» ожидал слова, типичные для верующего в «Песнь света». — Милосердие. Коснувшись указательным пальцем правой руки центра лба и едва склонив голову, очередной персонаж этого представления исчез. Остался последний, что без промедлений произнес суровым тоном: — Никто того не видел, но каждый временами испытал. Вновь и вновь тот возвращается, не делая различий и никогда не пропадая навсегда. Возникая из пустоты, тот способен ставить на колени сильнейшие армии и целые народы. — Он, а не она... Армии и народы... Но каждого касается. Голод? Фигура мужчины уважительно склонила голову и исчезла. Резко повернувшись к призрачному рыцарю в дверном проеме, Морриган бросила ледяным тоном: — На этом все? Или вновь «необязательная» часть? С напускным равнодушием страж этого места ответил: — И да, и нет. Но, полагаю, возможность поговорить с матерью ты бы не оценила по достоинству. — С матерью ли? Или с очередным фантомом, из мутного источника полуправды? Никак не реагируя на ядовитый выпад, существо молча указало на следующую пару дверей. Распахнув те, Морриган уперлась взглядом в массивную квадратную колонну, расположенную прямо перед дверным проемом. Будто специально некто пресек открытый вид на следующее помещение от входа до выхода. Медленно обходя колонну, она вскоре увидела остальную часть пустого квадратного зала, едва освещенного висящими на стенах светильниками. Посреди стояла одинокая фигура, она сама, следящая в ответ внимательным взглядом золотистых глаз. Морриган застыла, ее взгляд скользил по знакомым чертам, но словно отказывался их узнавать. От спины к затылку поползло леденящее прикосновение ночного кошмара, из хватки которого чародейка вырвалась не без труда. В голову девушки будто раскаленный клинок вонзилась мысль: «это сон?!». И следом стремительное воплощение заклятья, обернутое в выкрик: — Эде те! Лицо двойника исказило удивление, боль и злость, но прежде чем копия смогла чем-либо ответить, не тратя времени даже на вдох, Морриган едва слышно повторила: — Эде те... Холодный пот выступил на лбу, слабость сковала тело, а в висках пульсировала боль. Слишком много маны потеряно за короткий срок. Но копия и вовсе рухнула на колени, едва поддерживая подрагивающее тело в горизонтальном положении. Было видно: двойника сейчас стошнит, маны подделка за раз потеряла куда больше. Смахнув рукой со лба раздражающие капли пота, Морриган решительно двинулась вперед. Пусть походка девушки выглядела нетвердой, та компенсировала это стремительностью шага. Остановившись над собственной фигурой на коленях, чародейка наткнулась на пару горящих золотом глаз, поддернутых пеленой боли. Без жалости и промедления Морриган обхватила шею двойника в захват и, сжав, что есть сил, начала душить... Хрипы, будто из собственного горла, лопающиеся пузыри слюны, отчаянные судороги и ногти, вонзающиеся в плоть до крови. Но чародейка нашла в себе в достатке злобы, чтобы превозмочь чужие потуги вырваться, и со странным затухающим торжеством бросить на каменный пол уже бесчувственное тело. Еще мгновение назад живое, а теперь — лишь холодный труп. Плюнув на камень и опершись на колени, Морриган выдохнула устало: — Теперь ясно, куда все эти знатоки андрастианства девались... В чьей больной фантазии только подобная проверка родилась? Переведя взгляд на стража, выступившего из-за массивной колонны у входа в зал, чародейка продолжила себе под нос: — Или предводительница армий, старую Империю теснивших, вовсе не милосердной неженкой была, как Церковь с той поры убедить пыталась?.. Забавно, коли так. Как и пределы могущества... Храма. Выпрямив спину, девушка двинулась к следующим дубовым створкам, за которыми открылся вид на круглую залу, преимущественно