you're so gay

      Собственно говоря, он был прав. Изуку, по натуре человек немстительный, — разве что, когда из его возлюбленного делают швейцарский сыр — около двух недель старательно игнорировал Кацуки. Однако на первом же практическом занятии, когда крушить скалы и камни можно было без угрозы для жизни, выступающей в качестве Айзавы-сенсея, он с большим усердием высвободил праведный гнев на полигоне и с умиротворенной улыбкой отправился, с выполненным на «отлично» заданием — не без замечания о близлежащих разрухах — в коридор между смотровой комнатой и выходом из полигона.       Кацуки, после выполнения своей части тренировки, выскочил за ним, но оказался последним в списке, так что после его выступления Айзава вновь собрал учеников возле себя с напутствием к улучшению своих навыков. Стоит ли говорить, что в течение упомянутых двух недель, с завидной периодичностью, все еще игнорируемый Кацуки умудрялся вылавливать Изуку одного в перерывах между занятиями или после уроков. Поговорить наотрез не получалось. Кацуки злился, но попыток не оставлял, в конце концов, единственным, что он слышал от Изуку в такие моменты было: «Я с тобой не разговариваю, Каччан, потому что все еще очень зол!» и «Этот поцелуй ничего не значит, Каччан!» Последняя, однако же, заставляла пробовать еще и еще. Каждый раз подгадывая нужную минуту, — он-то знал этого задрота, ошибки быть не могло — будучи уверенным, что именно здесь и именно сейчас он будет возвращаться в класс с булочкой в шуршащем пакете, Кацуки ловил его за руку и утягивал под лестницу. Зеленые глаза неизменно, непривычно хмуро в его сторону долго таращились, в ответ видя такие же хмурые красные. До тех пор, пока Кацуки не открывал рот, чтобы заговорить. Изуку каждый раз осекал его, напоминая о своем бойкоте, однако после неизбежно плавился от касаний горячих, сильных рук. До последнего держал маску недовольства и сопротивления, но всегда проигрывал. Да разве можно было твердо стоять на ногах, когда, со всеми грубый и злой, для Изуку Кацуки оказывался почти ласковым, самую малость нежным и бесконечно очаровательным? Конечно, оттого он был не менее требовательным и резким, бросая фразы вроде: «Крушил камни с таким горячим видом» и сильно сжимая руки Изуку над головой. Всего трех процентов Одного За Всех хватило бы, чтобы остановить Кацуки. И да, слабое потрескивание молний, действительно, было, но, скорее, от находящего таким образом выход удовольствия, как думал Бакуго, ведь каждая встреча неизменно заканчивалась жаркими и мокрыми поцелуями, которые, конечно же, ничего не меняли и не значили. По словам Изуку.       До тех пор, пока…       — ЭЙ, ПРИДУРОК, КАКОГО ХЕРА ПРОИСХОДИТ, А?! ТЫ РЕШИЛ СО МНОЙ В ЭТИ ТУПЫЕ ИГРЫ ИГРАТЬ ИЛИ КАК?!       …Кацуки не влетел в комнату Изуку, с ноги выбивая дверь и срывая несчастную с петель. Урарака, просившая часом ранее у Мидории помощи с домашним заданием и прямо сейчас получающая эту помощь, сначала позеленела, потом посинела и, в конце концов, побледнела от страха. И хотя для Изуку подобные вспышки ярости были уже привычными и даже обыденными, в этот раз и его неслабо передернуло. Кацуки был гораздо злее обычного. Такого красного, разъяренного и взлохмаченного Кацуки Изуку видел, наверное, лишь однажды.       — Качча-ан… я чуть не умер, — едва вымолвил Мидория, придя в себя. Урараке этого сделать еще не удалось.       — Можешь готовиться, потому что прямо сейчас я тебя лично взорву нахрен!       — П-подожди, Каччан, объяснись! Посмотри, Урарака чуть не отрубилась!       Все еще бледная Очако махнула рукой в успокаивающем жесте и слабо улыбнулась, одними глазами говоря, что все в порядке.       — Вот именно. Ей пора. Вали в свою комнату доделывать тупые задания!       — Эй, не указывай в моей комнате! Что ты, вообще, здесь устроил? Еще немного — и дверь рухнет на пол, Каччан!       — Да мне похрен! Я сказал — ей пора, надо поговорить с глазу на глаз!       — Все-все, Бакуго, тише. Меня здесь уже нет. И не было. Ну, пока! — она прошмыгнула мимо пышущего жаром Кацуки и скрылась где-то в коридорах общежития.       — Потрудись объяснить, Каччан, в чем причина такого эффектного появления! — Изуку поднялся с пола, отряхивая шорты и встал напротив, скрещивая руки на груди.       — А ты не прикидывайся таким серьезным! Че думаешь, можно две недели походить с кислой миной, повертеть носом, давать мне себя облапать, а потом подговорить этих идиотов надо мной насмехаться, а?! Отомстить решил, придурок?!       — Во-первых, Каччан, если бы ты умел разговаривать, — нормально, словами, по-человечески — то я бы не ходил «с кислой миной»! Во-вторых, если бы — опять же! — ты умел разговаривать, я бы тебя сейчас хоть немного понимал! Но я все еще не вижу связи между тем, что ты ворвался в мою комнату как ураган, и тем, что ты сделал раньше!       — Ты когда такой смелый стал, а? Вместе с этими идиотами. Эти тупые обезьяны сейчас пытались меня развести. Но у них нихера не получилось, потому что я сразу просек эту вашу дрянь, понял меня?       — Качча-ан… о чем ты, черт возьми, сейчас говоришь?! — Изуку рухнул на кровать, звонко шлепая себя ладонью по лицу.       — Ладно. Прикидывайся. Дерьмоволосый только что на кухне спросил у меня, спали ли мы с тобой хоть раз за последнее время, — Изуку вспыхнул алым, — а когда я, охуевший, вежливо спросил, что он имел в виду, знаешь, что он сказал, а? Попробуй угадать. Он, блять, сделал вид, что спрашивал о тренировке! Ничего не напоминает, Изуку, а? Как думаешь? — он подошел к нему, смотря на сидевшего и покрасневшего парня сверху вниз все еще разозленным, колючим взглядом. Изуку искренне не понимал, почему Кацуки решил, что это именно он все подстроил. Да и мозг после услышанного отказывался обрабатывать хоть какую-то информацию, кроме той, что содержится в этих несчастных, до жути смущающих и до тягучего узла в животе приятных трех словах.       — Н-но, Каччан… я бы… я бы даже не смог попросить об этом! Как ты себе это представляешь?! — Изуку чуть отвернул голову в бок, опуская взгляд и слегка отклоняясь назад от чересчур близкого к лицу торса Кацуки.       — В этом и проблема, долбаный ты Изуку. Не представляю. Но ты явно в этом как-то замешан! — он наклонился, заглядывая в бегающие глаза.       — А-а ты не допускаешь варианта, что… тебе и правда это показалось? Может… может, эта ситуация как-то повлияла!       — Хочешь сказать, я совсем конченый, а?       — Не совсем…       — Че сказал?!       — Ничего! — Изуку откинулся спиной на стену, вскидывая руки перед собой в попытке защититься, — но… Каччан, меня обижает то, что ты считаешь, что я мог так сделать… Ты же знаешь, как… как я к тебе отношусь, — добавил он еле слышно и отвернулся, пряча лицо в плече и все еще держа руки перед собой.       — Да? И как же, м? Че-то я не сильно заметил, объясни.       — Каччан, не издевайся… — он сильнее вжался в плечо.       Кацуки взял его руки в свои и с усилием развел их в стороны, наступая коленом на кровать и наклоняясь к Мидории. Изуку поднял взгляд, и его руки оказались вновь прижатыми к стене над его головой. Шейные позвонки больно вдавились в холодную стену.       — Эй.       — К-Каччан…       — Прости меня уже наконец, придурок, — Бакуго наклонился ближе, колючим, хмурым взглядом впиваясь в смутившееся лицо напротив.       Изуку не ответил, прикусив губу, не зная, как сказать, что он, наверное, уже простил эти глупости и вспоминал каждую из них со смешком и легким румянцем от пикантности фраз, но все же не мог себе позволить просто так признаться. Взгляд алых глаз метнулся к губам Изуку, и ему даже не пришлось гадать. Потому, решив-таки не отвечать и поддаться ситуации, Изуку крепко зажмурился, ударился губами о губы Кацуки и вернулся на место.       — Черт…       Этот придурок сводил с ума. Сколько еще он собирался вить из Кацуки веревки? Он уже в самом деле начинал думать, что в этот раз объебался по-настоящему, раз Изуку (!) все еще игнорировал — или пытался — его попытки свести их отношения к чему-то более определенному. В самом деле! Он уже понял, что в следующий раз, если есть что выяснить, то поработать языком нужно не только в поцелуе, но и в обычном разговоре! Поэтому он и пришел к Изуку сейчас! Выложил все свои претензии, но ответов так и не получил. Но, в целом, и не сказать, что исходом был недоволен. Сейчас Кацуки волновало, наверное, только одно: этот бесстыдник и дальше будет кукситься? Делать вид, что все еще злится? Прямо в эту минуту и в эту секунду жаться всем телом, пока его руки все еще прижаты к стене, не давать Кацуки отстраниться даже на миг, а потом снова строить из себя недотрогу? Бред какой.       Но губы у Изуку всегда были приятные. Покусанные, часто потрескавшиеся, но приятные, мягкие, теплые. Такие не хотелось просто целовать. Их всегда просто жизненно необходимо было облизнуть, прикусить, оттянуть по-свойски. Так, чтобы Изуку призывно, неизменно высоко, коротко простонал. Такого, наверное, Кацуки и ждал от него всегда. Знал, что тот будет громким, чувствительным, отзывчивым к его касаниям. Потому каждый раз удовлетворенно ухмылялся в поцелуй, доводя Изуку одними только руками и губами до ярко-красных щек и судорожных стонов. Сам же Кацуки звуков почти не издавал, чаще тихо рычал в наслаждении. Но и этого хватало, чтобы Изуку плавился.       — Каччан…       — Молчи. Просто, блять, молчи. Не порть момент.       Изуку послушался и с громким выдохом вновь вцепился в губы Кацуки. На этот раз обратив внимание и на свои руки в крепкой хватке, он чуть дернул их на пробу. Но Каччан был бы не Каччан, если бы просто так его отпустил. Он сжал запястья посильнее чуть выше и вложил большие пальцы в ладони Изуку, с нажимом поводил по каждой шершавой ладони и, только когда почувствовал легкое ответное подрагивание, переместил свои руки, переплетая их пальцы. Этого действия хватило, чтобы Изуку опрокинул его на подушку и уселся сверху, сжимая бедрами жесткие бока.       — И все-таки, Каччан. Можно мне сказать кое-что?       — Выкладывай быстрее, пока я не состарился и не сдох от того, что недостаточно тебя помацал, — он ухмыльнулся, чуть поерзав под Изуку.       Последний чуть вскинулся, но хватки ног не ослабил. Кацуки хоть сбежать и не мог, но запросто снова заткнул бы его.       — Это… это про нас. Просто я, ну, что-то вроде… не злился уже на третий или четвертый день, наверное… — Изуку нервно хихикнул.       В голове замелькали картинки: от взорванного веснушчатого лица до безжизненного расчлененного тела. Кацуки мог сделать с ним что угодно.       — БЛЯТЬ ЧТО?!       Изуку активировал причуду, удерживая Бакуго на кровати и крепко жмурясь.       — А НУ ПОВТОРИ, ЧТО СКАЗАЛ ТВОЙ ПОГАНЫЙ РОТ! — Что? Изуку говорил, что сегодня увидел Кацуки настолько яростным во второй раз? Что ж, сейчас был третий, — Я, БЛЯТЬ, НА ТЕБЕ ТАК ОТОРВУСЬ, ЧЕРТОВ ИЗУКУ, Я РАЗОРВУ ТВОЙ ГРЕБАНЫЙ ЗАД!       Изуку, как известно, вдохновлялся Кацуки, его причудой, чертами характера и много чем еще. И часто брал с него пример. Разве может быть подобный случай исключением? Вот и он считал, что нет. Потому, как обычно это делал с ним Каччан, широко лизнул его шею и, не церемонясь затем, врезался в кричащие ругательства губы, крепко жмурясь. Сработало, кажется, ровно так же, как и работало на Изуку, — Мидория отметил этот способ одним из самых действенных для успокоения Каччана — раз Кацуки замер, вперил недобрый взгляд в зелень глаз напротив и ухмыльнулся.       Кацуки ненадолго забыл о том, зачем вообще приходил. Слишком много внимания на себя перетягивала эта очаровательная морда. Настолько много, что иногда казалось, будто его мозг зеленеет, в цвет волосам и глазам задрота — читай возлюбленного.

