Лира

      Министерство магии ясно выразило свою позицию по отношению к заявлению «Тёмный Лорд — вернулся». Продолжало выражать по сей день, с сумасшедшей скоростью публикуя новые и новые статьи, в большинстве своём посвящённые нестабильному психическому состоянию Гарри Поттера и Альбуса Дамблдора. Было логично, что они пойдут на всё, что угодно, чтобы поддерживать уже посеянное в глазах общества зерно, что в магическом мире всё хорошо — всё, как прежде. Для Гарри не стала большим удивлением просьба Амбридж убрать палочки и достать учебники, хотя она и была верхом цинизма. Он ожидал чего-то подобного. Он помнил её взгляд преданной собачонки, который она не отрывала от Фаджа, на его слушании. Он знал — она будет главной поддержкой позиции министра в Хогвартсе. Для этого её сюда и отправили, разве нет?       -…Я не могу представить ситуацию, в которой на моём уроке вам понадобится использовать защитные заклинания. Едва ли на вас кто-то нападёт во время занятий, — Амбридж, как вчера, приторно улыбалась, как будто наслаждалась каждым своим словом.       Амбридж его коробила.       Гарри покорно открыл учебник, и покорно уставился на указанную ей страницу. Он скользил взглядом по маленьким узеньким строчкам, снова и снова; но смысл никак не желал укладываться у него в голове. Зато просьба мистера Уизли вести себя потише, не привлекать к себе лишнего внимания, всё ещё сидела там довольно прочно. Гарри дал ему обещание «вести себя потише и не привлекать к себе лишнего внимания» насколько это возможно, и собирался следовать этому обещанию. Его ситуация всё ещё была шаткой после летнего инцидента с дементорами; кроме того, добрая половина школы (а возможно и больше, думал Гарри, вспоминая нападки Симуса) и без того считала его сумасшедшим.       Гермиона, сидящая за соседней партой, хмурилась и еле заметно качала головой. Её взгляд был удивлённым — шокированным — будто она никак не могла поверить в намерения Амбридж. Да уж; лишать учеников практики в самозащите тогда, когда наступают самые тяжёлые времена, делая их почти полностью беззащитными перед лицом Волдеморта и его соратников — в это действительно сложно было поверить.       Гермиона быстро пролистала учебник до самой страницы с содержанием — её бровь всё больше поднималась вверх с каждой секундой — а потом с грохотом захлопнула его. Они с Гарри переглянулись; одними губами она прошептала: «это просто невозможно!».       Гарри кивнул ей, улыбнувшись коротко и грустно.       — Мы что, вообще не будем колдовать? — возмутился Рон.       — На моём уроке, если вы хотите что-то сказать, вы должны прежде поднять руку, мистер…       — Уизли, — он вскинул руку, но Амбридж проигнорировала его с той же мерзкой улыбочкой. Гермиона тоже подняла руку. Маленькие глазки профессора задержались на ней, а потом она всё же снизошла до того, чтобы притворно-вежливо осведомиться:       — Да, мисс Грейнджер?       — Насколько я понимаю, основная цель курса изучения Защиты от Тёмных Искусств — овладеть практическими навыками применения защитных заклинаний, — медленно проговорила Гермиона. — Так?       — Позвольте полюбопытствовать, мисс Грейнджер, являетесь ли вы квалифицированным методистом, получившим сертификацию министерства? — любезно осведомилась Амбридж.       — Нет, но…       — Тогда, боюсь, не вам решать, что является «основной целью изучения» какого бы то ни было предмета. Наша новая программа разработана волшебниками много старше и умнее вас. Вы познакомитесь с защитными заклинаниями гарантированно безопасным способом…       — Какой в этом толк? — негромко сказал Гарри, не глядя на неё. — Когда на нас нападут, наша безопасность не будет гарантирована.       Класс затих. Амбридж сделала вид, что ничего не услышала. Краем глаза Гарри увидел, что Дин тоже поднял руку.       — Но ведь это правда, профессор, — воскликнул он с возмущением, получив от неё разрешение говорить. — Если на нас нападут, никаких гарантий безопасности у нас не будет.       Гриффиндорцы пытались быть осторожнее, вступая в конфронтацию с министерским профессором; Амбридж не составляло труда сохранять терпение, парируя аргументы студентов одинаковыми фразами о безопасности. Гарри пытался не вслушиваться, потому что ярость медленно закипала внутри него. Он напоминал себе: «вести себя тише, не привлекать к себе лишнего внимания», но с каждой минутой держаться этого обещания становилось всё сложнее.       — Нас не собираются готовить к тому, что нас ждёт, — не выдержал он, когда слова Амбридж достигли апогея абсурда.       — Вас ничего не ждёт, мистер Поттер, — отрезала Амбридж.       — Неужели? — усмехнулся Гарри, горько и язвительно. Образ мистера Уизли в его голове, наставительно грозящего пальцем и повторяющего о смирении, выместил Седрик Диггори — мёртвый Седрик Диггори, распластавшийся на грязной траве магловского кладбища, и его лицо, на котором навечно застыло выражение животного ужаса. Седрик Диггори, который снился ему каждый мордредов день летних каникул, превращая их в ад.       — Вы же дети, — Амбридж наивно захлопала водянистыми глазами. — Кто, по-вашему мнению, станет на вас нападать?       — Хм… Не знаю. Может быть, Лорд Волдеморт?       Рон ахнул, Лаванда тихо вскрикнула, Невилл побледнел и испуганно сглотнул — на лице Амбридж не дрогнул ни единый нерв. С торжествующим видом, она объявила:       — Минус десять баллов с Гриффиндора, мистер Поттер. А теперь позвольте мне объяснить вам кое-что.       Класс замер, глядя на неё. Гарри тоже замер. Его грудь вздымалась туда-сюда; он сжимал кулаки, чтобы справиться с приливом эмоций. Профессор Амбридж склонилась над учительским столом, уперевшись в него коротенькими толстыми пальцами.       — Вам сказали, что небезызвестный тёмный волшебник воскрес из мёртвых…       — Не из мёртвых! — возразил Гарри. — Но он вернулся!       — Мистер Поттер, вы уже украли у своего факультета десять баллов, не стоит усугублять положение, — отчеканила она на одном дыхании, не удостоив Гарри взглядом. — Как я уже сказала, вас проинформировали, что небезызвестный тёмный волшебник вновь набрал силу. Это ложь.       — Это не ложь! — закричал Гарри. — Я видел его, я с ним сражался!       — Вы наказаны, мистер Поттер, — объявила Амбридж. — Придёте в мой кабинет сегодня вечером. К пяти. Я повторяю: это ложь. Министерство магии гарантирует вам полную безопасность от каких бы то ни было тёмных сил. Тем не менее, если вас что-то беспокоит, пожалуйста, приходите ко мне. После уроков или на переменах. Мы поговорим. Если кто-то пугает вас россказнями о возродившихся тёмных волшебниках, мне бы хотелось об этом знать. Я хочу вам помочь. Я здесь для этого. Я ваш друг. А сейчас, пожалуйста, продолжайте читать — страница пять, «Основы для начинающих».       Гарри задохнулся от гнева, собираясь сказать ей о Седрике. О тихом, шипящем голосе, который велел «Убей второго». О немедленно последовавшим за этим заклинанием покорного Хвоста. О ярко зелёной вспышке Авады Кедавры, которая сбила его с ног и навсегда запечатлела ужас на его лице. Он собирался рассказать ей о молодом, красивом Седрике Диггори, о котором мечтала поголовно вся женская половина Хогвартса, у которого были прекрасные результаты в учебе, безмерно гордящиеся им родители, блестящее будущее и золотой кубок турнира. Он собирался сказать, каким честным, каким благородным был Седрик Диггори, и как счастлив он был принести победу своей школе; всю правду о нём — ведь Амбридж никогда с ним не встречалась. Он собирался рассказать о том, что никогда не было результатом несчастного случая — и называть это так было высшим проявлением предательства со стороны страны, за которую Седрик рьяно сражался на Турнире Трёх волшебников до последнего; называть это так значило порочить его честное имя снова и снова.       