Красивый мальчик

Становишься ещё более раздражительным, злым и уставшим. Безумно уставшим. Депрессия усиливается, как снегопад над Джемроком в январе, несмотря на то, что ты повысил дозу антидепрессантов. В одну из сред Прайс жмёт тебе руку и улыбается своей блядской отеческой улыбкой, от которой у тебя скрипят зубы. — Поздравляю с повышением. Тебя тошнит. Он сделал это на виду у всех. Жюдит взвизгивает и бросается тебе на шею, Дюбуа трясёт руку, а ты тонешьтонешьтонешь в гуле голосов. — Я… отказываюсь, — слышишь чей-то голос и понимаешь, что это твой. — Никогда не хотел быть… на вашем месте, капитан. И лишь для вас двоих это звучит двусмысленно. Вяло улыбаешься, принимая поздравления, сглатывая раз за разом подкатывающую к горлу желчь. Как же это мерзко. В туалете тебя выворачивает наизнанку. Легче не становится. Хочется отмыться. *Кто-то* стоит за спиной, и тебе делается жутко. Это… опять он? Что ещё ему понадобилось? Хочет, чтобы ты *отблагодарил* его за повышение? Поднимаешь голову. В отражении встревоженное лицо в обрамлении всклокоченных баков. — С тобой всё в порядке? — Гарри придерживает тебя за талию, потому что ты едва не падаешь, оборачиваясь и пытаясь отскочить. — Дай поблевать спокойно, сожрал с утра что-то не то. Например, сперму своего начальника, но этого ты не будешь говорить вслух. Светочи, блять, если кто-нибудь узнает… они решат, что ты лёг под Прайса ради «звёздочек». Вырываешься из рук Гарри излишне резко, словно он держит тебя силой, вцепляясь в раковину. От фантомного вкуса во рту тебя снова рвёт. Машешь рукой, мол, проваливай, я тут ещё надолго. Гарри возвращается через несколько минут с пачкой активированного угля и кружкой чая. Молча ставит на край раковины и уходит. Умываешься, смывая ощущение унижения, и отхлебываешь из кружки сладкий крепкий чай, как раз такой, какой нужно. Уголь пихаешь в карман, думая, что стоит вернуть его на место, но практически сразу забываешь о его существовании. Тащишься после работы домой, не смотря по сторонам. Если бы ты был внимательнее, то заметил бы две тени, идущие за тобой, большую и поменьше. Заходишь за сигаретами и кефиром в подвал на углу. На лестничной площадке тебя уже ждут. — Жан, надо поговорить. — БЛЯТЬ! Отдышавшись и с трудом подавив желание врезать Гарри, потому что красться и поджидать тебя на лестнице наверняка было его идеей, выдыхаешь и открываешь квартиру ключами с дурацким брелком в виде попугая, пропуская непрошеных гостей внутрь. Пока они снимают обувь и моют руки, идёшь на кухню и закидываешь в себя таблетку. Ставишь две табуретки, а сам садишься на стул, забиваясь в самый угол. — Ну, и? — С вами что-то происходит в последнее время, — ты замечаешь, что Кицураги неуверенно ежится, бегая глазами по твоим ключицам. — В последний месяц, если быть точным, — Гарри кивает и сжимает ладонь напарника в своей, на что Киц тихо и облегчённо выдыхает. Тебя это ранит, как лезвием по сердцу. Они… есть друг у друга, всё делают по обоюдному согласию, и не приходится терпеть… липких взглядов, унижений, горького ужаса разоблачения ради… — Ничего… такого. И вы следите за мной, что ли? Заняться больше нечем? Медовый месяц кончился, появилось свободное время? Разгоняешь в себе злость. Ты до ужаса боишься, что расскажешь им всё. Грязная тайна жжёт вены не хуже кислоты. — У нас не было медового месяца, — отвечает Гарри Дюбуа (или уже Дюбуа-Кицураги?), не уловив или проигнорировав сарказм. В отличие от нормальных людей, он не скрывал отношения. Или… Не смотря на ревность, тебя окатило приятным теплом, когда ты понял, что не скрывают они только перед тобой. Ты — друг. Их обоих. Кицураги тоже тебе доверяет. — Ладно, что вы от меня хотите? Да, у меня усилилась депрессия, но мы с мозгоправом уже скорректировали схему. Ты пиздишь. Ни у какого врача ты не был, иначе бы он уложил тебя в стационар, увидев, что ты с собой делаешь. Там, где никто не увидит. Там, где не видит *он*. — Ничего, — голос Кица неожиданно мягкий, у тебя от него ползут мурашки. — Но можем ли мы чем-то помочь? Господи, блять, почему так больно? Так легко вообразить, что они… любят тебя и правда хотят позаботиться. Что ты им… дорог. Поверить, а потом пустить пулю себе в рот. Так просто не бывает. Сука, ты сейчас заплачешь. Нет. Нет. Таблетка должна подействовать вот-вот… — Жан? Что с тобой? Не замечаешь, как тебя окружают, как большие руки Гарри вытирают слёзы с твоих щёк. — Ёб твою мать, Дюбуа, это, — всхлип, — только хуже делает. Ты вспоминаешь, *что* тебе пришлось сегодня делать. Впервые. Раньше ты просто стоял, или смотрел, или трогал. И… после этого… он повысил тебя. Видимо, оценил по заслугам. Как шлюху. Как подстилку. — Это не только депрессия, Жан, что с вами происходит? — из-за слёз ты ничего не видишь, но клянёшься, что слышишь. Киму, мать его, Кицураги страшно. И за кого? За тебя. Смех, хриплый, похожий на булькание, вырывается из груди. Это нервное. — С чего вы взяли? — нахохливаешься и отодвигаешься