Лира

      Неделю спустя.       Косая аллея больше не была той Косой аллеей, которую одинадцатилетний Гарри, едва узнавший, что он — волшебник, восхищенно разглядывал с открытым ртом. Хотя, вроде, особенных изменений не было; подумаешь, пара-тройка магазинов закрылась, отгородившись от покупателей заколоченными дверьми. Подумаешь, несколько выбитых окон. Но у Гарри, почему-то, всё равно было стойкое ощущение, что здесь — как и в любом другом месте магической Британии — всё теперь иначе. Как будто Косая аллея изо всех сил пыталась казаться прежней, но что-то, что-то неуловимое, маленькое, но очень-очень важное было безвозвратно утеряно.       Гарри с жалостью смотрел на проходящих мимо будущих первокурсников, чьи руки крепко сжимали обеспокоенные матери. Косая аллея навсегда останется в их памяти такой, какой они видят её сейчас. Странной. Неправильной. Той Косой аллеей, по которой нужно идти как можно быстрее, и обязательно опустив голову. Той Косой аллеей, на столбах которой висит с несколько десятков колдографий преступников. Той Косой аллеей, на которой чудаковатого старика, сегодня продавшего тебе твою первую волшебную палочку, завтра силой уволокут прямо из его лавки неизвестно куда.       — Не вздумайте отходить друг от друга! — сказала миссис Уизли перед тем, как отправиться в «Флориш и Блоттс», и отпустить их одних в магазин мадам Малкин. — И умоляю, будьте аккуратнее!       Ну что вы, миссис Уизли, хотел было сказать Гарри. Магазин мантий ведь всего лишь на противоположной стороне улицы, а не на другом конце страны. Что может случиться? Но глядя на то, как Рон и Гермиона кивают ей с серьёзными лицами, ему расхотелось в принципе открывать рот.       Новая мантия нужна была только Рону — Гарри этим летом, украдкой смерившись с отметинами, которыми на стене возле своей комнаты замерял темпы своего увеличивающегося будто в геометрической прогрессии роста Большой Д, обнаружил, что за год не вырос даже на йоту. Как и в прошлом году, кончики его торчащих волос едва доходили до отметины «1993 — 13 лет». Кажется, Гарри рисковал навсегда остаться мелким очкариком; его угнетала мысль, что он так и не дорос хотя бы до ста семидесяти, но куда больше угнетал тот факт, что Дадли ещё в тринадцать лет был выше, чем он сейчас.       Они вошли в магазин мадам Малкин — на входе, как всегда, приветственно звякнул зачарованный колокольчик. За прилавком никого не было — лишь из соседнего зала приглушённо слышались чьи-то голоса. И увы, один из них было просто невозможно перепутать.       — Малфой, — Рон стиснул зубы.       Гермиона злобно на него зыркнула, дескать — «помнишь, о чём мы говорили в Норе?». Гарри тоже прекрасно помнил — им ни к чему очередной конфликт с Малфоем, тем более, ещё до начала учебного года. Он сделал вид, что увлёкся новыми фасонами мантий с кожаной подкладкой, пока Рон и Гермиона тихо переругивались на предмет опасности Малфоя и наличия у него метки. Он почти упустил момент, когда яблоко их раздора — Драко Малфой в блестящей парадной мантии — появилось из-за тонкой шторы, разделяющей два зала магазина.       — А я-то думаю, что за запашок, — произнёс он, глядя на Гермиону со злобным прищуром.       Щёки Гермионы вмиг стали ярко-пунцовыми. Рон вскинул палочку и открыл рот, явно готовясь бомбардировать Малфоя всем своим запасом шуточек про его отца, которые он успел придумать за минувшую неделю. Гарри хотелось бы посмотреть, как холёное лицо Малфоя исказит злоба, но ничего так и не успело произойти; оттуда же, откуда несколько секунд назад появился Малфой, вышли мадам Малкин и мать Драко, Нарцисса. Лира Лестрейндж появилась следом за ней; она зачем-то держалась за локоть своей тётушки, а на её щеке виднелась свежая, как будто только-только переставшая кровоточить сечка.       