Лира

      — Этого следовало ожидать, — сказала Гермиона севшим голосом. — Конечно; теперь им незачем скрываться.       Она бросила короткий взгляд на Рона, ища поддержки — напряжение, исходящее от неё, было практически осязаемо. Рон, кажется, ничего и не заметил; он продолжал упорно пялиться на слизеринский стол, не двигаясь, и, кажется, даже не моргая. Слизеринский стол, седьмое место, если считать от стола преподавателей, между Дафной Гринграсс и Теодором Ноттом. Все взгляды Большого зала были направлены прямо туда, несмотря на то, что Дамблдор благородно пытался привлечь внимание своей приветственной речью.       — Школьный смотритель мистер Филч просил меня напомнить вам в четыреста шестьдесят второй, как он уверяет, раз, что вам запрещено колдовать на переменах в школьных коридорах, — его голос, как обычно, звучал бодро, однако Гарри казалось, что за бодростью скрывается что-то ещё. Может быть, напряжение, как у Гермионы? — Кроме того, в этом году в нашей школе произошли некоторые изменения в преподавательском составе…       Он сделал всё, чтобы появление новой слизеринки прошло как можно более тихо, специально не заостряя на нём внимания; будто ничего и не произошло. Она просто вдруг оказалась среди пятикурсников, в такой же, как у остальных девочек, чёрной факультетской мантии, и с зелёно-серебристым галстуком, завязанным на воротнике обыкновенной белой рубашки, заняла место между Дафной Гринграсс и Теодором Ноттом, старательно внимая словам директора — единственная из всех, она подыгрывала ему, пытаясь сделать вид, будто всё в порядке.       Если она или Дамблдор (хотя Гарри и сомневался) питали иллюзии о том, что у них получится пустить пыль в глаза остальным — что ж, это явно было глупо с их стороны. Фамилия Лестрейндж производила фурор в обществе даже четырнадцать лет спустя. Даже если не произносилась вслух. Даже если Лестрейндж молчала, а её руки мирно лежали на столе. Даже если она мало была похожа на свою мать.       Гарри обернулся к Невиллу, сидящему по правую руку от него, и по его шее сами собой побежали мурашки. Невилл был белее полотна. Он так же, как и Рон, замер на своём месте, вперившись в неё взглядом, но если в глазах Рона можно было прочесть эмоции, его отношение ко всему происходящему — ненависть, гнев, смятение — глаза Невилла не выражали вообще ничего.       Потом Гарри посмотрел на неё, а она — на него.       Можно было ожидать, что она самодовольно усмехнётся, потому что им обоим было известно действительное положение дел и то, в чью пользу складывается текущая ситуация на поле магической Британии. Усмехнётся, смерит его издевательским взглядом с приподнятой бровью, язвительно прошепчет оскорбление одними губами — сделает что-нибудь, что сделал бы Драко Малфой. Но она так ничего не сделала. Она просто несколько секунд смотрела на него с абсолютным равнодушием в глазах, без следа заинтересованности — в любом из смыслов — а потом сама отвела взгляд.       Гарри рассматривал её лицо, пытаясь понять, что в нём может так сильно пугать; тем более, что она (хотя, может быть, Гарри казалось) действительно почти не походила на Беллатрикс. Гарри видел Беллатрикс только дважды, первый раз — в воспоминаниях Дамблдора, второй — на обшарпанном семейном гобелене Блэков в доме Сириуса, однако этого хватило, чтобы у него возникло стойкое впечатление о ней. Беллатрикс врезалась в память, как сумасшедшая фанатичка, трясущаяся в неконтролируемой лихорадке; у неё были безумные глаза, чёрные и бездонные, расширившиеся, будто она увидела что-то, что невероятно её поразило; её кожа была болезненно белой, и огромные глаза горели, выделяясь на их фоне яркими пятнами. Её дочь не переняла почти не одной её целой черты, кроме, разве что, острых, как бритвы, скул — даже её чёрные глаза тенили хищным кошачьим янтарным; цветом глаз отца и дяди. И она была спокойной, что казалось почти невозможным: словно обыкновенная чистокровная девочка из аристократической семьи.       Взгляд Гарри скользнул вниз и задержался на её запястьях. Манжеты рубашки плотно обтягивали их, застегнутые на две пуговицы, отсекая любую возможность непреднамеренно увидеть её руки; они не расстегнулись бы, если бы она ненароком зацепилась за выступающие щепки, если бы кто-то — Дафна или Теодор, — задели её случайным движением, если бы кто-то дёрнул её за рукав, пытаясь привлечь внимание. Если верить Сириусу, Гермионе и Дамблдору, у неё не было никакого шанса в конце концов, не стать Пожирательницей Смерти — Беллатрикс и Рудольфус принудили бы её к этому в любом случае. Но сейчас ей было пятнадцать, как и ему. Когда Гарри изъявил ярое желание вступить в Орден, он получил решительный отказ. Был ли Волдеморт так же принципиален?       — Министерство всячески демонстрирует, что теперь будет контролировать дела Хогвартса, — услышал Гарри тихий голос Гермионы. — Раз так, как ей могли позволить поступить? Там продолжают настаивать на том, что Сами-Знаете-Кто по-прежнему мёртв; появление Лестрейндж здесь — всё равно, что публичное признание в обратном.       — Один раз её мамочка с папочкой уже купили министерство, — мрачно пробормотал Рон.       