***

      — Послушайте! То, что вы собираетесь делать, неправильно! И очень некрасиво по отношению к нашим одноклассникам!       — Зато очень весело! Бакуго тоже грубо поступил с Мидорией, почему бы нам не потроллить и его?       — Я не уверен, что это было именно то, о чем вы все подумали.       — Не переживай, Тодороки, он ни о чем не догадается. Бакуго, конечно, мужик и все такое, но иногда такой…

***

      На следующий день Кацуки пришел в класс немного раньше Изуку. Школьная форма последнего была не такой аккуратной как обычно, и Кацуки бы заметил, как переглянулись и хохотнули Каминари с Киришимой, если бы его взгляд — злой, как и всегда — не был прикован к входящему в класс парню.       Киришима нагнал Кацуки после уроков в коридоре, когда тот пытался плюс-ультра незаметно поравняться с Изуку.       — Эй, Бакубро! Давай порубимся в приставку вечером, — Мидория коротко обернулся на парней и чуть ускорил шаг, завернув за угол и скрывшись в уборной.       — Отвали, Дерьмоволосый, я занят!       — О-о! Снова развлекаетесь с Мидорией? — Киришима бросил руку на плечо Кацуки, заглядывая тому в самое лицо.       — Че сказал, идиот?!       — Ну, как в тот раз, когда отшил нас с Каминари с домашкой и сказал, что будешь с Мидорией. У него в комнате. Так вы правда чем-то таким занимались?       — Каким, блять, таким, по-твоему, мы занимались?! — Кацуки сбросил руку одноклассника с плеча и поспешил ускорить шаг, чтобы слышать как можно меньше обличающих реплик, — не твое дело, с кем я делаю домашку! Отсоси! — прорычал Бакуго через плечо и ускорился еще сильнее, сунув руки в карманы.       — Разве это не дело Мидории? — если Эйджиро не был самоубийцей, то вряд ли его можно назвать как-то по-другому.       — А-а?! — Кацуки развернулся, смотря на друга налитыми кровью глазами, и выставил руку, искрящую взрывами, — ты забыл, с кем разговариваешь, а?!       — П-подожди, Бакубро! Я имел в виду домашку! Домашку!       — Каччан! — Изуку, вовремя вернувшийся из туалета, бросился на него сзади, удерживая за плечи, — если взорвешь тут все, Айзава-сенсей снова разозлится!       — Иди нахер, тупой Изуку! — рявкнул он через плечо.       — Чуть позже, — шепнул Мидория совсем неслышно и едва заметно огладил его плечо.       — ДА ПОШЛИ ВЫ ОБА НАХУЙ!       Бакуго покинул коридор академии едва ли не на супер-скорости. Изуку подумал, это ради того, чтобы никто не увидел его красных щек. Но разве скрывалось от Изуку когда-либо хоть что-то, касающееся Кацуки?       Мидория коротко извинился перед Эйджиро и поспешил нагнать удаляющегося и сыплющего ругательствами Каччана. Между ними действовало какое-то негласное правило о неразглашении. Почему-то оба решили для себя, что одноклассникам совсем не обязательно о них знать.       «Не их собачье дело», думалось Кацуки.       «Сейчас не время», решил Изуку.       Едва ли хоть один из них догадывался о том, что конфиденциальность их отношений давно нарушена.