Гарри уже открыл рот — его слова почти вырвались наружу — когда услышал позади незнакомый голос; чуть низковатый для женского, с лёгкой хрипотцой.       — Может быть, это просто такой стратегический ход, — медленно проговорила Лира Лестрейндж. — Заблаговременная капитуляция господина Фаджа.       Гарри круто обернулся на месте. Лира сидела через несколько парт от него, на соседнем ряду, среди слизеринцев. Её лицо было таким же непроницаемым, как и во время вчерашнего пира. Амбридж застыла, глядя на неё, словно она была ожившим мертвецом.       — Прошу прощения, я не подняла руки, — продолжила Лира, воспользовавшись её замешательством. Её тощая рука взметнулась вверх — её руки до самых запястий вновь были тщательно скрыты плотной тканью чёрной водолазки. — Я хотела сказать, что, возможно, министерство заранее демонстрирует, к кому будет лояльно во время наступления активных действий. По-моему, это разумно. Если вспомнить, какой перевес был на стороне Тёмного Лорда в годы первой мировой войны, и что ему не стоило никаких усилий завоевать…       Амбридж издала странный полувскрик-полувздох — было видно, каких усилий ей стоило вернуть на круглое жабье лицо отвратительную улыбочку. Гермиона побледнела, неотрывно наблюдая за Лирой; Невилл смотрел в пол, и его губы дрожали — Рон сидел неподвижно, и Гарри видел, как сильно сжимались его кулаки.       Он оглянулся на Драко Малфоя, сидящего за две парты от двоюродной сестры. Что поражало, на его лице не было ни злорадной ухмылки, ни следа торжества. Его глаза бегали от Лиры к профессору Амбридж, а пальцы яростно сминали краешек пергамента. Было видно, что происходящее не доставляет ему никакого удовольствия. Было видно, что он паникует.       — Мисс Лестрейндж, я права? — перебила её Амбридж. Она не дождалась ни кивка, ни ответа, потому что вопрос был риторическим — она прекрасно знала её фамилию. — Кому, как не вам стоит залечь на дно и держать рот на замке, когда в заголовках вшивых газетёнок снова начинает мелькать имя Того-Кого-Нельзя-Называть.       «Молчи» — еле слышно прошептал Драко.       — Я не хотела вам нагрубить или обидеть вас, профессор Амбридж, — сказала Лира так же равнодушно, без тени искреннего (или даже фальшивого) сожаления. — Я не имела в виду ничего оскорбительного по отношению к политике Министерства магии, и мне жаль, если мои слова о «капитуляции» прозвучали двусмысленно. Но я ведь сказала — я тоже считаю, что введение новой программы это вполне разумное, рациональное решение. Подготавливать учеников к противостоянию значило бы открыто ратовать за Дамблдора, что в будущем явно сыграет против…       Её прервал громкий хлопок по столу.       — Вы тоже хотите получить наказание?! Прекрасно! Значит, вы будете в моём кабинете сегодня в половине четвёртого! — взвилась Амбридж. — И вы больше не заикнётесь о Том-Кого-Нельзя-Называть а так же о любой связанной с ним теме ни на моём уроке, ни на любом другом, или я буду просить о вашем исключении! Я не потерплю провокаций, ясно? Министр Фадж всегда боролся за безопасность населения, вы не смеете подрывать его репутацию сомнительными заявлениями! — Амбридж попыталась перевести дыхание; она покраснела и на её виске выступила жилка. Она обвела класс взглядом. — И откуда бы вы не слышали эти бредни о возрождении, я хочу, чтобы вы уяснили раз и навсегда — это грязная ложь. Тот-Кого-Нельзя-Называть мёртв — он был побеждён четырнадцать лет назад, поэтому теперь ни вам, детям, ни вашим семьям ничего не угрожает. Гарантом вашей защиты, — тут она воззрилась прямо на Гарри. — Можете считать Министерство Магии. И если кто-нибудь в этих стенах попытается заставить вас поверить в эти мерзкие происки, вы должны немедленно прийти ко мне, чтобы тот, кто причастен к разобщению магического общества, был соответственно наказан. А теперь я призываю вас больше не тратить время урока на чушь — «Основы для начинающих», страница пять.       