Шесть стадий принятия

Утро выдалось не очень. Впопыхах собиравшийся Чанбин разлил кофе на новую клавиатуру, за которую ещё не отплатил бабушке, выдавшей ему на подарок несколько десятков тысяч вон. Потом подвёл родной сорок девятый автобус, расписание которого Чанбин знал наизусть ещё со времён ючивона, когда мама в шесть утра тащила его маленького на раз в час циркулирующий рейс, чтобы успеть завести в группу и сдать на руки воспитателю. Тот уже малыша и переодевал, и переобувал, и успокаивал, отвлекая от истерики рассказами о каких-то вымышленных странах за окном. Вон, говорил, посмотри, как в окне простор разливается, как бескрайнее небо розовеет на горизонте, а там тоже люди живут, и всякие разные. И рассказывал маленькому плаксе-Чанбину про разных людей, совсем не похожих и занимающихся разными делами (Чанбин-постарше узнал, что это называется профессией), а тот слушал, рот приоткрыв и язык чуть за кромку нижних зубов высунув. Чанбин теперь знал, что так же будет успокаивать своего ребёнка, и что ребёнок этот у него обязательно будет, потому что это оказалось возможным. Чанбин спешил на первый свой приём в специализированный медицинский центр для таких, как он, амбифилов. Природное происхождение его ему самому было не до конца понятно, да даже и исследователи не давали точных объяснений такому явлению. Просто в какой-то момент ради сохранения рода человеческого и восстановления дисбаланса, возникшего в результате уменьшения численности женщин, стали рождаться амбифилы: телесно и душевно больше мужчины, чем женщины, однако имеющие способность к деторождению особи. Амбифилы, как ему сказали, явление не слишком частое, поэтому ему в какой-то степени повезло, что в Корее есть такие центры. Многовековые гонения ослабли, в двадцать первом веке всё-таки живём, но отношение к амбифилам по-прежнему оставалось натянутым. Мода на борьбу за равноправие, борьбу с ущемлением прав меньшинств и толерантность делала своё дело: всё больше людей воспринимало амбифилов не как убогих, а как равных единополым по рождению, — но это не отменяло существования и их ненавистников. Чанбину в свои шестнадцать повезло найти медицинский центр недалеко от дома, в котором работали врачи получше сеульских, но не повезло попасть в старшую школу с процентным соотношением детей благополучных к неблагополучным как в содержании алкоголя в классическом соджу. Не то чтобы над ним издевались, но ощущать полные глубокого отвращения взгляды было не особо приятно, пусть за ними и не следовало никакого вреда. Оказавшись впервые в центре, он даже опешил немного. Во-первых, тут у двери встречали молодые интерны, с дружелюбной улыбкой предлагающие помощь в регистрации и разъясняющие правила заведения, а не визжащие морщинистые женщины с толстенными линзами в очках, увеличивающими глаза до размеров оправы, пытающиеся скорее отвадить пациентов, чем помочь. Во-вторых, радовали глаз покрытые свежей краской стены, уложенная ровными рядами строго в соответствии с рисунком плитка и ослепительная чистота. В-третьих, но не по важности, оказалось несусветно дорогое, качественное оборудование, коим центр обладал. Благо, позволяло хорошее спонсирование людьми первого эшелона: пусть для них это и было лишь возможностью похвастать перед народом благими делами, финансирование их позволяло центру предоставлять клиентам всевозможные услуги. Чанбина всё это безмерно порадовало. Но Чанбин не переставал нервничать. Замечательно, конечно, что амбифилов не умерщвляли более, как в стародавние времена (почти повсеместно они стали зарегистрированным третьим полом и даже в правах урезаны не были, несмотря на консервативные