***

      Вошло в обыденность проводить вечера у Кацуки. Приходить к нему с учебниками, молча садиться на пол и выполнять домашнее задание под звуки размеренного шептания Кацуки, читающего конспекты на кровати. Но именно в этот раз что-то было не так. Кроме выхваченных среди общего потока невнятной теории с занятия терминов, Изуку то и дело слышал ругательства, сквозящие злобой и искренним негодованием. Потому, не дожидаясь, пока слух снова разрежет очередное новое чертыханье, Мидория поднялся с пола и присел на край кровати. Ему не пришлось спрашивать, Кацуки сам заговорил.       — Злоебучее ощущение, что что-то не так с этими придурками! Или это ты меня заразил! — он сложил руки на груди, продолжая что-то бессвязно рычать.       — О чем ты, Каччан? — Изуку положил ладонь на его предплечье. Кацуки громко цыкнул и отвернул голову, однако руку не убрал.       — Каждую гребаную минуту кажется, что Дерьмоволосый с Тупоголовым выводят меня из себя идиотскими фразами… о нас и прочей херне!       — Думаю, ты слишком серьезно это воспринимаешь, пытаясь скрыть… ну… нас..?       — Ага, блять! Скажи еще, что мне чудится эта дичь!       — Каччан, последний раз это было неделю назад, тогда, в коридоре, может быть, это и правда просто случайность?       — Случайность — это то, как ты до сих пор ходишь с неподорванной задницей, а все остальное — полная херня!       Этим и закончили. Изуку снова сполз на пол, не желая иметь «подорванную задницу» и, в целом, знать, что это означает, и вернулся к учебникам. Однако вскоре снова оказался утянут на кровать цепкими руками и заманчивым предложением отдохнуть, замаскированным под «А ну отвлекись на меня, задрот!»       Утром вновь пришлось встать раньше обычного, вернуться в свою комнату, принять душ и наспех собраться в академию.       Для Кацуки это утро не было многим лучше. Его не отпускало идиотское предчувствие надувательства. Должно случиться что-то такое, из-за чего ему захочется разодрать глотку просто каждому человеку на этой гребаной планете — за исключением Изуку, может быть, но при самом хорошем раскладе и его примерном поведении.       Он старательно пресекал любые разговоры, которые хоть каким-то образом могли коснуться их с Изуку, потому Киришима, Каминари и даже Урарака находились в качественном игноре. Ему было абсолютно плевать на то, что идиоты могли стебаться над ним или строить какие-то козни, — он запросто мог взорвать каждого из них на ровном месте — но, когда это коснулось их отношений, то придуркам явно не следовало совать сюда нос, и, чувствует Кацуки, завязывать драку ему совсем не на руку. Поэтому да, он выбрал менее энергозатратную стратегию — забить, не слушать, рявкнуть и оттолкнуть.       Надо признаться, это превращалось во что-то, сродни тому, что было с Изуку. И, наверное, Кацуки было стыдно. Самую, мать его, малость стыдно.       Чаще всего он приходил в академию одним из первых, вальяжно усаживался за парту в ожидании начала уроков. Или не только их. Изуку последнее время приходил позже, зачастую потрепанный. Когда в класс подтягивалась упомянутая троица, Кацуки напряжённо вслушивался в их разговоры с Лохматым Очарованием и ждал любых подозрительных изречений. Так что, наверное, да, Изуку чувствовал себя если не так же, то намного хуже. Зато сам получил, что хотел! И вроде бы не жаловался…       В тот день все шло стабильно: Каминари разочарованно поныл, игнорируемый Кацуки; Киришима его приободряюще хлопнул по плечу и что-то тихо-тихо сказал на ухо, отчего Денки вмиг просиял; Урарака терлась возле Мидории и напрягала этим все струны ревности в Кацуки.       «Пусть не лезут и останутся живы» — думал он, — «надоест — и отвянут».       Однако он забыл об одной не менее любопытной — хотя обычно этого не проявляющей — фигуре. До сих пор Шото отсиживался в стороне и молча следил за происходящим. Иногда узнавал у Киришимы последние новости и разочарованно хмыкал, не узнав ничего интересного — даже он оказался в это вовлечен. В конце концов, он давно наблюдал за обсуждаемой парой. Получалась вполне себе своеобразная мелодрама с элементами экшена, неизменным лав/хейтом, очень затянутым сюжетом и двумя геями в главной роли. Эдакий кризис ориентации Изуку и неповторимая, самобытная поддержка Кацуки.       Но одноклассникам ведь нужно помогать? И Тодороки так думал. Потому, когда в очередной раз собравшаяся на кухне поздним вечером компания интриганов не выкатила ничего нового, предложил себя в качестве нового действующего лица.       Теперь, не обращая внимание на задумчиво изучающего его Тодороки, стоящего чуть наискосок от него, Кацуки с больши́м интересом слушал, о чем щебечет болтливая Круглолицая, крутясь около Изуку.       — Я вот думаю… — подал голос Шото, оскорбленный не выказанным ему должным образом вниманием, подходя к Кацуки сбоку, опираясь на парту и показательно оставляя фразу без окончания. Бакуго, наконец, обернулся к нему, хмуро глядя исподлобья.       — Отвали, Половинчатый. Не до тебя.       — Следишь за Мидорией? Мне стало любопытно кое-что.       — Не ебет.       — Как долго ты и Мидория спите в одной кровати? Ты ведешь себя с ним хорошо?       — Слышь, ублюдок, — Кацуки медленно поднялся из-за стола и стрельнул яростным взглядом в Шото, — какого хера ты сейчас сказал?! А ну, повтори, козел!       — Я спросил, как давно у вас такие хорошие дружеские отношения. И не обижаешь ли ты Мидорию.       На них направились восемнадцать встревоженных пар глаз. Изуку едва не рванул к нему, но вовремя себя остановил, давая Кацуки самому разобраться в их с Шото перепалке, выдавив лишь короткое «Каччан!».       — Во-первых, с хрена ли я должен его «обижать»?! — он, источая ауру ярости и презрения, схватил Тодороки за грудки, сминая выглаженную школьную рубашку в кулаках, — во-вторых, с хрена ли ты в это лезешь! И, в-третьих, ты, блять, думаешь, что я идиот вроде вас и не понял, о чем ты изначально толковал?       — Зачем тогда просил повторить, если понял с первого раза? — Шото положил руку на его запястья.       — Не притворяйся, будто ты не понял, о чем я говорю, ублюдок, — прошипел Кацуки, едва не активировав причуду.       На пороге класса появился Сущий Мик с учебниками в руках, так что Бакуго был вынужден тряхнуть Шото разок для профилактики и грузно упасть на место под неодобрительные выкрики преподавателя. Ученики вернулись к своим местам, в том числе Тодороки, удовлетворенно хмыкнув. Киришима покачал головой, стукнув себя по лбу. Просил же — после уроков! Когда никого не будет рядом!       Изуку огляделся вокруг себя. Шептание по классу уже прекратилось, Кацуки больше не атаковали заинтересованные взгляды, поэтому он смог наклониться вперед, приближаясь к Бакуго. Он протянул руку, совсем невесомо касаясь плеча парня, и прошептал что-то ободряющее, от чего Кацуки цыкнул и дернулся, но едва ли смог спрятать легкий румянец. Изуку беззвучно хихикнул, умиляясь его реакции, и вернулся на место.