лишенную пола. Тот был, но на глубине ямы, в полутора десятках шагов ниже. В тусклом освещении ламп, расположенных по кругу зала на уровне глаз, трудно было разглядеть внизу нечто определенное, кроме каменной поверхности. Узкая полоска пола из крупных монолитных блоков опоясывала залу справа и слева вдоль стены только до середины, не оставляя надежд допрыгнуть до противоположенного края. Зато по центру через пустоту был переброшен узкий мост. С виду тот странным образом состоял из тех же монолитных блоков, будто подвешенных в пустоте вовсе без опоры. Присев у самого начала переправы и приглядевшись, Морриган обнаружила: мост походил на тонкую иллюзию, нет-нет, но взгляд различал сквозь ту стену ямы и даже пол внизу. — Уставшие, если не едва живые, смельчаки безропотно вперед шагнут, чтобы через пару ударов сердца здесь путь окончить. Ловко... И беспощадно. Обернувшись к вновь стоящему неподалеку позади, в дверном проеме, стражу, девушка спросила: — Интересно, какой идеал эта ловушка пытается выявить? Хитрый и умелый воин, в каждой мелочи подвох предвидящий? Или мудрый и могучий маг, заклятья способный разгадать, а затем путь себе силой проложить? Только подобные достойны праха «Невесты Создателя» коснуться? Лилиане расскажу, шутка надолго запомнится. Пусть только догадка, но под этим комплексом природная жила лириума, не так ли? Потому выбор на это место пал? Существо нахмурилось, но в ответ все-таки кивнуло. Движение вызвало у девушки ухмылку. Чародейка поймала создание на мелочной попытке дать неопределенный ответ, пользуясь ошибкой вопрошающего, и между тем, не вымолвить ни капли лжи. Черта, характеризующая принципиального духа «веры». Прочтя в открытых эмоциях собеседницы собственный промах, дух поморщился и произнес: — Да. Под нами древняя и богатая жила лириума, идущая из глубин и чудом избежавшая внимания каменного племени в далеком прошлом. На застывшем сиянии от той и держатся все здешние заклятья. Свет, тепло, и не только... Тебе следует сосредоточиться на препятствии, а не на разговорах. Морриган кивнула, доставая из-за пояса последний лириумный состав. Опрокинув зелье в рот и сдержав рвотные позывы, девушка позволила себе немного отдышаться и под удивленным взором стража начала снимать облачение, аккуратно связывая вещи в узелок. Когда девушка осталась стоять перед иллюзорной переправой нагой, та, тихо шипя сквозь зубы, напоила магию трансформации маной. Трансформация прошла быстро — этот процесс стал для нее почти обыденным, как для воина вновь содрать коросту со старой плохо заживающей раны. Ближе к концу, в который раз осознание происходящего обдало девушку пробирающим до костей холодом. Но, отбросив беспокойство, Морриган подхватила одной из рук узелок одежд, с помощью остальных начав уверенно перебираться по круговой стене к противоположенному выходу из зала. Все то время, пока когти на руках омерзительно скрипели о камень, цепляясь за мельчайшие зазоры, взгляд стража прожигал спину девушки. Не оборачиваясь, чародейке трудно было определить, что же в этом взгляде преобладает: враждебность или удивление... Оказавшись спустя четверть часа на противоположенной стороне, Морриган распахнула двери, так ни на миг к духу и не обернувшись. Вместо очередной залы, высеченной в камне, девушку ждал длинный темный коридор без освещения. Экономя остатки маны, она сохранила трансформированное тело и шагнула в темноту. Протянув верхнюю пару рук в стороны, та едва касалась когтями стен, чтобы убедиться — это только темнота и коридор, без подвоха. Быстрее, чем девушка опасалась, та наткнулась на очередные дубовые створки, толкнув которые Морриган проникла в новую овальную залу. В отличие от предшествующих