Поражённый класс принялся молча листать учебники — шорох страниц заполнил звенящую тишину. Даже Гермиона последовала указанию Амбридж. Она бросила на Гарри длинный, многозначительный взгляд, прежде чем вернуться к чтению пятой страницы.       «Ты так уверен, что она такая же, как они?»       Гарри вспомнил горькую усмешку Сириуса и его глаза, которыми он смотрел на красивый портрет красивой Лиры, без капли сомнений на её счёт. Разумеется, Сириус был прав. Гарри никогда не стоило думать, что он слишком предвзято мыслит. Сириус больше знал о своей семье и о законах, работающих в странном чистокровном обществе, и это давало ему полное право делать исчерпывающие выводы. Лира была такой же, как его мать, его отец, его брат, его кузины, тётки и бабушки. Очередной предсказуемо-разочаровывающий член его семьи, портрет которого никогда не станет обуглившимся чёрным пятном на гобелене — что явно служило поводом для гордости в этом мире магии, завязанном на пресловутом несуществующем превосходстве, но никогда не было, не могло быть правильным с человеческой точки зрения. *       Гарри не нравилось думать об этом кабинете, как о кабинете Амбридж. Это был тот же кабинет, который когда-то занимал Люпин; то самое место, где он научил его защищаться от дементоров — умению, которое не раз спасало не только его жизнь; тогда, в тот год, он отогнал их от Сириуса, а этим летом — от Дадли, когда они атаковали их прямо на Тисовой улице. Гарри никогда не жалел об этом, несмотря на то, что ему пришлось поплатиться; более того, он не пожалел бы, даже если бы его всё-таки вышвырнули из Хогвартса. Дадли был огромным и тупым мудаком, но не сделал ничего, чтобы заслужить такую расправу.       Люпин был лучшим учителем на земле. Благодаря ему студенты Хогвартса навсегда научились самым главным вещам: верить в свои силы и никогда не сдаваться перед трудностями. Учёба в Хогвартсе была бы несоизмеримо радостнее, чем сейчас, если бы Гарри знал, что снова может прийти к нему; поделиться с ним тем, что его беспокоит, зная, что это никогда не выйдет за пределы его уютного кабинета, полного волшебной живности. Не было ни дня, когда он бы не жалел о том, что Люпина, чьим призванием определённо было преподавание, так незаслуженно выгнали из школы. Но жизнь была просто чередой чёртовых несправедливостей, что Гарри уяснял с каждым годом всё твёрже и твёрже.       И сколько бы он не пытался бороться с за справедливость, несправедливые, лживые люди были сильнее — в их руках была власть. Именно поэтому большая часть магического мира была уверена в том, что Гарри сумасшедший. Именно поэтому он получил наказание за то, что сказал истинную правду.       Когда он завернул за угол, приближаясь к кабинету Амбридж, он увидел чуть вдалеке Лиру Лестрейндж. Она стояла спиной к нему, разглядывая собственную ладонь. В окно прямо напротив неё светило яркое сентябрьское солнце, и её яркие глаза явно поблескивали жёлтым. Гарри увидел бы, если бы подошёл чуть ближе; но будто почувствовав его шаги, Лира тут же обернулась, оказавшись за пределами досягаемости солнца. Её глаза стали обычного оттенка, а рука, которую она так внимательно рассматривала всего секунду назад, проворно спряталась за её спиной.       Она была напротив Гарри — пару дежурных секунд, как в качестве своеобразного приветствия, когда люди знают друг друга, но никто из них не собирается здороваться вслух, она с абсолютным безразличием смотрела ему в глаза, потом её взгляд беззастенчиво спустился пониже. Как и он вчера на пире, она посмотрела на его руки; Гарри держал пару учебников, пергамент и перо, потому что у него едва закончился урок истории магии.       — Тебе не понадобится перо, — обронила она, прежде чем скрыться за тем же углом, откуда только что появился он.       «Поверь мне, Гарри»       За три дня до того, как отправиться в Хогвартс, Гермиона нашла в столе в кабинете отца Сириуса выпуск Ежедневного Пророка почти четырнадцатилетней давности. Тот самый выпуск, где огромный заголовок на передовице кричал об освобождении из-под стражи старших Лестрейнджей, а прямо под ним красовалось огромное фото Беллатрикс, Рудольфуса и Рабастана. Общественность негодовала. Газета пестрила фотографиями жертв, которых за годы преданного служения Лестрейнджей лорду Волдеморту скопилось так много, что на страницах Пророка уместилась едва ли малая часть из них. В тот день в зале суда не было ни одного человека, который поддержал бы вынесенное решение.       В тот день они забрали Лиру из дома Вальбурги Блэк. Наверняка в какой-нибудь огромный особняк, ещё мрачнее чем тот, что принадлежал родителям Сириуса. Гарри не знал. В газете не было ни слова о дочери Лестрейнджей, и ему не удалось найти больше ни одной, где упоминалось бы об их дальнейшей судьбе. Одно было ясно — она выросла с убийцами.       С сумасшедшими убийцами. С людьми, запытавшими кого-то до потери рассудка, которые снова и снова накладывали «Круцио», глядя, как жертвы, страшно крича, извиваются у них под ногами, наслаждаясь их адскими страданиями. Наверняка она видела ту статью, и многие другие статьи, которые точно печатали о Лестрейнджах — у них бы не вышло скрыть от неё весь ополчившийся против них окружающий мир, это было невозможно. Интересно, это страшно — спать, зная, что всё, что тебя от них отдаляет — тонкая стена, которую можно снести одним проклятием? Гарри думал, что да — даже если ты рядом с ними с самого первого своего дня. Интересно, это страшно — ощущать себя их плотью и кровью?       Интересно, что она чувствовала, когда весь Хогвартс пялился на неё в ужасе? Интересно, что она подумала, когда наткнулась взглядом на Невилла? Интересно, приходили ли ей когда-нибудь на ум мысли, что она может пойти по другому пути — что она может стать как Сириус? Интересно, она помнила Сириуса так, как он помнил её?       Гарри передернуло, когда он внезапно задал себе вопрос, способны ли были Лестрейнджи применить Круцио к ней. Он вспомнил лицо Беллатрикс из воспоминаний Дамблдора, и подумал, что, возможно, это случалось чаще, чем он мог себе представить. А она? Она когда-нибудь применяла к кому-нибудь Круцио?       «Наверняка она кинет в меня парочку запрещённых заклятий, если как-нибудь встретит на улице»       Гарри трудно было сказать, кто она такая. Она была бы понятнее, если бы так же хохотала, как её мать, запрокидывая голову назад, если бы так же кричала в ответ на взгляды Большого зала, называя всех грязнокровками и отребьем, если бы у неё был такой же взгляд, лишённый рассудка — будто это она была жертвой бесчисленного количества пыточных проклятий, а не наоборот. Гарри решительно не представлял, как можно сохранить хладнокровие, если ты проводишь каждый свой день вместе с безумцами. В его представлении, они должны были высасывать из тебя «нормальность», будто дементоры. Понемногу, по капле — но в любом случае, четырнадцать лет спустя от неё не осталось бы и следа. Может, материнское безумие всё же скрывалось внутри Лиры — глубже, там, за её равнодушными чёрными глазами. Смогла ли бы пятнадцатилетняя девочка прятать его настолько искусно?..       «Поверь мне, Гарри»       — Мистер Поттер? Вы можете проходить.       