движения против всего, что людям старой закалки кажется природе не соответствующим), но это только факт официальный. Человеческий фактор всё ещё присутствовал: от насмешек до буллинга, и Чанбину, будучи только внешне невозмутимым и грубоватым, боязно было. Врачи ведь тоже люди, и тоже субъективны, и тоже могут, как соседи по площадке, высказаться ехидно, лишний раз его «необычность» подчеркнуть. — Ты чего проход загораживаешь? Завис? Из раздумий Чанбина вывел мелодичный голос сбоку. Он и правда, снова погрузившись в мучившие голову мысли, остановился посреди коридора и уставился на какую-то распечатку на стенде с признаками окончания полового созревания. Первым эструсом это называли врачи, бабушка не комментировала, но, Чанбину стыдно признаться, именно она помогла справиться с его сопровождавшими симптомами и последствиями. Бабушке он вообще многим был обязан, и во многом она стала ему более близкой, чем мать, и только благодаря её усилиям (спешным обзвонам знакомых, попыткам выудить у терапевта направление, поиску информации об особенностях и возможных угрозах, связанных со строением Чанбина) он оказался здесь. Чужая рука опустилась на плечо, ноющее то ли от на днях окончившегося безумия, охватившего тело, то ли от нервного перенапряжения, сжала слегка. Чанбин встрепенулся пойманным цыплёнком, оглянулся. — Извини. Хотел уж было отойти к диванчику у стены, но тёплая ладонь скользнула к локтю и дёрнула на себя. Обернулся. В сознание, забитое тревожными страхами предстоящего приёма, проник новый образ: под локоть его держал такой же тощий паренёк с интересным разрезом глаз. Смотрел, свои глаза эти широко распахнув, прямо таращился, и руку не отпускал. — Ты первый раз тут? — приятный голос, и такой нескрытой заботой пронизанный, что сердце сжимается. — Да, — немногословен Чанбин. Привык, что много говорить не надо — не интересуется никто, — и отвернуться поспешил, к диванчику всё-таки двинулся. А незнакомец, руку хоть и выпустил, за Чанбином последовал. Движениями плавными, точёный как мраморный Аполлон, хоть вида и вымученного изрядно, с выделяющимися скулами и тонким носом. Странный. Чанбину ещё двадцать минут назначенного времени ждать, а он, видно, и не торопится особо. Присел рядом и всё таращится. — Сколько тебе? — спрашивает, прищурясь слегка. — Я не распространяюсь, особенно сторонним людям, — Чанбину показалось, что прозвучало грубовато, и потому он добавил, — ты ведь даже не представился. — А, да, извини, Ли Минхо. Мне семнадцать лет, я здесь наблюдаюсь уже четвёртый год и качеством обслуживания, знаешь, вполне доволен. Теперь расскажи о себе, — и глазищи ещё шире распахнул. А Чанбину этим глазищам довериться хотелось. *** Чанбин тогда всё и выдал. Потом, с высоты возраста солидного, думал, конечно, что только дурак выложит о себе всё до последнего первому встречному, но ни секунды не жалел, что дураком когда-то был доверчивым. Минхо оказался на год старше, такой же амбифил, только без особенностей и сложностей, в отличие от Чанбина. У Чанбина же сложностей — хоть отбавляй. Его первый эструс наступил довольно поздно по сравнению с другими ему подобными. С этим у него был связан ряд не самых приятных воспоминаний. Во-первых, позднее созревание грозило проблемами с репродуктивной функцией: сама задача эструса состояла в возможности оплодотворения. Во-вторых, когда в пятнадцать на общей медицинской комиссии от школы Чанбина осмотрел уролог, то не преминул указать на несостоятельность его перед остальными ребятами («И так не такой, как надо, так ещё и не раскрывается цветочек» прозвучало обидно, и не единожды — со стороны услышавших одноклассников, а