помещений, ту наполнял не ровный бледный свет необычных магических светильников, а танцующие блики от трескучего живого пламени. То широкой полосой делило помещение надвое, дотягиваясь танцующими языками в текущий рост девушки. Внимательный взгляд на пол обнаруживал, что пламя ничто не подпитывает, и то возникает из воздуха в трех пальцах над каменным полом. По ту сторону стены огня виднелось начало широкой у основания лестницы, сходящейся к скромной платформе у противоположенной оконечности залы, просматриваемой сквозь марево жара над огнем. Там нетрудно было разглядеть одинокую массивную урну без украшений, будто отлитую из золота. Начало ступеней охраняли два изваяния, разглядеть которые с этой стороны не представлялось возможным, но Морриган готова была биться об заклад: это большие хищные кошки или схожие с теми звери. Без видимого вреда и без предупреждения справа у стены из пламени вышел страж этого места, как дух себя косноязычно титуловал. Окинув текущую форму Морриган странно отрешенным взглядом, поддельный рыцарь вымолвил: — Не предполагал, что принципы, положенные в основу этого места, окажутся попраны. Да при том, что ни единого правила, кои поклялся блюсти, не будет нарушено. То, что вижу — отвратительно. В моих силах выказать презрение, но не воспрепятствовать тебе, безумный плод слияния смертной плоти и не ведающего конца и края олицетворения низменной жажды. Пусть Храм решит твою судьбу. Пламя — последнее испытание, отделяющее смиренных и чистых, от прочих. Морриган до жути широко улыбнулась, оголив бессчетные узкие зубы, напоминавшие острые иглы: — Пафос-с. И аллегория с-с пламенем — хорош-ша. В нем же магис-стры Андрас-сте и с-спалили? А заодно и с-старую Империю... Ирония в том, что творения «мрачного» Тевинтера и с-сотни с-сотен зим с-спус-стя вс-сем с-справно с-служат, о с-создателях напоминая. Пос-смотри, в это мес-сто с-столько с-сил и вложено. С-столько выдумки и вдохновения... И только крохи помнят. Забвение. Так, Империя вас-с и одолела. В умах маленьких людей она с-с величием и вечнос-стью с-сплелас-сь. Кто об угнетении, рабс-стве, нас-силии и с-смерти помнит? Ждете, когда дос-стойный это мес-стно миру возвратит, и пламя глупой веры разожжет. Но архитекторы этой задумки, войну, которой на веру плевать, не могли предвидеть. Не могли предс-ставить, как принципы и идеи с-стражей до неузнаваемос-сти ис-сказят. Не с-сумели вообразить, что с-спос-собов без с-счета ис-спытания преодолеть. Оставив кулек с одеждой при входе в зал, Морриган уверенно развернулась к ближайшей стене и приступила к осторожному восхождению, дабы оказаться по ту сторону огненной преграды, обойдя ту сверху. Страж после минутного молчания с откровенным подозрением произнес: — В тебе нет веры. Зачем тогда пришла? Чего ищешь? Истинная суть Храма для тебя столь мало значит и содержит столь немного смысла... Не слишком отвлекаясь на разглагольствования духа и внимательно выбирая, куда переместить ногу или одну из рук, девушка ответила тому чуть рассеяно: — Вера не редко с-слепого с-следования требует, рис-ск небывалый, но у вс-сего с-своя цена. Таков и ты, дух «веры». Потому иные варианты тебе не видны. С-сокровищ-ще и тем может интерес-сным показаться, в ком веры ни на грош-ш. Больше дух не изрек ни одного слова, хмуро наблюдая, как странное создание, пародия на человека, подобно пауку перебралось по стене едва ли не на потолок, чтобы затем довольно ловко приземлиться по ту строну пламенной преграды. Подозрительно обойдя двух огромных хищных кошек, вышедших из-под резца искусного скульптора чересчур живыми, Морриган преодолела десяток ступеней и оказалась перед урной в половину человеческого роста, действительно исполненной