Лира выглядела странно. Наверное, всеобщее безумие коснулось и её тоже. Она нервно облизывала губы, её взгляд был слегка мутноват; она пошатывалась — как будто Нарцисса была нужна ей для опоры, чтобы не упасть.       Гарри кольнуло неприятное, сосущее под ложечкой ощущение — будто симптомы Лиры были ему смутно знакомы, и всколыхнули уже успевшие затеряться среди хаоса в его голове воспоминания. Какое-то слово так и вертелось у него на языке, отказываясь лезть наружу. Он не успел над этим задуматься — его прервал жёсткий голос Нарциссы Малфой.       — Уберите немедленно, — скомандовала она Рону. — И если вы ещё раз посмеете направить палочку на моего сына, я позабочусь о том, чтобы этот поступок стал последним в вашей жизни, мистер Уизли.       — И что вы сделаете? Пожалуетесь мужу? — гадко ухмыльнулся Рон на манер её сынишки. — Начну бояться тогда, когда он окажется за пределами Азкабанской клетки.       Малфой попытался, было, броситься на Рона, но мать остановила его коротким жестом.       — Не стоит, Драко. Не хватало ещё веселить народ, ведясь на неумелые провокации какого-то жалкого отребья, — она с достоинством вскинула подбородок, смерив Рона, Гарри и Гермиону презрительным взглядом. — Пожалуй, мы сделали ошибку, решив, что это достойное место для покупок. Глядя на то, кого здесь обслуживают… Пойдём-ка лучше к «Твилфитту и Таттингу».       Когда Малфой уходил, он всё же не сдержался и изо всех сил задел Рона плечом; на его губах играла гаденькая улыбочка. Лира Лестрейндж, замыкающая процессию, чёрное пятно среди белоснежных Малфоев, на секунду обернулась перед тем, как последовать за братом и тётушкой.       — Последняя мантия вполне ничего, только Драко была не совсем к лицу, — сказала она, то ли своеобразным образом извиняясь, то ли пытаясь усугубить переживания раздосадованной мадам Малкин. Её короткий взгляд задержался на Гарри, и уголки её обветрившихся губ дрогнули в слабой усмешке. — Может, тебе стоит её примерить, Поттер — вдруг подойдет?       Не сговариваясь, Гарри и Гермиона бросились к выходу, стоило Малфоям и Лестрейндж скрыться, Гарри достал из сумки мантию-невидимку; оставив возмущённого Рона выбирать школьную мантию, они с Гермионой накинули её на себя, и незаметно выскользнули через щёлочку ещё не успевшей захлопнуться двери.       Нарцисса, Драко и Лира неторопливо шагали по улице. От Гарри не укрылось, что при ходьбе Лира будто прихрамывает на обе ноги, и излишне сильно сжимает локоть Нарциссы — впрочем, последняя не подавала вида, вполголоса выговаривая что-то Малфою.       Нужное слово продолжало вертеться у Гарри на языке с сумасшедшей силой.       — Драко, это может быть небезопасно, — произнесла Нарцисса, сдвинув брови на переносице.       — Скажи мне, мама, ты видишь здесь авроров, или, может быть, Дамблдора собственной персоной? — рявкнул он. — Если они и решат вдруг появиться, то разве что по «её» душу.       Он раздражённо кивнул на Лиру.       — C'est trop fort, (слишком громко, фр.) — Лестрейндж поморщилась, поднеся ладонь к виску, и Гарри понял, что прежде никогда не слышал её французского. — Драко, если тебя не затруднит, ты мог бы перестать вопить как шестилетка, свалившийся с метлы?       — Ты, сестричка, лучше бы вообще не открывала своего рта! — накинулся на неё Малфой. — Может быть ты, просидев всё лето на привязи, считаешь за радость слоняться по идиотским лавкам, лишь бы подышать немного свежим воздухом, а у меня, если помнишь, есть важные дела!       — О, я помню, — ответила Лира язвительным тоном. — И думаю, я бы не забыла, даже если бы ты перестал говорить о своих «важных делах» каждую свободную секунду.       Лицо Малфоя исказила злоба — такая, что даже Нарцисса опасливо отшатнулась.       — Est-ce que j'entends l'envie? — зашипел он прямо Лире в лицо.       — En aucun cas, mais je ne peux le nier, j'ai quelques doutes sur le fait que vous serez en mesure de remplir dignement la mission qui vous a été confiée,       Драко ухмыльнулся.       — Je vous rappelle que mon Lord a choisi parmi nous deux — il pense évidemment que je suis plus digne, plus fort et plus courageux que toi au moins.       — Prends ton courage et dis à ta mère que tu n'as plus besoin d'être nourri à la cuillère, espèce de petit furet pitoyable…       — Прекратите! — воскликнула, наконец, Нарцисса. Лира тут же замолчала на полуслове; и ей потребовалась всего секунда, чтобы совладать с лицом и сменить неприкрытую злобу на холодную усмешку.       Зато Гермиона под мантией-невидимкой тихо и нещадно злилась. Малфой и Лестрейндж успели произнести на английском всего по паре фраз, но Гермиона считала, что в этих фразах и скрывалась страшная суть всего их диалога. «Он сказал «mon Lord», Гарри, ты слышал? Речь шла о Том-Кого-Нельзя-Называть! Вот чёрт, почему у меня с собой нет амулета-переводчика?..»       Гарри не смог разобрать ни одного цельного слова. Но Гарри и не претендовал на право называться полиглотом. Всё, что он мог сказать — это то, что голос Лиры Лестрейндж на французском звучит совсем по-другому, а у Малфоя, кажется, есть заметный британский акцент.       — Она права, мама, — сказал Малфой, немного успокоившись. — Я уже не ребёнок, и нет никакой нужды ходить за мной по пятам.       С этими словами, гордо вздёрнув подбородок, он зашагал в сторону к Лютному переулку.       — А мне нужно в туалет, тётя Цисси, — сказала Лира. — Извините меня буквально на пару минут.       И тут же, не успела бедная Нарцисса и глазом моргнуть, она с необычайным проворством для человека в подобном состоянии высвободилась из её хватки, и направилась вслед за кузеном. Гарри подумал, что Лира собирается нагнать Драко и продолжить ругаться с ним без лишних ушей. Гермиона, видимо, подумала то же самое, решительно двинувшись за ними. Каково же было их удивление, когда на развилке у Лютного переулка вместо того, чтобы свернуть за Малфоем, Лира Лестрейндж развернулась в противоположную сторону и, пересекши дорогу быстрым шагом, скрылась в дверях «Дырявого котла».       — Что ей там нужно? — подумал Гарри вслух.       Глаза Гермионы судорожно бегали.       — Я пойду за ней, а ты — за Малфоем.       — Что?.. Стой, Гермиона, нет-нет-нет, подожди…       Но поздно: воровато оглянувшись на Нарциссу, она в мгновение ока выпуталась из мантии и стремительно зашагала в бар по горячим следам Лиры Лестрейндж. Гарри провожал её взглядом вплоть до того момента, пока она закрыла за собой массивную дверь.       Потом он почему-то снова вспомнил Лиру Лестрейндж — её странный, болезненный вид, расфокусированный взгляд, легкую хромоту. Шестерёнки в голове вдруг закрутились с новой силой, и Гарри запоздало вспомнил события лета девяносто пятого. «Как он мог не вспомнить сразу? Как он мог забыть, что с ним было то же самое?»       То же самое. Летом девяносто пятого. На кладбище после Турнира. Гарри точно так же не мог сфокусировать взгляд, а его ноги дрожали, когда он пытался на них встать, будто были набиты ватой; каждый громкий звук потом ещё долго отзывался резкой болью в голове, и всю последующую неделю его рвало по ночам. Гарри передернуло от этих воспоминаний, и слово, то самое — причина всего этого — вдруг появилось на языке само собой.       Круцио.