подростки могут быть очень жестокими). В-третьих, первый эструс его оттого и получился самым болезненным, что был поздним, неожиданным и неловким. Чанбин пытался понять, какие женские приблуды окажутся эффективнее, страдал, подвывая, от режущих болей, стыда за мокрое бельё, отвратительный запах и организованное неосознанно «гнездо» из всех пригодных тряпок и одежонок. Чанбин чувствовал себя неправильным, и больше всего ему ненавистно было положение обузы для домочадцев, а потом и для бабушки, к которой он сбежал, чтобы меньше беспокойства родителям и сестре доставлять. Странные ощущения, животные желания организма и до слез обидные слова отца, что в мыслях крутились на репите, преследовали даже дольше положенных двух недель: почти месяц Чанбин существовал, окруженный свербящим запахом и скручивающей тяжестью внизу. Только оправившись, он поспешил записаться в клинику, лучшую из многих, которую бабушка через связи родителей нашла среди ближайших. Приперся туда почти без опоздания, в регистратуре всю волокиту прошел и, найдя кабинет нужный, задумался слегка. Ну, а дальше… Его покорил Ли Минхо. Он поражал своей противоречивостью: с лёгкостью отбросив формальности, ехидно подначивал; и тут же забывал будто об этом, как кот ластиться начинал, милашничал, подбадривая. Как курица-наседка, заприметившая бесхозное, никому не нужное яйцо, забирала его под свое крыло, так и Минхо стал Чанбину кем-то вроде наставника. Выудил из него всё, что его интересовало, а Чанбин и сам не заметил, как всё выложил подчистую. Минхо тут же принялся ему рассказывать всё, что успел узнать сам. Он-то эструс переживал уже не раз, хоть и не всегда ему удавалось перенести его без сложностей. Чанбину лестно было такое внимание со стороны, а ещё ему, почти забывшему, что такое дружеские беседы, так тепло и уютно душой стало рядом с Минхо, что он и сопротивляться забыл его настойчивости. Когда подошло время и из приоткрывшейся двери прозвучало «следующий», Чанбин, тот самый следующий, судя по времени, подорвался с места, пошатнулся. Глубоко вдохнул-выдохнул, струхнув. — У меня приём в соседнем кабинете через десять минут, — Минхо его за руку схватил, не дав убежать так сразу. — Подождёшь, если раньше освободишься? Чанбин опешил немного, не понял сначала, мыслями уже о другом. — Тогда с тебя кофе, — брякнул и в кабинет влетел. И не увидел сдержанной довольной улыбки в ответ. *** — Да мне бы хоть школу закончить, какой там университет, — рукой махнул. Говорили они о всяком. С темы о дуалах они давно уже соскочили, хотя невозможно все аспекты сразу обсудить; речь зашла об учёбе, семье, планах на будущее. У Чанбина планов на будущее, в общем-то, не то чтобы много было: учёбу он забросил, увидя, что внимание родителей участием в олимпиадах не привлечь, на кандидата наук никогда сам не метил, гением мысли себя не мнил и таил только на задворках души мечту о работе в музыкальной стезе. Родители прочили Чанбину юридическое, и, думалось ему, так они хотели его значимость поднять, показать, мол наш ребёнок тоже ничего и в чём-то даже лучше. Они, старой закалки, не могли смириться с тем, что их дитя — «средний пол», и вечно чего-то от него ждали, чёрт бы их побрал. А он вечно оказывался недостаточно хорош. — Ну, времени у тебя ещё — хоть жопой жуй, успеется и решить, и передумать, — с громким чвоканьем потягивая через трубочку молочный коктейль, пожал плечами Минхо. Проблемы Чанбина ему, казалось, представлялись совсем мелочными и житейскими, и тому снова хотелось в кокон свернуться. Подумаешь, хилый и загнанный, подумаешь, морально скатиться готов был, хотя уподобляться подросткам сериальным в