CELEBRATES ARE NO MATTER

      Отложив хирургические инструменты на передвижной столик, Доктор вздохнул. Операция длилась недолго, но волнение и отчего-то громко стучащее сердце слегка утомили мужчину. Раньше не случалось, чтобы он переживал насчет того, как пройдет операция, успешно ли, выживет ли пациент. Нет, Дотторе никогда ничего не ставил на «авось», но ему, по большому счету, не было никакого дела до жизни его подопытных. Однако сейчас… все было несколько иначе.       — Мы закончили? — один из клонов взглянул на него исподлобья усталым взглядом. На его лице была медицинская маска, из-за чего было не видно рта. — Я бы хотел отдохнуть.       — Да, — ответил Предвестник, на момент закрывая глаза. Клонило в сон. — Теперь нужно убраться здесь.       Было очень удобно иметь клонов, которые в точности повторяли образ Дотторе из разных периодов его жизни. Всего их было семеро, не считая самого Доктора, и он сам, почему-то, не слишком любил ассоциировать себя с ними. Будто это уже был не он, а другие люди, похожие на него, но другие. Со своей жизнью, своей историей и со своими обязанностями. Предвестник дал им имена, которые, по его мнению, им подходили, однако не все клоны с этим именем по началу мирились. Затем привыкли или просто приняли к сведению то, что по-другому, в любом случае, их называть никто не будет. Дотторе во всем Тейвате был только один.       И сейчас Доктор и его двое ассистентов были в операционной. Амплий, ранняя версия Дотторе, его воплощение личности, когда тот только прибыл в Снежную, был несколько нервозен, взволнован, но так отчаянно предприимчив, стоял около операционного стола, переводя взгляд с одного предмета на другой, пытаясь зачем-то запомнить их расположение в помещении и совершенно не отдавая себе в этом отчета, и Флавий, являвшийся заскучавшим от учебы в Академии Дотторе, сидел на стуле около окна, запрокинув ногу на ногу и покачивая слезшим со ступни сабо, устало подперев голову кулаком, пользовался тем, что на лице его медицинская маска, зевал.       Были еще Рем и Ромул — две версии Дотторе из одинакового периода его жизни в прошлом. Так случайно вышло, что Предвестник создал две идентичные друг другу версии себя, и эти двое пришлись не по нраву остальным копиям. Доктор создавал их для помощи в лаборатории и работы разряда «подай-принеси», поэтому Рем и Ромул были тихими, неволевыми и слабыми клонами, которыми можно было командовать, говорить им все, что угодно, даже самое мерзкое, и те молчали, потому что в их программе не было прописано действия «ответить тем же» или «отомстить». В их программе большими красными буквами значилось «подчиняться».       Креон — Дотторе, работавший когда-то врачом в Порт-Ормосе. Неразговорчивый, внимательный, серьезный трудоголик со своими тараканами в голове. Одет всегда был в однобортный серый жилет с застежкой на четыре пуговицы и серые брюки. Его часто можно было застать в библиотеке, задумчиво стоящего около стеллажа с книгой. Его можно было по праву назвать самым аккуратным клоном — на голове был ровный, четкий пробор, на шее и ушах не было никаких аксессуаров, дабы те не мешали во время работы, при себе всегда были белые медицинские перчатки. Креон был прекрасно обучен всем правилам этикета и старался их всегда соблюдать. И соблюдал, когда был в спокойном настроении. Когда был зол, соблюдал по случаю.       Домнин занимался бумажной волокитой. Самый молодой клон. Дотторе создал его, чтобы Панталоне наконец отстал со своими требованиями по оформлению документов. У Доктора в голове было слишком много мыслей, чтобы придавать значение наставлениям Банкира по всем этим офисным работам, а Домнин — с чистой, так сказать, головой, умело брался за перо и начинал строчить отчеты. Удобно? Удобно. Юный, быстро схватывающий новую информацию, Домнина с собой таскали все остальные клоны, которым нужно было что-то срочно кому-то написать. В итоге бедный писец перестал даже возвращаться в кабинет Дотторе — соорудил себе тубус, в котором носил бумагу, попросил Ульяну смастерить для него небольшую поясную сумку, чтобы класть туда чернильницу, а перо просто закреплял за ухом.       