Хрустальная

Света (сама того не подозревая) привязала его к себе какими-то невообразимо прочными канатами, разорвать которые не смог бы и Геракл.  Странно.  Ведь она всего лишь самая лучшая девушка на планете, без которой он теперь не может хочет дышать. Банально.  И это лезвие банальности оставляет первый шрам в его сердце тогда, когда он впервые видит, как Светлана Петровна искренне улыбается ему, поблёскивая холодными глазами из-под опущенных ресниц.  А глаза у неё непонятного цвета. Рокотову всегда нравились карие, текущие крепким чаем по гортани, греющие тёплым одеялом в промозглые дни. Или… или голубые, вылизывающие нежными волнами горячий песок.  Светины – что-то среднее между вытоптанной августовской травой и пыльным снегом в конце марта. Между малахитовыми осколками и асфальтом после дождя.  И в августе сорок первого Иван неожиданно для себя понимает, что непонятный – его новый фаворит. Ощущение холодного прилива дрожью проходит по спине.  Света раздражала его заочно. Просто потому, что приехала с Мирским. Потому что она абсолютная. Абсолютная во всем. В своей красоте, эрудиции, женственности, строгости и любви к поэзии. Абсолютно подходящая для него.  Потому что так нельзя – нельзя просто взять и прописаться в его голове. С первой встречи и навсегда.  Нельзя при любом удобном случае попрекать гимназией и называть элементарную вежливость «буржуйскими замашками», оставаясь при этом са́мой в его глазах.

А Света и не думала спрашивать разрешения. 

*

Военюрист второго ранга гремит дверьми киевской прокуратуры прежде, чем острая стрелка его часов переваливает за шестерку; военюрист третьего ранга встречает его удивленный взгляд смущенной улыбкой. Солнце разливает по белому небу акварель – на Светино лицо ложится вишнёвый отсвет.  А сама она выглядит так, будто на неё наступил утренне-будний Киев. Уставшая и разбитая, с неподъёмной тоской в своих … глазах. В кабинете пахнет цветущими каштанами и, вместе с тем, неумолимо приближающейся осенью. Ваня галантно закрывает окно, когда сильный порыв ветра скидывает со стола стопку бумаг. Света не отрывает взгляда от нескончаемых документов. У вас же важное дело, забыл? Бесследно исчезла полуторка с золотом госбанка, убита жена близкого друга.  И очень некстати в Киев прибыл секретарь секретной комиссии при Политбюро ЦК ВКП(б).  Она же товарищ Сидоренко.  Она же «прости, Оль, но то, что вчера было между нами - большая ошибка».  А сейчас это самое «прости, Оль», подписавшее твоей бывшей жене расстрельный приговор в тридцать девятом, интересуется с наигранной иронией и странным блеском в синих глазах:  – И что, ты по мне совсем не скучал?  У Ольги бледная кожа и светлые волосы, вот только это ничуть не придает ей аристократической красоты. – Нет. – А я по тебе скучала.  – Давай без прелюдий, Оль.  Оля хмурится. – А эта девушка, Елагина, твой зам? – наблюдает за сложно уловимой, но всё же паникой в глазах напротив, – Красивая, черт побери… – Оставь ее в покое, – металлические нотки в голосе оседают на позвонках ледяной крошкой. Рокотов едва не ёжится от своих же слов, но на Сидоренко смотрит с непоколебимой однозначностью.  И, хлопая тяжелой дверью снаружи, выдыхает – Света внимательно что-то читает и поразительно правдоподобно делает вид, что ничего не поняла. 