снизу доверху из чистейшего золота. Безупречно отполированная поверхность искажала и без того чудовищный облик Морриган. Увиденное, по мнению девушки, сильно расходилось с распространившимися представлениями о скромности и умеренности андрастианства. Быть может, первоначальная основа веры из милосердия и надежды не предполагала такого самоограничения и аскетизма... Или некто, укрывший здесь прах «Невесты», не видел в качестве последнего пристанища для той менее ценного сосуда. Хотя у Морриган была и иная догадка: золото оказалось единственным известным тем материалом, что превозмогает время, не меняясь, как бы переменчивы не оказались условия. Позади раздался напряженный голос стража: — Испытанному Храмом, помимо обретенных знаний, дозволено взять щепоть праха, чтобы навсегда забрать с собой частичку, напрямую связанную с началом нашей веры. Однако... Неуверенный к концу фразы, дух смолк, оставив Морриган в одиночестве, нарушаемом только размеренным треском пламени за спиной. Морриган оскалилась, оказавшись перед нелегким выбором. Той не нравилось, как колебался страж, все ближе подходя к границе, за которой начиналась открытая враждебность. В то же время вернуться к человеческому облику — значит использовать оставшиеся крохи маны и рискнуть столкнуться с могучим духом нагишом. Но и так, как есть, девушка оставалась без собственных заклятий, только с когтями и при зубах. Сделав выбор, чародейка подцепила когтем крышку урны, медленно опустив ту рядом на пол. Объема этого сосуда хватило бы для останков десятерых, не меньше, потому девушку встретила темнота и пустота. Горсть пепла на дне урны требовала погрузить руку в темноту почти по локоть. Впрочем, ничто не заставило бы Морриган поверить, будто чьи-то посмертные останки служили проводником для безвозмездных чудес. А потому и надобности в тех девушка не видела. Решив не испытывать судьбу, чародейка подступилась к истинной цели своего прихода: резким движением когтя вскрыв кожу на одной из рук, та позволила густой, вязкой жидкости, напоминавшей кровь, скатиться из открытой раны в золотой сосуд. Одна капля, за той, другая... Позади раздался окрик, дрожащий от сдерживаемой ярости: — Что ты творишь?! Обернувшись, но не убрав руки, Морриган увидела стоящего у пламенной стены, но по эту сторону, стража. Неизменный старый том в правой руке сменил длинный клинок, на отполированном лезвии которого танцевало отражение огненных языков, будто заполнявших тот изнутри и отражавших настрой духа «веры». Лицо стража исказилось от омерзения и ярости, будто он увидел нечто невыразимо мерзкое. Она не ответила. Вторая капля. Третья. Искаженное создание продолжило терпеливо ждать развязки. Ровно так, как если б, спрыгнув со скалы, теперь, уже в полете, ждала: что произойдет, когда встретится с землей. Уловив эту молчаливую решимость в позе или, до краев наполнив собственную чашу терпения, дух двинулся к девушке, поднимаясь по ступеням. Тот тоже счел ненужным произносить новые слова. Морриган видела во взгляде стража обещание жестокого возмездия за осквернение святыни, которую некогда тот согласился охранять, наверняка впечатленный чистотой и безграничностью веры последователей Андрасте. И все же его неудержимый шаг прервался на полпути. Страж остановился, излучая искреннее и чистое недоумение, на время смывшее без остатка прочие эмоции. Ее аналитический ум сразу отметил эту особенность существ «Тени». Даже могучие, всегда стремясь к единственному, неспособны совмещать в себе много человеческих эмоций за раз. Часто они без полутонов переключаются между яркими проявлениями одного к другому. Но, неизменно, возвращаются к воплощению личной цели и естества. На невысказанный вопрос