Хрустальная

Елагина в кабинет врача врывается ураганом и без стука. Вполне себе живой и даже почти здоровый Ваня восседает на кушетке в полном одиночестве. Ищет что-то одной рукой в оставленной аптечке, и Света замечает, что каждое движение отдаёт ему в плече острой болью. Помятая гимнастёрка с алым пятном медузой обнимает соседний стул. – Где доктор? – Привезли раненных, вышел принимать. Оставил вот… – растерянно скользит взглядом по маленьким бутылькам и бинтам. Ваня молчит, а Света ловит себя на мысли, что впервые за месяц знакомства действительно на него смотрит. Отмечает почему-то только сейчас, что он высокий и крепко сложен. Что у него темные волосы и добрая улыбка. И что за морем привычной уверенности в серых глазах сейчас такой же океан страха, как и в ее собственных. И эти глаза прямо сейчас смотрят на неё так же изучающе. – Очень больно? – спрашивает она, не понимая до конца, чего в ее голосе сейчас больше: благодарности, вины или заботы. Рокотов ожидаемо отмахивается: – Ничего серьёзного, – и смотрит на неё не отрываясь, – Ты сама как? И ещё утром Елагина до конца бы играла привычную роль совершенно бесстрашной и очень сильной. Но теперь понимает, что сейчас, тем более рядом с ним, это будет выглядеть ненатурально и неуместно даже. Поэтому лишь улыбается в ответ: – Все хорошо. Давай я, – тихо говорит она, приближаясь к нему и забирая из рук кусок бинта. – Умеешь? – Я, вообще-то… – обиженно начинает Света, но он не дает договорить. – Ах да, товарищ Мирский научил тебя и этому. Ваня откидывается назад, облокачиваясь о холодную стену, и меланхолично из-под полуприкрытых век наблюдает за ее отточенными движениями. – Коля мой брат, – роняет она как бы вскользь и отворачивается, стараясь скрыть улыбку. И эта, казалось бы, простая фраза производит желаемый эффект – пару секунд Рокотов смотрит на Свету не моргая, удивленно и восторженно даже. Совсем по-другому. – Вы совершенно не похожи… – наконец совладав с эмоциями произносит Иван. Елагина ничего не отвечает, мягко касается его плеча кончиками пальцев, сосредоточенно вглядываясь, и спустя пару минут констатирует: – Крупные сосуды не задеты, но обработать все же придётся. В окнах плавится закатное солнце, ложится на волнистые волосы легкой дымкой. Блестит в больших глазах непонятного цвета рванными огоньками. И Рокотов вновь отмечает, что Света самая красивая девушка в мире – вслух сказать не решается. Ее невесомые прикосновения разбегаются по всему телу легкими покалываниями. Боль затухает на периферии. Она сейчас слишком близко. И так аккуратно касается его плеча ватой, смоченной холодным спиртом – ее пальцы такие же холодные и едва уловимо дрожат. Дует на рану бледными губами, перематывает бинтами. Обжигает дыханием шею. И Ваня не выдерживает. Замыкает руки на тонкой талии, резко тянет ее на себя. Света теряет равновесие, еле успевает ладонями упереться в стену по обе стороны от его головы. Губы в губы. Он целует. С отчаянием человека, падающего в бездну.

И не получает ответ.

Елагина молча отстраняется. У нее горят щеки, и сама она горит. В хрустальной радужке испуг мешается с непониманием и смущением.  Она поднимается, поправляя на голове пилотку. Отходит ровно на один шаг. – Несколько дней нужно беречься, никаких резких движений и тяжестей, – говорит ровно и спокойно, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. И от этого бетонного безразличия у Вани снова начинает болеть. – Переоденься и приезжай в прокуратуру, тебя там… ждут. Дверь равнодушно хлопает. * Светлана вылетает на улицу, отчаянно пытаясь продышаться. В голове канонное перекати-поле, понимание накатывает волнами. Рокотов. Её. Поцеловал. Боже, какой кошмар. Но самое ужасное в том, что она почти позволила. Что хотела поцеловать в ответ. Что пальцы рук до сих пор дрожат от отчаянного желания запутаться в жестких волосах. Что стоя у двери, она почти умоляла его мысленно не дать ей уйти.