показушной «депрессии» совсем не хотелось. Ничего особенного в нём не было, и «многие так живут, переживёшь» слышать он не был готов. Не от Минхо. — Я бы тебе посоветовал собой заняться. Когда сам себе нравиться будешь, тогда и другие тебя примут. А, может, и не задумаются даже, что ты чем-то другой. Свело желудок. И вроде такое говорят по классике даже в мелодрамах, что он с бабушкой иногда цеплял во время вечеров перед TV-шной коробкой, от Минхо ему слова эти услышались по-другому. Чанбина обычно никто не поддерживал. Родители его не то чтобы не любили, просто для них ударом стала его «особенность» — консерваторы чёртовы — и они старались на расстоянии от него держаться: откупались редкими подарками, после побега к бабушке — некоторыми суммами на содержание, принимали и в то же время не принимали его. Дедушка был человеком неплохим, но неэмоциональным, потому в воспитании и жизни Чанбина участия принимал мало. Бабушка (чудеснейшая женщина, которой и рюмку соджу хапнуть, и вышить крестиком узорчатые скатерти — всё одно) стала его отдушиной, но тоже пониманием не блистала. Она Чанбина крепко любила, но не имела понятия о его вкусах, на собрания в школу ходить не желала, а о планах на будущее даже не спрашивала. Она просто была, была рядом и поддерживала, но очень по-родственному, очень издалека, на самом деле. А сейчас Минхо, значения этому особого не придавая, небрежными словами Чанбина поддерживал. Рассматривал его косую стрижку, голову вбок наклоня и рукой щёку подпирая, попивал остатки былой роскоши коктейля и говорил простые, очевидные вещи. Чанбина это задело. Чанбину это не понравилось. Любое покушение на его зрелость вроде разбрасывания советами ему казалось вызовом, а за вызовом обычно следовал бой, целая война, хлёсткими словами не оканчивающаяся. Нахмурив брови, взгляд исподлобья брошенный тут же скосил в окно, готовый к очередной перепалке. И прерван был безжалостно. — Я тут в зал хотел начать ходить, полезно будет. Ты далеко живёшь? *** — Этот ублюдок‐чёртов‐Ким Сынмин меня трахнул. И мне понравилось. И даже не смей о высоких чувствах, это слишком низко для тебя, Бинни. Минхо выпалил как на духу. А Чанбин не знал, как и реагировать. Все его отношения на Хвасе начинались и заканчивались: и то, по чистой случайности. Минхо, взявшись за его «перевоспитание», начал таскать его по залам, расписывал прелести полезного питания, вызванивал на прогулки раз-два в неделю. Однажды, соблазнившись на («Ты же не ешь будто ничего, тебе такое жрать — твой желудок потом тебя сам сожрёт») полуфабрикатные бургеры из вагончика в парке, они шли и обсуждали всё на свете. Опять по-своему: Чанбин трепался о музыке, Минхо грезил танцами. А потом отправил Чанбина догонять прошедшую мимо девушку, потому как тот сдуру: «Красивая, я б ей… песню написал,» — ляпнул. А потом, как бывает: колесо обозрения завертелось, мороженое, цветы с клумбы в ближайшей зелёной зоне, первый поцелуй. Хваса для Чанбина была особенной: её не отвратила его «неполноценность», каковой считали его физическое строение почти все окружающие; ей он посвящал небольшие наброски, которые когда-нибудь обещал закончить и вывести в топ чарта; с ней он понял, что девушки привлекают его не так сильно, как парни. И всё, баста. Больше ни с кем он не пробовал. Сопливо-романтично хранил верность принципу «только по любви», но любви такой ещё не встретил. А тут Минхо. И чёртов-Ким Сынмин, мать его. Они квартиру вместе снимали: Минхо хотелось убежать от проблем с деньгами, Сынмину — от всесторонне опекающих родственничков. Чанбин знал об их истории всё: от знакомства на проклятой лавочке до непонятных намёков, перекрёстным