Гарри растерянно моргнул, оправляясь от затянувшихся размышлений. Лира Лестрейндж давным давно ушла в направлении слизеринских подземелий. Амбридж, нацепив на лицо свою фирменную приторно-омерзительную улыбочку, указывала ему на дверь её кабинета; того самого, который когда-то принадлежал Люпину. *       «Моя мать оставляла на мне куда более глубокие шрамы». Разумеется, Лира не произнесла этого вслух. С годами она отточила своё самообладание до идеала, и ей не нужно было прикусывать язык, чтобы сдерживать ненужные слова за зубами — она всегда говорила только то, что было уместно. Это было одним из важнейших навыков в доме, в котором она росла, потому что «ненужные слова» оброненные вскользь, могли действительно многим для неё обернуться. Привыкнуть было легко, и освоить умение подстраивать свою речь под настроение родителей — тоже, поэтому теперь, к пятнадцати годам, это получалось у неё практически само собой.       Беллатрикс Лестрейндж была одной из величайших волшебниц столетия, но иногда её заносило слишком сильно. Просто издержки.       Лира никогда в жизни не сопротивлялась; она была готова вынести всё, что угодно ради неё. Быть её дочерью было самой большой честью, которой она удостоилась за всю свою жизнь. Даже большей, чем Чёрная Метка, которую оставил на её руке милорд в ночь своего возрождения, потому что Чёрная Метка была следствием того, что она родилась Лестрейндж; подарком её родителям за их верность, которую они хранили на протяжении четырнадцати лет его отсутствия. И родители были горды. Их гордость — то, к чему она шла постоянно, лавируя между приступами их гнева и собственными попытками стать лучше.       Поэтому она никогда — даже сейчас, когда она прекрасно владела всем перечнем запрещённых проклятий — не посмела бы вскинуть палочку, когда это делала Беллатрикс, чтобы направить на неё очередную пытку. «Я не применю проклятий против того, кто меня им научил» — однажды сказала она, когда Беллатрикс наклонилась над её лицом, завершив действие Круцио и спросила, почему она притворяется покорной овечкой. Лира думала, что лукавила; возможно, если бы это был кто угодно, кроме неё. Но эти слова отрезвили Беллатрикс. А боль отрезвляла Лиру. Боль никогда не была для неё чем-то большим, чем обычным уроком; в крайнем случае, она знала, что отец мог остановить Беллатрикс, если она зайдёт слишком далеко — у него всегда был более трезвый взгляд и более холодный рассудок.       Боль отрезвляла. Боль значила, что ей нужно следовать в другом направлении. Боль помогала ей быть правильной, достойной, такой, какой её хотела видеть Беллатрикс, такой, когда она должна была быть.       -…Это не так серьёзно, Драко. Посмотри, они почти уже не кровоточат.       Лира не поморщилась, подставляя руку под струю холодной воды. Вода с её кровью в раковине весело плескалась, будто она умывалась после жестокого убийства — и стремительно уносилась в водосток. Её кристально чистая кровь неслась по трубам и мешалась с чужим дерьмом, чтобы потом вылиться в это мерзкое озеро у замка вместе с остальными отходами. Её ни разу в жизни не тошнило от самого вида крови, однако представив это, она тут же почувствовала подкативший к горлу комок.       Надпись «Я не должна лгать» на её коже, выведенная её аккуратным почерком, выглядела странно и немного извращённо; подобных шрамов у неё ещё не было. Как-то, когда ей было лет пять, она пыталась вырезать у себя на предплечье Чёрную метку, что из-за постоянно льющейся крови было весьма сложной задачей; в результате метка вышла отвратительной, неровной, и не имела ничего общего с захватывающими дух метками родителей, дяди Рабастана и дяди Люциуса. Лира была рада, что этот позор давно стёрт — отец в тот же вечер залечил её руку и сказал, что прежде чем вырезать какой бы то ни было символ у себя на теле, она должна понимать его значение. Что он был бы горд, если бы это не была просто пустая попытка походить больше на них с Беллатрикс; что она будет верной слугой Тёмного Лорда, когда получит свою настоящую метку.       «Я не должна лгать». Имело ли это большое значение в её жизни? Лира знала, что ей придётся солгать ещё тысячи раз; стены Хогвартса обязывали её к этому. Одно лишь сокрытие метки, её гордости, её невероятнейшего сокровища, было непростительной ложью.       — Нет, это серьёзно, — возразил Драко. Обеспокоенно нахмурившись, он наблюдал, как её кровь стекает в слив. — Как эта дура посмела делать что-то подобное с тобой?       — Но я ведь заслужила. Я была плохой.       Вода в раковине мало-помалу становилась светлее, превращаясь из красной в бледно-бледно розовую.       — Значит она должна была назначить какую-нибудь грёбаную тупую отработку, вроде мытья котлов или чистки кубков; или оставить тебя после уроков и заставить пересказывать главу из учебника; или запретить тебе идти в Хогсмид, — настаивал Драко. — Что-нибудь подобного рода. То, что она… Это недопустимо! Это не-до-пус-ти-мо!       — Каждый учитель имеет право на собственный стиль.       Она ухмыльнулась. Драко уставился на неё в неверии.       — Тебя саму не трогает то, что с тобой обошлись как с последним отребьем?       Лира повернула кран влево, прекращая поток воды. Кровь перестала идти, оставив после себя тонкие, слегка вспухшие, местами смежные, а местами уходящие друг от друга ниточки пореза. «Я не должна лгать». Он был сделан хитро; недостаточно глубокий для того, чтобы не зажить вовсе, но достаточно глубокий, чтобы не затянуться до конца.       «Я не должна лгать».       Конечно, её это тронуло. Сначала. Она поняла всё сразу после того, как Амбридж предложила ей воспользоваться специальным пером; сначала она села и взяла в руки это чёртово перо только потому, что была уверена в её блефе — Лира не верила, что она действительно осмелится сделать это с ней. У неё потемнело перед глазами от гнева, когда она увидела первую выступившую каплю её крови. Она хотела выхватить палочку и наложить на Амбридж проклятие, которое заставило бы её захлебнуться собственной кровью — мерзкой смесью крови презренной маглы и никчемного волшебника.       Но вслед за кровью пришла боль. Боль, которая её отрезвляла. Она была слабой, ноющей и навязчивой — она охладила её пыл и заставила её размышлять. Амбридж и Фадж жили в иллюзии контроля, яростно отрицая заявления Гарри Поттера; Тёмному Лорду это было удобно и выгодно — это давало ему возможность идти к своим целям в нужном ему темпе, не тратя лишних ресурсов на противостояние министерству. Возможно, она действительно сказала лишнего там, в классе. Боль от пера отрезвляла; направляла на правильный путь. Впредь она будет молчать. Лира знала это после первой строчки, и продолжала писать одну за другой, крепко закрепляя урок у себя в памяти.       Вскоре это начало казаться ей забавным. Она давила на перо сильнее и сильнее, ожидая, что вот-вот достанет до костей. Этого так и не произошло — Амбридж отняла у неё перо, объявив, что наказание закончено на сегодня, но она должна приходить на протяжении всей следующей недели, и выгнала вон.       Амбридж была удивлена. Лира чувствовала на себе её испытующие взгляды на протяжении этих полутора часов, взгляды, ждущие чего угодно — что она вскрикнет, заплачет, бросит перо в сторону и скажет, что обо всём пожалуется родителям. Это было то, чего Амбридж явно хотела, и чего Лира ни в коем случае не собиралась ей давать. Она сохраняла беспристрастное выражение лица от начала и до самого конца, она ни разу даже не поморщилась. Не морщиться было простой задачей — боль была слабой, а Лира — достаточно выдрессированой.       Амбридж была удивлена, впечатлена, и Лире это польстило.       — Хорошо, что у меня красивый почерк, правда? — спросила она, вытянув руку перед собой.       Драко сощурился и покачал головой.       — Наверняка перо было заколдовано так, чтобы он остался навсегда.       — А если и так, — Лира с деланой беспечностью. — Что в этом такого?       Действительно, подумала она про себя что это в этом такого? Одним больше, одним меньше. После того, как их количество перевалило за тридцать — когда ей было, кажется, лет десять или чуть меньше — новые окончательно перестали её расстраивать.