***

      — П-погоди… Каччан, так что… между вами произошло? — пропуская короткие кусачие поцелуи, Изуку пытался вывернуться из цепких лап Кацуки, прижатый к собственной кровати, все еще в школьной форме.       — Тц! Какого черта тебе это надо знать! — Бакуго навис над ним, хмурый, не источающий ни капли желания обсуждать произошедшее.       — Каччан! Напомни мне, кто мы! К тому же, это явно касалось меня. Я слышал свое имя, — Изуку протянул руку и огладил костяшками бледную щеку.       Среди них двоих особой тактильностью отличался Изуку, очевидно. Но Кацуки оттого не был менее реагирующим на касания. Держа себя в руках, считая, что задрот куда более отзывчивый к его действиям, нежели наоборот, он равнодушно оглядывал Изуку каждый раз, когда тот тянулся к нему за прикосновением, игнорируя абсолютное жжение кожи в предвкушении теплых, шершавых пальцев и заходящееся в особом танце сердце. Но, думалось ему, лохматый — читай очаровательный — что-то, да видел в его расслабляющихся плечах или менее нахмуренном взгляде, следующими за касаниями, раз не оставлял его без теплых рук на своей коже и часа, при возможности. И хотя Изуку все еще дико бесил, раздражал и просто вымораживал своей бесконечной болтовней, — все так и было, честно — Кацуки неизменно ждал момента, когда его погладят и приласкают знакомые руки; когда мягкие губы коснутся лба и щек, а теплый, нежный взгляд заразит и его такой же теплотой и нежностью. Он, конечно, все еще был брутальным, злым на весь мир и лучшим во всем. Но это не мешало иногда из разъяренной псины превращаться в покорного, любящего пуделя, — или шпица — знающего, что его любят так же сильно. Или меньше, потому что Кацуки во всем первый, если вы забыли!       — Двумордый наглеет, — он коротко отмахнулся и дернул щекой, показывая этим жестом зеленому наглецу необходимость убрать свои грабли от его лица, однако всем своим естеством протестуя против этого.       — Это не объяснение, Каччан. У меня ощущение, будто у тебя с ребятами в последнее время какие-то натянутые отношения. Чересчур натянутые. Даже для тебя.       Кацуки умело пропустил мимо ушей последнюю фразу и, цыкнув еще раз для уверенности в том, что Изуку поймет его недовольство, сполз с него, расстегивая по пути школьную рубашку до половины, и сел на кровать, опираясь на стену. Изуку чуть опустил голову, но взгляда не отвел.       — Чует моя задница, в чем тут дело. Сначала Дерьмоволосый, потом Тупоголовый, иногда Круглолицая, и теперь в конце Двумордый урод. Не хватает только Очкастого в этой гребаной команде твоих гребаных защитников.       Изуку внутренне хихикнул от такого обилия прозвищ, но снаружи показал полную заинтересованность в рассуждениях Кацуки и, кажется, начинал понимать ход его мыслей.       — Подожди, Каччан. Полагаю, ты хочешь сказать, что ребята, в отместку за то, что придумал ты по отношению ко мне, делают сейчас то же самое с тобой? То есть одурачивают различными фразами, вводя в заблуждение?       — Наебывают, если короче. Точно.       Да, словами Каччана действительно короче и понятнее. Изуку полностью понимал его негодование. И так же понимал, что если сам он смог простить подобное, то Кацуки захочет сначала проучить одноклассников, а уже затем подумает, стоит ли пожимать хоть кому-то из них руку еще хотя бы раз в своей жизни. Все-таки у Кацуки свои способы привлечения внимания и выражения чувств. Он, конечно, научится делать это более экологично для окружающих, и в особенности для Изуку, но со временем. Все постепенно.       — Каччан… Ты, может быть, будешь удивлен или даже немного шокирован. Но как насчет того, чтобы мы закончили все это, ну, красиво?       Кацуки оскалился.       — Ты что же, Изуку, хочешь подтвердить то, что я не ошибся с выбором, а? Хочешь надрать козлам задницу, да? — он подобрался, наклонился чуть ближе к Изуку, казалось, воодушевился.       — Не то чтобы надра-ать…