Последней из списка Дотторе была копия, с которой никто предпочитал не контактировать ни при каких обстоятельствах. Если воплощение слова «зло» и существовало, то это был именно он. Эта версия не желала мириться с тем, что ему дали какое-то другое имя, поэтому всегда представлялся как Иль Дотторе. Так как никакого имени за ним не закрепилось, остальные клоны называли его Сетом, Марсом, Фурией или попросту «тем самым», но никто и никогда не называл его «Иль Дотторе». Марс был самой старой копией Дотторе и самой, пожалуй, одаренной в физическом плане. Он мог перемещаться в пространстве, что давало ему огромное преимущество как в повседневной жизни, так и где-то на поле боя, если ему посчастливилось и он там все же оказался. И для него это было действительно счастье — сразиться с кем-то, продемонстрировать свою силу, показать противнику то, что тот стоит на несколько ступень ниже могущественного Марса, а может и вовсе не вступил на лестницу той иерархии, которую выстроил в своем сознании клон. Именно он напал на Самайру, когда та читала документы в папке об амбулаторных пациентах, именно он предложил проводить опыты на живых людях, и именно на нем лежит вина за погибшую семью Шетти. Марс был не сильнее Капитано, но стремился к тому, чтобы превзойти его, однако сам Дотторе знал, что его клону это сделать никогда не удастся. Да и все это, если честно, отлично понимали, но только сказать об этом самому Марсу приравнивалось к самоубийству.       Подслушав разговор Доктора и Самайры в лаборатории, Марс смекнул, что спать девушка не пойдет. А еще из их разговора он понял, что если Бхаттар не нравится Дотторе, то, как минимум, она ему симпатизирует, поэтому пункт о том, что девушку можно убить, из мысленного списка был быстро вычеркнут. Марс не хотел потом умирать от рук собственного создателя. Ему хотелось проследить за подопытной (а для него она была именно подопытной, обычной вещью, объектом, не заслуживающим пристального внимания), узнать, куда она пойдет, что будет делать. И как же он ликовал, когда та пошла не куда-то, а именно в кабинет Дотторе. Спрятавшись за стеллажом, Марс из-за угла наблюдал, как Самайра изучает постер, как дорисовывает стертые буквы, как чуть не роняет на стол чернильницу, и, безумно улыбаясь во все зубы, восхищался происходящим. Но когда девушка достала папку, радость клона сразу исчезла. Да, рыться в папках нехорошо, но конкретно в той папке рыться было еще хуже. Негодование и злость смешались в ядерный коктейль из эмоций и выплеснулись в агрессию. А та, в свою очередь, выплеснулась на девушку, оказавшуюся не в том месте не в то время.       Выключив в лаборатории свет и выйдя в коридор, Дотторе подумал, что было бы неплохо проверить Домнина. Он поручил написать ему доклад о недавно проведенных экспериментах над сумерской розой. Было предположение, что из ее лепестков можно приготовить исцеляющий отвар, но Ромул, попробовав получившееся зелье, сначала побагровел, потом позеленел и по итогу сказал, что пить этот отврат невозможно. Домнин, сделав какие-то пометки на бумаге, пообещал, что к ночи все будет готово. Проходя мимо кабинета Предвестник услышал звуки борьбы. Прислонившись спиной к стене, он начал слушать. Слушал довольно долго, пытаясь понять, что же происходит, но, услышав до боли знакомый смех, от которого кровь стынет в жилах, распахнул дверь. Остановить Марса удалось не сразу — сначала в ход пошли уговоры, однако поняв, что дипломатическим путем конфликт не решить, Дотторе пригрозил клону уничтожением. Тот сразу затих и стыдливо упер глаза в пол, делая вид, что он ничего не натворил такого, и ругать его вовсе не за что.       