духа ответил третий голос из-за плеча Морриган, лишенный пола, но полный сдерживаемого удовлетворения: — В той мере, в который ты владел этим местом, теперь, то принадлежит нам. Обернувшись, Морриган увидела за урной фигуру Зибенкек — словно вылепленную из глянцевитой крови, как в том полусне. Ее руки лежали на урне. Лишь приглядевшись, можно было заметить тонкие кровавые нити, соединяющие сосуд с ее пальцами. Крови Морриган... А над урной притом висела, на взгляд — уже ставшая частью этого места, неподвижная матово-черная сфера. Упругая, но трогать ее не хотелось — она излучала знакомое, леденящее душу отвращение... — Ты волен оставаться во внешней части Храма, но нам понятно, тебя удерживала здесь именно урна. И, разумеется, лириум внизу. Ты мог виртуозно вводить себя в заблуждение относительно содержимого этого сосуда, как и те, что принесли тот сюда. Ты ведь олицетворение «веры», а не «истины». Но правда в том, что магистры никогда не получали в руки только и исключительно одну предводительницу Юга. Просто... прочие, в сравнении и с высоты времен, показались ничтожными и неуместными. Будто собственной кончиной умаляли агонию «единственной». Когда магистры устроили то аутодафе, в огне корчились десятки пленников — все сгорели заживо. И после, когда плачущие небеса смешали общий пепел с грязью, пришедшие туда никак не смогли бы отыскать прах «Невесты». В урне лишь грязь и пепел — вряд ли там есть что-то от самой Андрасте. Только слепая вера превращала урну в нечто большее, чем вещь. Страж Храма сделал медленный шаг назад, одновременно опустившись на одну ступеньку вниз. Его лицо скривилось от омерзения: — Ты... Ты впустила ЭТО в святилище?! Зибенкек прервали начавшую зарождаться тираду короткой фразой: — Уходи или оставайся. Но эта отповедь нужна только тебе. Зерна гнева падут на бесплодную почву. Переведя взгляд на урну, страж прерывисто выдохнул, выражение того резко сменилось печалью и страданием: — Вы не поймете... Смертные нуждаются в вере, в идеале, в высокой цели... Здесь не сдержалась, вклинилась в разговор Морриган: — Может так, может и нет. Куда чащ-ще оправдание нужней, чем путь. Ещ-ще чащ-ще с-спос-соб другими управлять. А ты лицемер, ведь веру цениш-шь, как абс-стракт. Подобного тебе разок вс-стречала. Но тот с-себя занял более дос-стойным занятием. Как по мне, детей от одержимос-сти с-спас-сение, вот это ближе к идеалу андрас-стианс-ства. Хотя, лириумной жилы там не было. Страж замер, его пустой взгляд буравил Морриган. Казалось, он даже перестал дышать. А затем, стоило моргнуть, тот исчез. Зибенкек же равнодушно подвели черту: — Нельзя отрицать твой талант наживать врагов...* * *
Морриган пришлось подождать не меньше часа, вернувшись на противоположную от огненной преграды сторону, приняв привычную человеческую форму и облачившись в одежду. Только тогда, исчезнувшие без предупреждения Зибенкек, вновь объявились: — К некоторым прилипчиво «везение». Или говорят: «на твоей стороне удача»? — С чего бы? — Посуди сама. Не думаешь же, что каждый шаг, приведший тебя в это мгновение, в наших силах подстроить? Кто бы предположить мог, что это бледное чешуйчатое подобие великих предков внезапно воспылает благодарностью к названной матери одинокой ведьмы и будет безропотно отвечать на вопрос за вопросом? И в результате даст подсказку, как срезать путь... Или что духа облик твой столь обескуражит, что тот никак не помешает преодолеть этот путь до самого конца? Но, вижу по глазам, и этот список чудес неполон. Чародейка, сама не понимая, от раздражения или усталости, провела кончиками пальцев по лбу. На языке у той вертелись десятки едких вопросов, пускай ответы на те уже стали известны. Потому, проглотив