Гарри пытался сосредоточиться на Дамблдоре, который как раз начал представлять каргу из министерства — Долорес Амбридж, новый преподаватель Защиты от Тёмных искусств. Но Рон и Гермиона, продолжающие тихо ругаться по поводу новой Лестрейндж, навязчиво маячили совсем рядом, заставляя его потерпеть крах. Он едва уловил момент, когда Амбридж ловко перехватила у директора инициативу оратора, и принялась толкать собственную, слащаво-пафосную речь. Гарри был настолько рассеян, что едва мог выцепить — откуда бы то ни было — хоть одно целое слово. Обрывки речи Амбридж и клочки спора Рона и Гермионы соединялись в его голове в одну большую нелепицу. «Ваши милые личики», «обвинялись в убийстве бесчисленного количества маглов и маглорождённых», «бесценное наследие предков», «взятки наверняка стоили им сотен тысяч галлеонов», «прогресс только ради прогресса», «заслуживает пожизненного заключения в Азкабане».       Когда речь Амбридж уже подходила к логическому завершению, Гарри снова украдкой покосился на неё. Он заметил, что она тоже не слушает новую преподавательницу, хотя её внимательный взгляд и был направлен на Амбридж. Потом он заметил, что Дафна слегка наклонилась к её уху, чтобы что-то спросить. Гарри прочитал по губам — она назвала её по имени.       Лира. *       Лира.       Гарри провёл пальцем в том месте, где золотистые ниточки, тянущиеся от имен Беллатрикс и Рудольфуса Лестрейнджей, причудливо переплетались между собой, образуя новую ветвь. Лира Каллидора Лестрейндж — её версия, вытканная на ярко-зелёном полотне — смотрела с гобелена с лёгкой надменностью, чуть приподняв чёрную бровь.       — Я не знал, что у них есть дочь.       Сириус смотрел на Лиру с неприязнью и лёгкой долей печали.       — Они не особенно-то подходят под образ классической любящей семейной пары, — он фыркнул. — Но, как заведено в чистокровных семьях, особенно таких повёрнутых, как наша, супруги должны заводить детей вне зависимости от собственного желания; только чтобы пресловутый род получил своё пресловутое продолжение.       Сириус затянулся сигарой, в очередной раз погрузившись в свои размышления. В родительском доме на него часто накатывала волна, очевидно, не самых приятных воспоминаний из детства. Изредка он делился ими с Гарри или миссис Уизли, но в основном просто отшучивался в своей обычной манере, проживая эти моменты позже, наедине с собой и бутылкой огневиски. Судя по тому, как скривилось его лицо при одном только упоминании Беллатрикс, их связывали отношения заклятых врагов, — как было у Сириуса с большей частью его семьи — если не больше.       — Девчонка немногим постарше тебя, — сказал Блэк, кивнув на изображение двоюродной племянницы.       — Ты когда-нибудь с ней встречался?       Сириус кивнул с кислым выражением лица.       — Ага; когда ей было два или вроде того — она недолго жила в доме моих родителей после того, как Беллу и Руди арестовали. Думаю, это не имеет значения; вряд ли она меня помнит.       Он с тоской посмотрел на Лиру, на Беллатрикс, на Рудольфуса, хищно скалящегося со своего маленького портрета; потом перевёл взгляд на уродливое выжженное пятно, под которым красовалось её имя. Это всё ещё казалось Гарри дикостью — пятно вместо человека. Поразмыслив, Гарри подумал, что если бы у Дурслей был такой же гобелен, вместо всей четы Поттеров скорее всего зияли бы такие же обуглившиеся дыры, но потом он возразил самому себе. Одно дело — Поттеры. Сделали бы они что-то подобное с Дадли, если бы он был волшебником? Ответом было определённое, твёрдое нет.       Гарри представлял, как мать Сириуса, деспотичная Вальбурга с портрета, чертами лица напоминающая Беллатрикс Лестрейндж, с кровожадностью в безумном взгляде выжигает с огромного пыльного гобелена портрет её неугодного сына. Традиции чистокровных семей были жестоки; он не знал, как можно верить в эти дурацкие, давно устаревшие убеждения настолько свято, чтобы отказаться ради них от собственного ребёнка.       Сириус выглядел так, будто не хотел этого говорить, но всё равно добавил:       — Вряд ли помнит, но уж точно ненавидит. Наверняка она кинет в меня парочку запрещённых проклятий, если как-нибудь встретит на улице.       — Ты так уверен, что она такая же, как они?       Гарри тут же пожалел, что спросил. Сириус снова усмехнулся, но в его глазах отразилась невероятная горечь.       — Поверь мне, Гарри, — сказал он. Его вопрос показался Гарри глупым и бессмысленным; достаточно было одного взгляда на портрет Лиры, на её надменное выражение лица, на её уверенность, будто подпитываемую ниточками отца и матери, словно они стояли за спиной позади неё, положив руки на её плечи — чтобы понять, какая она.       — Гарри? Ты здесь? — послышался из-за угла голос миссис Уизли. Гарри вскочил, будто его застали за каким-то запрещённым занятием, и поспешно отвёл взгляд от дурацкого гобелена. Мать Рона показалась в дверном проёме, растрёпанная от непрекращающейся вот уже третий день капитальной уборки. — Ты будешь обедать, милый? Если да, то тебе лучше поторопиться, иначе…       — Да, миссис Уизли, спасибо, — Гарри закивал. Он был рад, что подвернулся повод уйти. Атмосфера явно стала в разы накалённее.       Миссис Уизли вошла в комнату; она остановилась рядом с Сириусом, и нахмурилась, уставившись на ветвь троих Лестрейнджей. С минуту они с Сириусом просто молчали, думая каждый о чём-то своём — потом она неприязненно фыркнула.       — До чего же они жуткие, — сказала миссис Уизли, покачав головой.