***

      — Пошел ты к черту, Каччан! Не подходи ко мне больше никогда в жизни и не смотри в мою сторону, ясно тебе? — Изуку несся по лестнице, спускаясь в общую комнату общежития, едва ли не сверкая зелеными молниями.       — Да сам пошел ты, придурок! — кричал Кацуки ему вслед, почти догоняя, — да чтобы я! Еще хоть однажды тебе слово сказал?! Никогда!       Одноклассники насторожились. И хотя все уже привыкли к бесконечным разборкам Кацуки с каждым предметом, встречающимся ему на пути, ругань с Изуку в последнее время перестала быть обыденностью.       Изуку залетел на кухню, по пути почти снося Урараку с ног, загремел стаканами в шкафу и дернул кран, едва не отрывая вентиль. Кацуки остановился напротив входа в кухню, держась немного поодаль, но сверля метающим молнии взглядом взбешенного Изуку.       — Мидория, Бакуго, что случилось? — Иида, как староста класса, посчитал, что должен вмешаться первым, пока дело не дошло до драки. Остальные закивали, вторя вопросу.       — Ну вы, ребята, скажите, что не знаете! — Изуку отпил ледяной воды, роняя капли на голубую футболку и с громким стуком поставил стакан на стол.       Джиро послышался треск стекла. Кацуки, всего на секунду, услужливо отвел взгляд от мокрого подбородка ботаника, но затем продолжил, сопя, сжигать его взглядом.       — Бакуго опять чем-то навредил тебе?       — Ох, Урарака! Не притворяйся! Будто вы к этому не причастны!       — П-подожди! Мы всего лишь хотели, чтобы Бакуго почувствовал то же, что и ты!.. И вообще, это Киришима придумал! — Очако, разволновавшись, что любимица всеобщего внимания — пара Изуку/Кацуки — догадалась об их грязном плане, выдала затейника почти сразу.       — Чего?! А вы были против, что ли, а? Почему все стрелки на меня?! Каминари тут не последнюю роль играл!       — А че Каминари-то сразу! Это Тодороки довел Бакуго! Он придумал последний выпад!       — Ребята! Вы все же сделали это, хотя я вас так старательно отговаривал! Бакуго поступил некрасиво, но мы не должны были вмешиваться в их отношения!       Кацуки наблюдал за происходящим с легкой самодовольной ухмылкой, в то время как Изуку все еще держал роль.       — С-стойте, о чем это вы?.. Урарака, ведь я рассказывал вам всем о новой лимитированной коллекции фигурок Всемогущего… О том, как сильно хочу купить одну из них. А Каччан поступил подло! Когда осталась одна единственная, он купил ее первый, и теперь я никогда в жизни больше не заговорю с ним! — он вытянул руку, указывая пальцем на подлеца, — а-а что вы имели в виду? Почувствовал то же, что и я? То есть…       Одноклассники замолкли. Иида хлопнул себя по губам, Киришима стукнулся лбом в стену, Каминари предпочел притвориться статуей — не движется, значит, не видно; Урарака спряталась за старосту, Тодороки все еще анализировал, кто злодей в случившейся ситуации. Остальные же удалились на безопасное расстояние.       — Ну что, придурки, — за спинами послышался треск взрывов, — какую смерть вы выберете? Быструю, чтобы не мучиться? Или предпочтете растянуть мое удовольствие, а? На ответ даю десять секунд.       — Б-бакубро, вы-ы с Мидорией так классно смотритесь вместе — п-прямо идеальная пара! — Киришима, как настоящий мужик и массовик-затейник, первым решился нарушить молчание, — жалко будет ваших не родившихся детей… в-ведь если ты убьешь нас всех, тебя посадят, и-и не выпустят до конца твоих дней!       — А мы и так справимся, да, Изуку? — упомянутый вспыхнул, но голоса не подал, не без удовольствия наблюдая.       Общение с Кацуки его портит. Одноклассники, может быть, испытывают сейчас один из самых жутких моментов в своей жизни, а он просто молча рад, что все наконец разрешилось. И немного смущен словами о детях. В целом, не считая текущих событий, Кацуки даже не пришлось кого-то пытать. В конце концов, все оказались отомщены: Кацуки, не без своеобразной помощи друзей, прочувствовал то же, что и Изуку, и даже пожалел о сделанном, хоть и немного, ведь они все-таки встречаются! Одноклассники же в очередной раз убедились в том, что в итоге все равно побеждает БакуДеку, куда бы их не занесло, а носы, которые иногда хочется легонько сунуть в чужие отношения, лучше оставить при себе — пригодятся на будущее.