ненужные слова, девушка коротко уточнила: — Сделка в силе? — Конечно. — Условие выполнено? — Не вполне. Надежды, что в точности выполнишь сказанное, было немного. Однако раз мы здесь и сейчас, стоит объяснить. Для нас важнее превратить кадавра, созданного основателями Церкви, а затем использованного с хитроумием, присущим твоей матери, в ценную фигуру. И из этого момента цель остается достижимой. Прислонившись к холодной каменной стене, Морриган скользнула взглядом по странному изваянию, напоминающему застывший восковой слепок забытого божества. Скептически покачав головой, чародейка процедила: — Культ превратить в силу, чтобы... что? И кому тот... Нет. Это глупо... — Сопротивление — естественно. Но зачем мне убеждать тебя? Ты сама, как всегда, разложишь все по полочкам... и придешь к нужному выводу. Не пройдет и часа. А затем, даже сопротивляясь собственным порывам, избежать соблазна стать во главе толпы фанатиков, смотрящих тебе в рот с готовностью отдать жизнь, не сможешь. Власть. Собственное отражение в чужих глазах. Возможность. Сжатые до предела губы Морриган побелели, но та даже не была уверена, способна ли поймать взгляд создания, похожего на восковую статую, будто смотрящую вдаль. Гнев бушевал в ней, но разум холодно признавал правоту — Зибенкек прекрасно знали: к каким слабостям следует направлять аргументы. Они играли на ее амбициях, как на струнах — и она ненавидела себя за то, что мелодия действовала. Тем временем «статуя» продолжила: — Что до цели... Это очевидно. — Хотите добавить новую силу к той, что уже собирается против Мора? Зибенкек в такт вопросу щелкнули пальцами: — Отлично. Да. Флемет, вероятно, хотела добиться желаемого иначе. Используя хитроумные планы, та полагалась на лидеров из расположенных вокруг Недремлющего моря государств. Незримо помогая и неуловимо подталкивая к цели, эта роковая дама стремилась к тому, что б именно люди крепко стояли на ногах. Не другие виды. И что б смотрели как можно дальше за горизонт собственной ограниченности и короткой жизни. Исключением стали Драконы, коих та пестовала и защищала испокон веков. Но даже те превращались в разменную монету, если речь заходила о первоначальной цели. Мы действуем иначе. Обычно. Без спешки, как трудолюбивый фермер. Только сеем и собираем урожай. На сдаче сотни карт всегда получишь старший козырь. Сейчас оба подхода неуместны. Вместо достойных лидеров — повсюду разобщенность и паранойя, а для слепого перебора не осталось времени. — Подход матери продуктивным кажется. Но, не мне судить. Да и по результатам стоит это делать... Однако... Разве вы не с каждым так способны «разговаривать»? Разве, вместо ожидания, не с каждым так разумно поступать? — Первый наш разговор состоялся из-за Искателя, тот — незаурядный инструмент, пусть и не исключительный. И благодаря чужим усилиям Завеса в той крепости уже ослабла. Впрочем, даже так, ты свидетельница уплаченной цены. Здесь ты сотворила нечто, схоже истончившее Завесу. Остальное: свидетельство нашего интереса. Но главное, роль «бога» нас мало привлекает. В прошлом хватало тех, кто заигрывал с подобным, не было и одного, кто бы в итоге не заигрался. Судьба каждого окончилась печально. Глубоко вдохнув, дабы сдержать темперамент, Морриган вымолвила: — Это очень интересно, но далеко от первоначальной сделки. — Заблуждаешься. Каждое сказанное слово... — Нет, нет и нет. Прекрасно понимаю, по собственной воле в сердце урагана оказалась. Как и при первом разговоре приманкой дразните, дальше и дальше от привычных берегов уводя. И не в моей власти требовать. Зато вполне могу и отказаться. Моя жизнь пока мне принадлежит. Вы же свой прорыв в Завесе уже получили. Это чего-то стоит и... Зибенкек