Иногда Марс издевался надо Ремом и Ромулом ради собственного развлечения. Понимание того, что тем неприятно, только добавляло масло в огонь, а молчание в ответ распаляло этот огонь до вселенских масштабов. Тормозов у Марса действительно не было. Как и у Дотторе в его юные годы.       — Если мы закончили, то, с вашего разрешения, я умываю руки, — Флавий поднялся на ноги, зевнув напоследок. — Операция, я считаю, прошла успешно.       — Тебе б только поспать, — склонив голову вбок, сказал Амплий. — Я готов работать хоть всю ночь, если понадобится.       — Уже четыре утра, — ответил Флавий, взглянув на настенные часы. — Ночь окончена. И тоже прошла успешно, я считаю.       — Считаешь ты плохо, спешу тебе напомнить, — Амплий откатил передвижной столик к раковине.       — Не спеши. Куда спешить? — клон снял перчатки и бросил их в мусорку.       — Всегда есть куда спешить, — строгим голосом ответил Дотторе. — Но Флавий прав. Нам необходим отдых.       — Говоришь ты и снова встанешь в шесть утра, — закивал Флавий, сложив руки на груди.       — Мне не спится.       — Да. Хорошо было бы не спиться при таком режиме дня, — утомившийся Флавий зевнул снова и потянулся. — Ну все, я вас оставлю. Сил моих больше находиться тут нет.       Клон, скрывшись за белой дверью, покинул стерильную зону.       — Режим дня одно, а вот режим ночи — совсем иное, — Амплий поставил руки на талию и оглядел операционную. — Вот гад. Ушел, ничего не убрав.       — Ну, в этом весь Флавий, — пожал плечами Дотторе, выключая большую лампу на потолке. — Я перенесу пациентку на койку, потом вернусь и мы все уберем здесь.       Нельзя было поспорить с Флавием в том, что ночь прошла успешна. Они успели сделать все, что планировали, причем довольно быстро и аккуратно.

***

      Самайра открыла глаза. Луч солнца, отражаясь в зеркале на стене напротив, нещадно бил в глаза, отчего девушке пришлось тут же зажмуриться. Слабость во всем теле не давала пошевелиться, поэтому Бхаттар устало откинула голову на подушку, выдыхая изо рта теплый воздух. Сколько она уже лежит здесь? Что это за место? А главное, что было вчера? «А вчера было очень круто!» — ответил бы ее друг Маду, с которым они вместе учились в Академии. Он постоянно все проблемы со здоровьем сваливал на выпивку. Болит голова? Пила вчера. Не пила? Скрываешь. Иначе от чего еще может болеть голова? Рука болит? Пила, еще и подралась вчера с кем-то. Не пила? Ну…       Бхаттар понимала, что все это — шутка ради шутки, и Маду это понимал, ибо было бы странно, если бы человек, учась на факультете биологии, действительно думал бы, что все хворы только из-за алкоголя. И сейчас Самайре не хватало той компанейской атмосферы Академии, веселого смеха, шума и гама толпы, радостно отдыхающей после трудной учебной недели. Оказывается, всего этого можно лишиться быстро, и, возможно, навсегда. Мысль о том, что девушка и правда уже лишилась этого навсегда невероятно угнетала, приковывала к полу невидимыми кандалами, и каждое действие давалась с таким непосильным трудом, что было тяжело дышать, глаза слезились и слипались, руки дрожали от напряжения, а камень на душу все давил и давил. Камень обреченности. Неужели никто не послал за Самайрой поисковый академический отряд? Неужели тот же Маду, который был с ней в экспедиции, не спохватился ее? Неужели всем все равно?.. На эти и другие вопросы ответов не было, и не от кого было их ждать. «А вдруг они все погибли, когда пошли меня искать? — раздумья, как гром среди ясного неба, колют сердце и мозг, пронзая их тонкими острыми иглами насквозь. — А если Фатуи и правда убили их? Что мне делать? Это же такая вина…» И еще одна непосильная ноша, мешками с песком ложащаяся на хрупкие плечи. Бхаттар готова поспорить, что уже слышит, как трескаются кости ключицы, и как витиеватые трещины идут все дальше к самому костному мозгу. «Маду, собирая рюкзак, хвастался, что он на днях попробовал костный мозг…» — воспоминания подоспели как раз вовремя, холодными ладонями сжимая виски, отчего давление в черепной коробке подскакивало до небес, вызывая в ушах противный писк, заставляя челюсти сжаться и почувствовать, как зубы своими корнями впиваются в красные десна.       — Тук-тук! — легкий стук в дверь, еле слышный скрип петли, чья-то белая туфля. — Я принесла тебе поесть.       Молодая медсестра вошла в комнату, ногой закрывая дверь. Ее мягкая улыбка будто бы придала воздуху свежести. В ее руках был поднос, на котором стояла чашка и тарелка с супом. Девушка порхнула к прикроватной тумбочке, ставя поднос на нее.       — Ну-у, как ты себя чувствуешь? — она подобрала подол медицинского халата и опустилась на койку Самайры. — Господин Дотторе прооперировал тебя превосходно, насчет качества его работы можешь не переживать. Он — профессионал, даже маленького шрамика не останется, — ласковый голос грел изнутри. — Садись, тебе нужно поесть. В больничную еду не добавляют ни сахара, ни соли, ни перца, поэтому она может быть слегка пресной, но это надо просто перетерпеть. Ты здесь ненадолго, уже совсем скоро сможешь ходить, — снова улыбка, но такая искренняя и чистая.       Бхаттар, оперевшись на руки, приняла сидячее положение. Бедро сразу же заныло, но память о вчерашнем дне была словно стерта.       — А-а… как вас зовут? — расфокусированным взглядом Самайра посмотрела на медсестру. Та сложила руки на коленях и покорно ждала, пока девушка поест.       — Мария, — ответила сестра. — Можно на «ты».       — Хорошо. Спасибо, — кивнула Бхаттар. — Меня зовут Самайра.       — Да, я знаю.       — А вы… ты не знаешь, почему меня оперировали?       — Нет, — покачала головой медсестра. — Я знаю только, что у тебя ранение на левом бедре. Нам не оглашают, в связи с чем оно было получено.       Самайра кивнула.       — Понятно, — тихо ответила она и взяла в руки поднос с едой. — Я просто… ничего не помню.       — Это нормально, — Мария погладила девушку по ладони. — Такое бывает. От боли иногда забываешь о том, что было.       — Помню только какое-то голубое свечение, исходившее от моих рук, — задумчиво произнесла Самайра. Подняв голову на Марию, Бхаттар поняла, что она действительно ничего не знает.       — Извини, — качнула головой медсестра. — Я бы сказала тебе, если бы знала что-нибудь.       «Ты лжешь. Ничего бы ты мне не сказала. Сомневаюсь, что вам разрешено разглашать какую-либо информацию», — Самайра взяла ложку в руку и зачерпнула ей бульон. Вкусным он и правда не оказался.       Через какое-то время Мария ушла. Бхаттар не смогла доесть все, порция была слишком большой. И снова Самайра осталась наедине со своими мыслями, и снова они терзали ее душу, ее сердце и ее сознание. Было тяжело. Понимание того, что переживания напрасны, ярким белым экраном высвечивалось перед глазами, ибо девушка не знает точно, что случилось после ее исчезновения. Может, все развернулись и отправились обратно в Сумеру, может, пошли дальше исследовать местность, забыв о Самайре. «Лучше бы они и правда забыли обо мне», — со вздохом подумала она, закрывая лицо руками. Откинувшись на подушку, она почувствовала как ее окутывает легкая дрема, перешедшая затем в крепкий сон.       