***

Во второй части главы присутствует довольно подробное описание весьма неприятных моментов, поэтому я КРАЙНЕ не рекомендую читать её во время еды. я предупредила!       Не следовало идти на поводу у Цисси и съедать весь омлет до конца. Не следовало. Лира ведь знала.       Она с тоской смотрела, как старенький, отвратительно пахнущий гнилью и покрытый плесенью унитаз затягивает почти переваренные остатки её завтрака вперемешку с желчью. Лире было мерзко даже не от запаха рвоты или её вида, а просто от того факта, что несколько минут назад она обнимала этот несчастный унитаз, будто какая-то перебравшая с дешёвым огневиски нищенка. Но это был единственный выход: ни до одного другого, более приличного заведения на аллее она бы не добежала. А если бы она проблевалась посреди улицы, она бы наложила на себя руки.       Она начала вставать и ходить всего два дня назад — а до этого пять дней кряду только лежала ничком на кровати. Ни на что другое не было сил. Это было невероятно скучно, поэтому она считала, сколько раз её тошнило каждый день. В сумме за все дни, если прибавить сегодняшний, получалось сорок три. Много это или мало — она не знала.       Она знала, что на третий день после наказания она обычно начинала идти на поправку. Она знала, что пульсирующая головная боль — это нормально. Она знала, что Беллатрикс раньше накладывала на неё «Круцио» только один раз.       В этот раз она наложила его трижды.       Лире казалось, что она умерла.       К концу она перестала различать, что говорит Беллатрикс. Она не почувствовала боли, когда с размаху упала головой прямо на каменный пол. Лира смутно помнила белый свет и то, как она тянула руки к удаляющейся фигуре — она затруднялась сказать, было ли это на самом деле, или просто приснилось ей или привиделось. Когда Беллатрикс занесла палочку, чтобы выпустить третий «Круциатус», Лира уже была уверена, что она мертва. Она ничего не чувствовала, ничего не слышала; она думала, всё как в магловских легендах — душа отделилась от тела и вот-вот поднимется на небеса.       Но несколько часов спустя она очнулась в том месте, которое запомнила последним — в столовой Лестрейндж-Холла. Она лежала в луже рвоты и крови, и не могла пошевелить ни одной из конечностей. Тогда Лира не успела ничего подумать насчёт своей предполагаемой смерти, потому что буквально через несколько секунд отключилась снова. А когда очнулась во второй раз — она была уже не на полу, а в кровати, и не в Лестрейндж-Холле, а в Малфой-Мэноре. На следующий день, когда она заново обрела способность внимать словам, Драко рассказал ей, что Тёмный Лорд устроил в Мэноре штаб-квартиру, и поручил ему, Драко, убить Альбуса Дамблдора.       Лира не знала, что Беллатрикс сказала милорду. Но, кажется, он не задавал вопросов по поводу того, где она находится во время общих собраний. В любом случае, в первые дни Лиру целиком и полностью волновала её ужасающая головная боль и непрекращающаяся рвота — думать о чём-то другом она была просто не способна.       На третий день она наконец попробовала втолкнуть в себя немного еды — и, спустя всего несколько минут, выблевала всё вместе с желчью и кровью. Тогда Лире снова показалось, что конец близок. Может, она и выдержала каким-то невообразимым образом изощрённые пытки Беллатрикс, но долго без еды всё равно не протянешь. Это было просто осознание — без эмоций. Лира помнила, как пыталась сочинить текст своей предсмертной записки, глядя в плывущий потолок, но слова никак не желали складываться в предложения, а если у неё и получалось составить какое-нибудь, коротенькое и замысловатое, она почему-то никак не могла его запомнить.       На четвертый день она проснулась от голоса Беллатрикс под ухом. Она приоткрыла глаза: Беллатрикс водила палочкой над её телом и шептала заклинание на латыни. Лира зачем-то попыталась подняться на локтях — Беллатрикс толкнула её назад на подушки, и она снова провалилась в сон. С того дня ей медленно начало становиться легче.       Беллатрикс знала, что три пыточных проклятия подряд — это слишком много. Она знала, что если хочешь наказать, а не убить — одного достаточно. Но на Беллатрикс в последние месяцы свалилось слишком много, а отца не было рядом, чтобы держать её гнев в узде.       