подняли руку, прерывая поток слов чародейки. Легким движением указав на черную сферу над урной, те произнесли: — Это здесь ровно для того, чтобы страж Храма в ответ на твой поступок тебя же и не прикончил. Чтобы не дать пройти никому другому, тратятся силы. Для подобных нам, не сеющих хаос без причины, это обуза. Впрочем, сказанное не подразумевает доказательств, требуя только веры. Хорошо, будем продвигаться понемногу. Ты желала пакт... Морриган резко перебила, пылко возражая: — Не только, и не столько. Если ответы получу, это силу из пакта проистекающую перевесит. — Да, как и при первом разговоре, ценность знаний превозносишь выше силы. И вопросов у тебя — не счесть. Как о прошлом. Так и о мелочах, вроде того — как тот дух существовать смог по эту сторону Завесы. Или, как создал твоего двойника. Конечно, благодаря лириуму и этой урне, ставшей для духа... якорем. Потому тот так легко «ушел». Но суть в том, что пакт — слишком опасная связь даже для нас. Ты его не получишь. Громко хлопнув ладонью по камню, будто пытаясь его раздавить, Морриган выдохнула: — Вы... Но, почему? — Мы не хотим быть связанными с подобной. Не в каждое место стоит двери открывать. Жаловаться можешь на обман, но не станешь. Соглашение было рискованным от начала до конца. Однако некоторые ответы дадим. При условии, что ты, как и сказал Искатель, добровольно набросишь на себя наш поводок. — Некоторые?.. — Поделимся тем, что нашим планам не навредит. Выдержав короткую паузу, Морриган прищурилась и уточнила: — Все к тому сводится, что я ценный инструмент? — Конечно. Пока дочь оставалась в руках Флемет, из-за необходимости прямого конфликта с той — ценность этого дитя была ничтожна. И даже будучи свободной, пусть и подпорченной, ты мало походила на привлекательный приз. Время и расстояния в этом мире неизменно играют ключевую роль. Как уже известно, молоток оказался точно над гвоздем. И уже неважно, откуда тут оказался молот, кто выковал тот гвоздь, главное — открывшейся путь. Не ведаю, для чего в точности готовила Флемет дочь. Задумки той нам понятны ровно настолько, сколько могли за той издали наблюдать. Но здесь, сейчас, с некоторой помощью при уже проделанной работе, ты заполнишь пустоту в сердцах этих людей. Вера тех издревле строилась вокруг образа смертной девы, избранной «Создателем», и гораздо позднее благодаря ловкой подмене оказалась связана с образом дракона. Не смогла бы сделать лучше, но тем не менее вышло не идеально. Возникли молчаливые вопросы, заблуждения, внутренние трения. Сейчас ты доказать способна, что прошла проверку Храма, взывая к основам веры этих людей. Дать можешь тем в качестве опоры символ — урну. Уже показала, что драконы признают тебя. Ты нить, что стянет прорехи в ткани. Осталось слегка подтолкнуть и сойдет лавина. А если не упустить момент, события развернутся еще и весьма вовремя. — Войско Церкви? — Да. Политические игры и те пути, что окажутся открыты для поиска новых сил, оставлю на вас с Искателем. Нам же важно, что другие, занятые собственной игрой за Завесой на той же стороне, увидят в тебе не досадную помеху, а нечто с содержанием. С учетом ситуации и фактов это подтолкнет многих, если не большинство, к объединению против единого врага. Один вовремя забитый гвоздь... Губы Морриган дрогнули, будто она пыталась выбрать между яростью и холодным расчетом. В конце концов, она лишь кивнула, словно соглашаясь с неизбежным: — ...