Самайра мягко ступает по лесной траве, из которой одна за другой взлетают мошки, облетая девушку или врезаясь в нее так случайно, падая ей на кофту, отталкиваясь от ткани и приземляясь снова на гибкие зеленые травинки. Под ногами хрустят ветки и жухлые листья, упавшие с высоких деревьев когда-то давно, оставшиеся покорно лежать на земле, пока яки не пройдут мимо и, может быть, не употребят их в пищу с особым наслаждением и вожделением, а затем продолжат свой путь к водопою — к этой непослушной воде, к этой водной глади, которую от одного берега к другому гоняет легкий теплый ветерок. Именно этот ветерок уносит людские мысли в дальние дали, заставляя идеи и воспоминания путешествовать по всему миру, облетать каждый клочок пустыни, поляны, заглядывать в каждый закоулок шумного города, пролетать мимо зевак на улицах, мимо случайных прохожих, мимо людей, бегущих, опаздывающих на работу. Одна из таких идей, вероятно, прилетела к Самайре и побудила ее пойти на прогулку в лес. Однако лес этот не был ей знаком. Витиеватая тропа вела куда-то вглубь, в чащу, но там было темно. Самайра остановилась, задержала дыхание. Новый порыв ветра задел ее длинную юбку, заставляя ту колыхаться и развиваться, трепал волос девушки. Непослушные прядки вылетали из прически, но Бхаттар не поправляла их — она позволяла природе властвовать над ней, брать все, что она могла от нее взять. Пусть на миг, на минуту, но пусть забирает все! И ветер толкнул Самайру влево — та покачнулась, вгоняя подошву ботинок в рыхлую почву, затем шагнула вперед, куда направляли ее ветреные поток. Она идет все дальше, идет и идет, чуть не поскальзывается на мокром камне, но держит равновесие. Перед ее взором открывается дивное зрелище — огромный водопад, могучий поток воды, тяжелыми каплями падающий вниз, гонимый ветром. И Бхаттар понимает, что вот оно. Ветер. Весь мир в движении, благодаря ветру, именно он шевелит жизнь в наших телах, заставляет ее трепыхаться, а сердце биться. Поток воды уносит все негативное, все страхи и тревоги куда-то вниз, под землю, в ее недра, где выплескивается магма. Возможно, магма и есть все то отрицательное, что уносят ветер и вода от людей? И оно хранится там, ждет своего часа… Или же наоборот, уже ничего не ждет. Может, в один день она обрушится на людей, сжигая все на своем пути, заставляя природу смотреть и плакать горькими слезами, превращая ее саму в пепел, умерщвляя, говоря ей, что она больше не властительница мира бренного, что пришло время нового правителя — магмы. Но природа сильна — она восстанет, как когда-то восстал феникс из огня, так и она восстанет из пепла, и засияет все новыми красками, и расстелится ковер из зеленых листьев, покрывая землю, давая новую жизнь новым созданиям. Самайра смотрит вниз — у самого края озера стоит девушка, сжимая что-то в руке. Она завороженно глядит, как капли воды стремятся вниз и падают в озеро, как круги расходятся по спокойной глади. Но вновь дует ветер с новой силой, и яростные капли начинают бить девушку по лицу, а она стоит, стоит и смотрит, как бушует природа, как разгоняется ветер, как мягкие капли превращаются в маленькие прозрачные камни. И вода в озере поднимается, и окрашивается она в красный по мере того, как камни бьют девушку по телу, оставляя порезы; и Самайра смотрит, как тело девушки покрывается шрамами. Она что-то кричит ей, устремляется к краю утеса, на котором стоит, сжимает руки в кулаки, смотрит на то, как другие водяные капли превращаются в игры, пронзая тело девушки. А та стоит, стоит и ни одной слезинки не проронила, ни одного крика, ни одной просьбы о помощи. Вода окрашивается кровью, и Самайра ничего не в силах поделать. Она не может спасти девушку. Но ведь она тоже хочет жить! Конечно. Конечно хочет. Но и я хочу! Девушку затапливает собственной кровью до головы — и озаряется мир синим светом. Самайра жмурится, настолько ярок тот свет, исходящий из самых глубин озера. А озера кажется бесконечно глубоким.       Самайра открывает глаза. На белой простыни проступило красное пятно. Она откидывает одеяло в сторону. Бинт на бедре полностью красный.