*

Иван не может уснуть. Августовская ночь выдается по-осеннему холодной, из рваных облаков грязными ошметками валит дождь – стекает в выбоины продрогшего асфальта. Мысли слишком тяжелые: тревога оседает в подушку вторым слоем перьев; Рокотов не осмеливается признаться самому себе, что за неполный месяц незаметно успел так привязаться к ней. Поэтому сегодня в очередной раз убеждает себя, что эта неопытная девчонка-надзирательница из какого-то там УГРО ему безразлична абсолютно. Безразличны ее тонкие пальцы, с холодной решимостью сжимающие такую же холодную рукоятку пистолета, ее внимательный взгляд из-под изогнутых бровей, ее искрящаяся улыбка и голос, заставляющий сердце биться бешено.  А уже завтра до зуда у скул, до физической боли и ломки ревнует Свету к Мирскому. А её «Коля», слетающее с бледных губ, режет слух излишней… нежностью?  На срезе закипает кровь.  Их взаимоотношения – пластилиновый ком, и всякая дрянь в виде (К)Оль к нему лепится откуда не возьмись.   Отчаянно не понимает.  Не понимает, какого черта со Светой все так сложно и глупо. И какого черта он задыхается от кома, подкатывающего к горлу, каждый раз, когда слышит ее голос.  А потом повар из госпиталя свистит ей вслед, оценивая липкими словечками, и Иван впервые четко для себя осознает, что Елагину хочется защищать. Защищать от хамов, от уголовников, от диверсантов и предателей… от собственной «бывшей» и Мирского, в конце концов.   – Мы найдём их. Все будет хорошо, верь мне, – Рокотов старается говорить уверенно и спокойно. Светло-зелёные бьются о грязное серебро. Верят. Света носом утыкается ему в плечо, выравнивает дыхание до привычного ритма. И сейчас прижимать к себе ее, такую замученную и испуганную, кажется ему единственным важным делом на планете. Потому что Ваня до безумия, до бесконечности и отчаяния в неё.  А Света… Света не помнит, в какой именно момент перестала видеть в Иване Григорьевиче исключительно отличного следователя и пример для подражания.  Быть может во время очередного задержания очередных подозреваемых, когда поняла, что он готов был отдать свою жизнь за неё?

*

Среди обыденной для таких мероприятий суеты Елагина не успевает толком понять, что происходит. Просто в какой-то момент слышит испуганный выкрик: – Света!  Видит мельком безумный взгляд Федоренко, а затем чувствует, как кто-то резко впечатывает ее в землю. Спустя мгновение она слышит тихий стон Рокотова, закрывшего ее собой.  Последнее, что отчётливо помнит Светлана Петровна – полыхнувший огонь отчаянной боли в Ваниных глазах, его напряженные скулы, а затем ровное: – Ты цела?  Помнит, как утвердительно кивает головой. Как он выдыхает:  – Хорошо, – и отключается. Помнит на своих пальцах его кровь.  А дальше – как в тумане. Перед глазами всё мельтешит, путается, превращается в бессвязную суету.  К ним подлетают все и сразу: шофёр, криминалист, красноармейцы из отряда усиления и милиция. Становится душно и запоздало страшно.  Елагина в каком-то оцепенении отвечает на бесчисленные вопросы, считает пальцы перед глазами, и вдруг чувствует, как к горлу подкатывает паника и зажимает тисками, мешая ровно стоять на ногах, соображать и дышать. * Она приходит в себя только в кабинете Мирского.  В пыльных, заклеенных крест на крест окнах догорает осеннее солнце.  В какой-то момент будто выныривает из бездны: видит по обе стороны от себя Колю, Григория Ивановича, Зиночку и, конечно же, Сидоренко.  Слышит обрывки разговора про самодельную гранату и смертельную опасность. Видит, как суетится сам хозяин кабинета: покрываясь испариной, оправдывается перед Ольгой, отчитывает перепуганных солдат, грозит им трибуналом и бросает взволнованные взгляды на Свету.  Подаёт ей стакан воды. Багровые лучи на толще воды бликуют, мажут по резному стеклу. И тут в голове короткой вспышкой: – Где он? – спрашивает резко и громко.  Так, что все присутствующие синхронно вздрагивают и на неё оборачиваются с недоумением.  – Кто? – Рокотов. Сидоренко раздраженно закатывает глаза.