*

Сумерки на Киев опускаются душным облаком, режутся о замаскированные от налетов крыши. Рокотов еще с улицы замечает, что ни в кабинете Мирского, ни в его собственном свет не горит. И все же, заходя в прокуратуру, слышит дежурное: «Товарищ военный юрист второго ранга, Вас просили подняться к себе». Короткий вопрос «кто?» кажется лишенным смысла – Мирский наверняка будет тыкать в него кучей рапортов и протоколов, пытаясь откреститься от ответственности за чуть не проваленное задержание и чуть не покалеченную Елагину. Но ни его, ни Светы, ни этих самых протоколов здесь не было. Зато была… – Ванечка, как ты себя чувствуешь? Я места себе не находила, так переживала. Залитая лунным светом, Ольга выглядела как фарфоровая статуэтка, слепленная искусным, но совершенно бездушным мастером. – Поздравляю с раскрытым делом. Я рада, что не ошиблась в тебе, – вычерченные на остром лице губы расплылись в улыбке, обнажая ровные зубы. Игнорируя ее неуместные причитания вперемешку с поздравлениями, Рокотов кивает головой и взглядом огибает неосвещенный кабинет. «Светиных вещей здесь уже нет». – Я ненадолго. Ольга хмурит тонкие брови. Молчит с секунду, а потом говорит тише обычного, словно прочитав его мысли: – К Елагиной торопишься? Зря, – улыбка тут же сменяется подобием насмешки, – Она только что уехала домой. С Мирским. И зачем она только…? – Ты прекрасно знаешь, что они брат и сестра. Сидоренко в его голосе безошибочно читает редкие нотки откровенного раздражения, злости, отвращения даже. Становится не по себе. – Оль, для чего это всё? – спрашивает неожиданно прямо.  Звезды, вздрогнув в некрасивых глазах, запрыгали. Оля, кто бы сомневался, с полуслова понимает о чем он. – Я люблю тебя, – так же прямо отвечает она, – Давно. Тогда, в тридцать де…

Она говорит много, долго и неправду.

Голос Ольги, гул машин, размазывающих шинами грязь на поворотах, и шелест листьев за окном сливаются в едва уловимый скрежет на периферии нервных окончаний.  И Иван вдруг понимает, что хочет прошлое навсегда оставить в прошлом. Что ему до одури надоело жить среди интриг, сплетен и предательств. Что ему абсолютно плевать на Сидоренко, Лену, Николая и на всех их вместе взятых. И что хочет увидеть Свету. Прямо сейчас. Его тянет к ней. Невыносимо. До невозможности-безысходности-бесконечности, до отчаяния и непонимания себя. – Мне действительно пора. И ты тоже поезжай домой. В Москву. 

*

– Ваня? Из вечернего полумрака коридора вырисовывается тонкий Светин силуэт, окутанный серой шалью и едва уловимым цветочным ароматом. И Рокотов изваянием застывает на пороге – скользит влюбленным взглядом по мраморным ключицам, освещенным тусклой лампой, на мгновение останавливается на взволнованно сжатых губах, и, наконец… – Что-то случилось? Выныривает. – Да, – отвечает быстро, машинально и невпопад, – То есть нет... Дело наконец-то передано в трибунал. Елагина молчит, стоя в дверях, и по ее лицу то и дело пробегает колеблющийся свет фонаря. Большие глаза глотают его блики. – Ты приехал ко мне для того, чтобы сказать только это? – раздается вскоре. – Не только, – он осторожно касается ее руки чуть выше запястья. И Света вдруг понимает, что если Ваня поцелует ее снова – сопротивляться не получится. И он целует. А она обходит его сзади и закрывает дверь. Секунду спустя оказывается непозволительно близко, лбом утыкается в широкую спину, пересчитывает позвонки носом. Её руки, торс огибая, ползут по прокурорской форме – холодные настолько, что ткани между ними как будто бы и нет. Ваня дышит едва слышно и совсем не двигается. А когда ее ладони пробираются под влажную от дождя гимнастерку, крышу вырывает окончательно и с мясом. * Свет в комнате приглушенный: желтые блики от керосиновой лампы медленно плывут по ее коже. Елагина эфемерная, почти прозрачная, и полностью обнажена. Ваня губами чертит дорожку от виска до росчерка острых ключиц, а затем отстраняется и просто смотрит на нее всю. И от его «какая же ты красивая» – взгляда по фарфору щек растекается розовая дымка. Она смущается, когда ты смотришь на нее так. И от понимания этого Ивана откуда-то сверху накрывает непривычной, но такой уместной сейчас нежностью. ** В Киеве светает в четвертом часу утра. Рассвет крадется на полупальцах, путаясь в прозрачных занавесках и падая в утро. Рокотову не спится – любуется разлитыми по подушкам пушистыми прядями, путается в них пальцами и одеяло с ее поясницы поднимает до лопаток, накрывая обнаженную спину. Осень все-таки. А Света, засыпая, думает почему-то о том, что с ней впервые в жизни обращались так, будто она сделана из хрусталя. И так просто и откровенно любовались. Как чем-то особенным и стоящим. ***