огнём зажигающих внутренности, приводящих в недоумение. Минхо к Сынмину прикипел, со своим «мамашным» инстинктом взял под крыло и отпускать не думал — не к кому и незачем; Минхо Сынмина, можно сказать, по-своему любил. А Сынмин с первого взгляда Чанбину показался тем, кто способен разбить чьё-то сердце. И новость о переходе их с Минхо отношений в горизонтальную плоскость Чанбина не очень радовала: теперь ему было, за чьё сердце бояться. Чанбин от подлокотника дивана оторвался, опёрся на колени и смотрел внимательно на Минхо, через стол в пуфе развалившегося нервно. А Минхо психовал. — И не осуждай меня, мне нужно было, у меня эструс приближался, болезненный после растяжения, — психовал и оправдывался зачем-то, будто Чанбину было дело, с кем он спит и в какой позиции. Минхо был таким и никаким больше. Серьёзным и истеричным, дотошно заботливым и ленивым слегка, имеющим принципы и какого-то дружка с прошлой подработки по пятницам. И сейчас его увещевания звучали так, будто он не перед Чанбином вовсе оправдывался. Так и было. Минхо оправдывался перед собой. — И нет в этом ничего страшного. Просто секс на раз или два, мы же друзья и совсем не сложно иногда помочь друг другу даже в таком плане, — Минхо сдулся и уже бурчал, Чанбину понятно было, что делать. Бывает так в жизни, что не хочется признавать свою слабость не то что перед близкими людьми — даже перед самим собой. Когда стремишься быть сильным, когда гребёшь из последних сил против течения и осознаёшь, что силы теряешь, а КПД — всё ещё ноль; когда твоя слабость становится преградой… Тебе от всего вокруг тошно, но от себя ещё хуже, и отвратительно обидно. Минхо не мог признать, что оказался слаб перед Сынмином, внимания ему уделявшим, но не много, романтикой пренебрегавшим, чужими чувствами не задетым. Чанбину показалось, что его ещё что-то мучает, но сказать он не решился. Не струсил, а отстранился немного и на другое переключиться решил, а Чанбину в чужое нутро лезть — что котёнка уличного заточкой вскрывать. Неловко, боязно… Руку протянуть, по плечу хлопнуть — несложно. Сложнее слова подобрать верные. — Бро, ты с этим точно разберёшься, как всегда разбираешься, я уверен. Просто… не обессудь, но я совсем не вижу причины напрягаться, пока ничего ещё не случилось. Он же не спидозный, в конце концов! Да ведь?.. Подобрал. Минхо голову назад запрокинул, вдохнул тяжело и толчком лёгкие опустошил, в потолок секунд на десять глаза вперя. А потом голову поднял, на Чанбина посмотрел взглядом насмешливым, хмыкнул. — Конечно, нет, я ведь уже всё про него знаю. Предусмотрительно было пожить с ним и изучить все его болезни, прежде чем пускать в себя его член, а? Чанбину радостно было. Минхо был тем, кто вытащил его из состояния «я никто-ничто-и-не-собираюсь-двигаться-дальше»; тем, кто взрастил в недолюбленном, забытом ребёнке самооценку уровня среднестатистического человека (а, может, даже перестарался — и чуть выше), кто помог преобразить тщедушное угловатое тело в секс-машину, бицепсы на ножках, о которых вздыхали немногочисленные, но верные поклонники восходящей рэп-звезды. Минхо для Чанбина иной раз — и папа, и мама, и бабушка; всегда — лучший друг без преувеличений. Минхо, по его словам, не напряжно было, а Чанбину необходимо. Но сам Чанбин боялся оказаться недостаточно хорошим другом. Минхо сломать сложно, а поддержать — ещё сложнее; его умом не понять, нутром до конца не прочувствовать, а помочь — легче не пытаться. И в секунды, когда Чанбину удавалось Минхо от проблем насущных отвлечь, чтоб подуспокоился и не выгорел, тепло было осознавать, что хотя бы мелочью такой в состоянии отплатить. — А теперь: ты, кажется, в клуб меня звал? Баттлы-фристайлы эти твои… — переваливаясь с боку на бок неваляшкой, Минхо выбрался из пуфа, ворчливо мешая слова осмысленные с ругательствами на того-кого-лучше-не-называть. — Давай, порази меня снова, ты же недавно свежий трек дропнул? — Ты даже названия не помнишь, что ли? Я тебе его ещё сырым кидал, Лино-я-я… *** Если забыть о проблемах окружающих, у Чанбина и своих было достаточно. Его тяга к музыке и старательность были вознаграждены: его заметили, ему дали шанс, ему позволили записать пробный трек на неплохой студии. Чанбин, тогда по настоянию родителей на юридическом всё-таки числившийся, этот шанс ухватил, но едва не проебал: угадать несложно, из-за чего. Мало какая компания согласилась бы взять дуала: слишком много лишнего внимания уделяют этому в обществе, слишком неоднозначной могла быть реакция фанатов, если это вскроется. Однако Чанбин и не собирался открываться. Сценический образ для него — что-то необузданное, самостоятельное, дикое слегка, и не всегда обязательно соответствует действительности. Оттого его рэп никак нельзя было соотнести с его характером: кто бы поверил, что мягкотелый добряк будет писать в таком стиле да такими словами? Ему больших трудов стоило доказать продюсеру, что его природа не представляет опасности для бренда компании, но возможности для полноценного продвижения ему не дали — треки публиковались для привлечения аудитории, но Чанбин оставался серым кардиналом все поля игры. Такова была плата за то, что он отличался от других, и плевать все хотели, будь он в сотни раз талантливее самых раскрученных артистов лейбла. Первые полгода им крутили, как куклой. Трек новый готов? А когда будет? Может, из черновиков что доработаешь? У нас тут рекламная кампания перед приближающимся релизом планируется, надо бы что-то из твоего, ну, знаешь, мощного такого, чтобы ух, чтобы вау (чтобы, послушав трек твой, безумные фанатики кинулись на новый релиз, как мухи на свежие экскременты, и подняли рейтинг прослушиваниями). И плевать, что на фоне его «на разогрев» трека релиз стороной обойдут: уже не то, уже не так. И скатятся оценки, и спадёт мимолётная популярность продвигаемой группы, и доход в геометрической прогрессии погрозит испариться. Первые полгода — плевать, дальше уже — невозможно, недопустимо, опасно. А потом озарение накатило — плевать уже на то, что между ног там у тебя, давай контракт и дополнительное соглашение о неразглашении некоторых… пунктов личной жизни. Чанбин и верил, и не верил: нереальным казалось, что вот она, цель, близка как никогда, успей ухватиться и уже не упадёшь, не отстанешь. Но долго думать не приходилось, и назавтра на бумагах под «Со Чанбин» свежей пастой блестела его подпись. Минхо отреагировал неоднозначно. Да, место свободного исполнителя в неплохой, набирающей рост компании не каждому достанется, и шансы для реализации Чанбину открывались в ней всевозможные, но и потянет это место не каждый. Минхо вот у Чанбина спрашивал: «А ты потянешь? В тряпки замотанным ходить, сумасшедших фанатов и антифанатов бояться, личную жизнь скрывать, график соблюдать такой, что на лишнее поспать-посрать-потрахаться времени нет, да и сил тоже? Ты, которого раньше в зал не затащить было, который жить не может на нормальной пище без говна полуфабрикатного, калории считать и массу держать потянешь? Вывезешь?» И в ответ только «вывезу» спокойное получал — вот насколько Чанбин готов был глотку и жопу рвать ради места в индустрии. А Минхо боялся, что не вывезет. И в следующие полгода контролировать Чанбина пытался. «Жрал утром? А если узнаю, что врёшь?» — всегда заканчивалось — «Не мамкай, ты