как первый камень, с горы сброшенный. Что в тот роковой день случилось, когда меня с матерью разделило? Зибенкек молчали дольше обычного, прежде чем открыли рот: — Нечто... Непредвиденное. Возможно... То оказался другой камень, который столкнули с вершины в том месте, где никто подобного не ожидал. И мы непроизвольно сыграли в этом ключевую роль... как инструмент. Случайные события. Но связанные, как оказалось, в общую цепь, были подобны стреле, незримо набирающей бег и направленной в сердце Флемет. Та потратила эоны, дабы правильно обрести плоть в этом мире, и теперь древнего игрока отбросило назад столь глубоко... Поиски этой особы за Завесой потребуют сил, непропорциональных пользе, которую та могла бы нам принести. А без помощи древний сородич затерялся, будто навсегда. — Сородич? — Наш исток берет начало у одного берега. Но русла рек разошлись так далеко, что объединяют нас только жалкие обрывки воспоминаний, еще не канувших в забвение. — Значит, некто хотел мою мать убить? — Устранить препятствие. Призом была дочь. Более того об этом не расскажем ничего. Морриган поморщилась, преодолевая раздражение, и, хладнокровно приняв подобный ответ, переключилась на другую тему: — Пусть так. Но как я спаслась? — На этот вопрос у нас вовсе ответа нет. — Чудесно... В чем же задумка матери, относительно меня? — Хитрый вопрос. Предположения — как тени на стене пещеры. Но если уж очень хочется... Флемет видела главную угрозу для мира, если драконово племя окажется истреблено. И потому искала путь не только сохранить тех, но и изобретала способ привить людям талант крылатых, что делает драконов исключительными. Морриган подалась вперед, и ее голос стал тише, почти шепотом: — Какой? — Талант одним собственным существованием укреплять «Завесу». Вероятно, дочь стала для Флемет очередной ступенькой к цели. — И вы ранее это ироничным посчитали? Почему? — Храмовники. — У них тот же дар? — Именно. И проявился тот безо всякого участия Флемет. Долгий путь одновременно оправдал себя и... привел в никуда. Нам сложно представить, что бы испытали, случись столкнуться на собственном пути с таким же тупиком, вынуждающим переоценить пройденный путь и каждую принесенную жертву. — Что, в точности теперь нам сделать? — Хороший способ сказать «да», не произнеся самого слова. Мы внедрим «шепот Создателя» в сознание каждого, вовлеченного в ритуалы с использованием крови, что здесь чудным образом расцвели. Это уже огромный вклад. Помимо этого, дадим пару подсказок, достаточных, дабы достойно сыграть роль избранной. Затем останется только не сглупить и увести новоявленный отряд обратно к Искателю. Твоя задача создать и возглавить силу, дабы та не осталась бесполезной или непредсказуемой. Дальнейшее зависит от твоей свободной воли. — Вид сделаю, что последние слова не как издевка прозвучали. Если мать все здесь так устроила, что б люди в собственном заблуждении о драконах заботились, откуда кровавые ритуалы? — Вера этого осколка адрастианства содержала в себе идею чудесных свойств праха «Невесты Создателя». Неразрывная связь. Флемет воспользовалась угасанием веры через столько поколений и даровала чудо. Драконы вызывают не только ужас, но, при должном руководстве или возрасте, и восхищение внушают. А идея возрождения будоражит умы смертных, чей срок так краток, с самого истока. И вот — живое воплощение веры. Но если чудеса мертвеца содержались в прахе, что теперь станет тем проводником? Кровь дракона. Или... любая кровь. Драконы же воспользовались выдумкой людей, помечая кровью тех, кто верно служит, чтобы различать «бескрылых» по собственному запаху. Это открыло путь для нас, и наших даров, обернув выдумку в настоящие чудеса там, где нам виделась польза. Морриган сжала кулаки, опустив глаза: — Ловко... — Зависть? — Быть может. Где искать новые ответы о себе? Каменное лицо Зибенкек вдруг ожило — губы искривились в ухмылке, словно у кота, увидевшего мышку: — Дабы без нашего участия замкнуть круг, тебе попасть нужно в Эонар.