Но в любом случае, Лира заслужила то, что получила. Без всяких сомнений. Может, Хогвартс и был прогнившей дырой, пристанищем грязнокровок и предателей крови, может быть, из уроков большинства преподавателей невозможно было выжать ни капли полезной информации, может быть, ученики и профессора смотрели на неё, как на тигра в магловском зоопарке и перешептывались за её спиной, может быть, её заставляли вырезать надпись «Я не должна лгать» на своей ладони в качестве наказания — но её отвратительным баллам всё равно не могло быть никаких оправданий.       Унитаз «Дырявого котла» смыл следы её позорной слабости, и где-то в глубине труб зашелестела вода. Пару минут Лира стояла, оперевшись на стену — её голова кружилась, и ей нужно было удостовериться, что она, чего доброго, не рухнет на пол на выходе. Когда кровь перестала слишком яростно стучать в висках, а пол из побитого кафеля — троиться перед глазами, она всё-таки открыла дверь, нажимая на ручку чуть сильнее, чем следовало.       У ряда покосившихся умывальников стояла Гермиона Грейнджер.       На секунду Лира застыла, пытаясь понять по её лицу, как долго Грейнджер уже здесь, и как много могла успеть услышать. Если грязнокровка вошла почти следом, это плохо — ей вовсе ни к чему было знать, что Лира только что проблевалась почти до обморока в убогом туалете. Лира незаметно оглянулась — как назло, здесь больше не было ни души и все остальные кабинки были открыты нараспашку, так что если Грейнджер слышала характерные звуки, ей не составит труда понять, откуда они происходили.       Но Грейнджер не подавала вида. Лира не стала бы давать ей повода думать, что опасается её, вонючего выродка маглов, поэтому встала к крайнему умывальнику, как можно дальше, и включила воду. Она не смотрела на Грейнджер, но почти физически чувствовала косой взгляд, прикованный к её левой руке. Проклятая грязнокровка.       Лира посмотрела на себя в пыльное зеркало. Да уж, — промелькнуло у неё в голове. Не обязательно было слышать звуки бурного извержения рвоты из туалетной кабинки, чтобы понять, что она чувствует себя не лучшим образом — достаточно было взглянуть на лицо. Изможденный взгляд, синяки под глазами, впалые щеки — за те дни, пока она не могла нормально поесть, зато блевала дальше, чем видела, её лицо осунулось и стало напоминать лицо покойника. И эта дурацкая сечка на скуле. Беллатрикс ударила её по щеке, и камень на её обручальном кольце слегка мазнул по коже — но этого хватило, чтобы порезать достаточно глубоко: так, чтобы порез кровоточил несколько дней и не затягивался даже от эликсиров. Лира хотела надеть тёмные очки перед походом на Косую аллею, чтобы его прикрыть, но, как назло, в дурацкой Англии в середине августа уже не было даже намёка на солнце.       Краем глаза она поймала грязнокровку с поличным. В зеркале было отчётливо видно, как Грейнджер бесстыдно косится на её предплечье, ничего не стесняясь.       Идиотка. Ты думаешь, я нападу на тебя прямо здесь?       Было бы прекрасно. Лира думала, это помогло бы ей впервые за всё это на редкость паршивое лето почувствовать прилив сил.       — Мне, конечно, жутко неудобно спрашивать Грейнджер, — вкрадчиво произнесла она, стряхивая с пальцев капли воды. — Но что ты так упорно надеешься разглядеть у меня на рукаве? Рецепт зелья, очищающего кровь?       Ей доставило невероятное удовольствие наблюдать за тем, как её щеки вспыхивают огнём, а губы начинают обиженно дрожать. Всегда приятно порадовать себя мелочами: особенно после того дерьма, что навалилось за последнее время.       — Да как ты… Как ты смеешь? — Грейнджер едва не задохнулась от гнева.       Лира подняла бровь.       — Прошу прощения, если тебя задело моё замечание, — сказала она. — Но, знаешь ли, мне тоже не слишком приятно, когда на меня таращатся, будто на второе пришествие — или как там у вас, маглов, говорят. Ты никогда не задумывалась, может быть, корень твоих проблем в отношениях со сверстниками — то, что ты не умеешь уважать личные границы?       