обещал.» Чанбин старался. Ему нравилось, ему дышать без музыки нечем было, ему на любое мелкое шоу для продвижения тащиться в радость было. И ценить себя тогда он пока не умел. *** «Пожалуйста, быстрее, а-ах, а-а-а-ах ты ублюдок, я же сказал не трогать.» Судя по голосовому сообщению, друг Сынмина, о котором Минхо отзывался не иначе как «осёл лососегубый», «башка без винтиков» и того же типа ласковыми обращениями, добрался до места встречи всё же раньше Чанбина. Он, в общем-то, не особо расстроился — так же, как и не желал идти на эту встречу. Но уже больше получаса он трясся в автобусе, ругая себя за жадность (мы же экономим, мы же не ездим на такси, чёрта с два он ещё хоть раз решится на общественный транспорт в час пик) и неосмотрительность — какая-то размалёванная девчонка странно на него косилась и поглядывала в телефон. Либо узнала, либо настолько заёбанным он выглядел, что по виду зомби или угашенного наркомана напоминал. Да, неделька выдалась непростой. Бар, в котором они договорились встретиться, располагал всеми удобствами: днём был пристанищем одиноких офисных клерков и предлагал бизнес-ланчи по скидке, к вечеру становился похож на клуб — но находился он в районе побогаче, чем тот, где обитал Чанбин, и добираться до него оказалось сущей морокой. Чанбин не опаздывал, но предполагал, что все уже собрались. Все — это Минхо, Сынмин и его дружок. Сынмина Чанбин знал: пару раз они пересекались, когда Чанбин заглядывал к Минхо на квартиру, — Сынмин, благо, всегда спешно ретировался в свою комнату после скупого приветствия и пары вежливых вопросов. Минхо и Сынмин жили вместе полгода как, невозможно было не знать о его существовании и многих других мелочах, жалобы на которые приходилось выслушивать (ах, эти бесячие привычки Сынмина в быту: от перекладывания вещей с места на место до тухнущих в холодильнике недоеденных обедов). А тут они ещё и спать начали. Ну, вместе. Отношениями это назвать было сложно, но то, что между склоками и обидами они традиционно (хотя, скорее «не-») мирились в постели. И не только. Чёрт, этого Чанбин знать не хотел, но, понятное дело, между ругательствами Минхо такие подробности иногда выдавал. Минхо сказал, что Чанбину обязательно нужно быть, что Сынмин настоял, и не объяснял причин. Минхо «там будет это чучело длинное» бурчал, и Чанбин не мог его бросить. Вот и ехал. Свидание у них, что ли? Добрался Чанбин спустя двадцать минут, успел проклясть всех и вся и из ругани целый куплет составить. Крик души облёк в слова, в заметки черканул, чтобы воспользоваться однажды (или никогда не воспользоваться: у него таких записей — страниц шестнадцать ворда). Внешний облик мигающего огнями здания оценить не успел — влетел скорее, попутно куртку стягивая, глазами ища макушку знакомую. За столиком в углу отметил смутно напоминающие Минхо очертания, но его вдруг чужая спина закрыла. Ну, больше двигаться некуда. — Я тебе баклажан по самые гланды засуну, — прошипел Минхо, над столом склонившись, чтобы не привлекать внимание сидящих по соседству пар. Чанбин не удивился: Минхо в раздражении мог так сказануть, что в его адекватности приходилось сомневаться. Худая спина сидящего напротив Минхо юноши согнулась, повторяя положение Минхо зеркально, яркий шёлк широкой рубахи повторил линии позвоночника, острые плечи вздрогнули от смешка. — Ты тоже любитель что-нибудь в рот засунуть, как оказалось, Минхо-хён, — хихикнули в ответ. И, заметя рядом с незнакомцем стриженную «под боба» (да, Чанбин оперировал шутками Минхо и мог себе это позволить за неимением других слов) голову Сынмина, понял, что рядом — и есть тот самый «лососегубый». Хван Хёнджин, кажется?