Ей было легко сохранять хладнокровие. Драко этим не отличался: он был невероятной бездарностью по части унижений. Он вспыхивал, как спичка, и лаял на грязнокровок, как невоспитанная собачонка: выплёвывал невероятно прямые, ничем не прикрытые, ужасно звучащие оскорбления прямо им в лицо. Лира наблюдала несколько его стычек с гриффиндорцами, и с небольшим сожалением отмечала, что даже Поттер в условиях конфликта способен держать лицо, чем её двоюродный братец.       Драко не может держать себя в узде, но ему поручили убить Дамблдора. Чего ожидает Тёмный Лорд? Того, что он расплачется и упадёт на колени в кабинете директора? Взмолится, чтобы тот сам пустил в себя «Аваду Кедавру»?       Грейнджер сощурилась.       — У тебя предостаточно своих проблем, о которых стоит подумать, — прошипела она.       — Тем более, — пожала плечами Лира. — Неужели ты считаешь, что это уместно — вот так откровенно пялиться на однокурсницу, которая и без твоих косых взглядов убита горем?       Она высушила ладони заклинанием, стараясь заставить свои руки не дрожать. Грейнджер приблизилась к ней яростным рывком: секунда — и её лохматая грива уже нависала над Лирой, так и угрожая коснуться её плеча.       — Убита горем? — Грейнджер издевательски рассмеялась. — Ты можешь разыгрывать святую невинность перед кем угодно, но только не передо мной, Лестрейндж!       — Ты снова нарушаешь дистанцию, — заметила Лира, невозмутимо от неё отодвинувшись.       — А ты нарушаешь закон магического мира! Думаешь, я не знаю, что ты — Пожирательница Смерти?       Лира усмехнулась, снова ощущая выигрышность своей позиции. Грейнджер не могла ничего знать наверняка — чтобы заявлять о том, что волшебник относится к Пожирателям, нужно перед этим увидеть его метку своими глазами. До тех пор — это просто предположения. Дурацкие теории, почва которых взрастает на том факте, что её фамилия — Лестрейндж. Но то, что Дамблдор — ярый противник предрассудков, основанных на происхождении, это неоспоримый факт. А потому — кому какое дело, что там думает Грейнджер?       И Грейнджер это знала. Она надеялась вывести Лиру из себя, сделать так, чтобы она сама ненароком подтвердила её слова. Грейнджер не была такой глупой, как большинство студентов Хогвартса, не важно, слизеринцев или гриффиндорцев. С Грейнджер даже было интересно спорить. Разумеется, тогда, когда Грейнджер при этом заведомо должна была проиграть.       Грейнджер знала. Кому какое дело, что она думает? Кому какое дело, о чём судачат пустоголовые Гринграсс и Дэвис в школьной библиотеке? Кому какое дело, о чем строчит в своей газете полоумный Лавгуд? Никому. Пока Лира ведёт себя тихо и не вызывает опасений неосторожными выходками, ни одна грязнокровка не имеет права требовать от неё закатать левый рукав.       Однажды Лира сделала это перед неправильным человеком. Но тогда были другие обстоятельства.       А что касается Грейнджер — если этот жалкий грешок магловской шлюхи и увидит когда-нибудь её метку, Лира уж позаботится о том, чтобы это стало её последним в жизни воспоминанием.       — И всё-таки было бы здорово, если бы кроме того, чтобы зубрить наизусть школьные учебники, ты умела ещё и следить за языком, — сказала Лира с деланым сожалением.       Она спрятала палочку в рукаве, поправила волосы перед зеркалом, и отвернулась от Грейнджер, направившись к двери. Злобный взгляд гриффиндорской всезнайки упирался ей между лопаток. В эту секунду Лире было почти жаль Грейнджер: но она не смогла удержаться от того, чтобы припечатать её последним ударом.       — И впредь, Грейнджер, — сказала она, положив ладонь на дверную ручку. — Не стану скрывать, что мне очень льстит тот факт, что лучшая ученица нашего курса находит в своём плотном графике время для того, чтобы пошпионить за мной в туалете, но я вынуждена попросить тебя больше этого не делать, если ты не хочешь проблем.       — Это что, угроза? — выкрикнула Грейнджер. — Ты угрожаешь мне, Лестрейндж? И что же ты мне сделаешь, если я продолжу… шпионить?       Вне сомнений, Грейнджер вовсе не была глупой. Но с её стороны было ошибкой полагать, что она умнее всех.       — Пожалуюсь декану, конечно же, — ответила Лира, холодно ей улыбнувшись. — Решать конфликты разбитыми носами — это по части гриффиндорцев.