на стуле. — Что ты делаешь у Прайса? Ходишь к нему каждую среду. Тебя обливает холодным потом. Они всё знают? — Он просил не распространяться, — выдавливаешь первое, что приходит в голову. Ты не ожидал, что кто-то *действительно* спросит, поэтому не придумал ничего правдоподобного. Но они принимают такой ответ, к твоему удивлению. Вы напряжённо пьёте чай, и они уходят. Только потом ты понимаешь, что в следующую среду снова идти к Прайсу. Надо было отказаться в самый первый раз. Ложь, грязь, стыд нарастают, как снежный ком, теперь тебе не слезть с крючка. Теперь ты лейтенант, чтоб его, ефрейтор. И ты надеешься, что в звании не появится приставки «дважды». — Ну, мой мальчик, как прошла неделя? Жаль, что ты отказался от должности капитана. Меня позвали работать в Министерство внутренних дел. Сегодня наша последняя встреча. Ты с трудом сдерживаешь облегчённый вздох, боясь, что стоит тебе выйти из роли послушного мальчика, как иллюзия рассеется, а мотокарета превратится в тыкву. — Хочу сегодня чего-то особенного. Надеюсь, тебя не потеряют? Пойдём. Проверяет, плотно ли закрыта дверь, и идёт в соседнюю с кабинетом комнату для «важных переговоров». Стул, графин с водой, два стакана и мягкий диван. Тебе хочется кричать. Потому что «потеряют», потому что Дюбуа не отступится так просто, он вскроет вас, вскроет эту тайну тоже. — Мне будет приятно, если ты проявишь инициативу. Садится на диванчик и тянет к себе, закидывает твои руки себе на плечи. Кусаешь губы, садясь на его бёдра, и тянешься развязать галстук. В голове стоит звон, ты не понимаешь, что делаешь, не понимаешь, что делает он, когда залезает тебе под пиджак, когда снимает с тебя рубашку. Всё как будто сон, как бэд-трип. — Красивый, красивый, такой горячий мальчик. Мой. Сегодня — весь мой. Целует шею, расстёгивает штаны, сначала твои, потом свои. Тебе хочется сбежать и долго тереть себя щеткой, чтобы смыть все эти поганые прикосновения, но самое охуительное, что ты не понимаешь, как тут оказался, почему всё это происходит с тобой. Твой член всё никак не желает твердеть, и страшно, словно тебе четырнадцать, а не тридцать три, что Прайс будет злиться. Но он не видит или не хочет замечать, укладывает тебя на диванчик задницей кверху и достаёт что-то из кармана брюк. — Ты делал это раньше, Жан? Может быть немного больно. — Делал что? — губы еле шевелятся. — Ну, Жан, хватит смущать. Или ты флиртуешь, негодник? Медленно, но до тебя доходит, что он хочет сделать, и ты пытаешься вылезти из-под него, параллельно натягивая штаны. Здесь слишком тонкие стены. Господи, а если кто-то стоит под дверью?! — Я не согласен. Нет. Стоп. — Ну хватит, мы ведь только начали. И, опять же, я сказал, что это в последний раз. Порадуй меня напоследок. Тебе же тоже нравится. Если бы не нравилось, ты бы не приходил. — Нет, это всё из-за того, что вы сказали, что уволите меня, — во рту так отвратительно сладко. — Ты можешь уговаривать себя сколько угодно. Мы с тобой оба знаем, как обстоят дела на самом деле. Растянешь себя сам или мне этим заняться? Прижимает тебя к кровати. Для его возраста он довольно силён. — Я хочу уйти. — Теперь всё выглядит так, будто ты ложился под меня ради повышения. Что подумают твои коллеги? Кусаешь себя за костяшку, чтобы не взвыть. Ты обречен, это тупик, в который ты сам себя загнал. Если увольнение ты еще готов был вынести, то позор — нет. Это ведь сон. Можно ничего не чувствовать, не ощущать этого жгучего стыда. Тебя нет. Всего лишь сон. Сон. Его руки на бёдрах, унизительные липкие касания к члену. Звук снаружи. И довольно громкий. Кто-то долбится в дверь и останавливаться явно не собирается. — Откройте! Капитан! Откройте! Прайс цыкает и шепчет тебе на ухо: — Будь хорошим мальчиком, молчи. А сам уходит, прикрыв дверь, разделяющую кабинет и переговорную. Тупо смотришь на свои руки. Это всё ещё ты. Ты в каком-то ступоре, в киселе из мыслей и звуков. Кто-то заходит в комнату. — Жан, вы в порядке? Кто-то даёт тебе бельё и штаны, помогает застегнуть рубашку. Кто-то стоит рядом с тобой на коленях и держит за руки. — Всё уже закончилось, слышите? За стеной ругаются. Что-то горячее течёт по щекам. Всё, что было пустым, теперь заполняет стыд. Зубы стучат, язык не слушается, но ты всё равно пытаешься. — Не говори никому. Ты не выходишь из переговорной, и Киц сидит с тобой всё время, пока снаружи что-то происходит. Мужские голоса, один женский, звук аудиозаписи, шипение перемотки. Ты закрываешь уши, потому что узнаёшь свой голос. Тебя даже не спросили, ты предпочёл бы молчать. Молчать, как рыба об лёд. Киц гладит тебя по руке и не даёт грызть пальцы до мяса, поит тебя водой. Забирают тебя домой, не давая увидеться с *ним*. В квартире сумрак, кажется, включена только настольная лампа. Тебе хочется плакать, может быть, ты уже плачешь, не можешь понять, потому что до сих пор всё размыто. — Всё, всё, Жан, ты можешь плакать, — тебя гладят по плечам, голове, усаживают на диван, поят крепким сладким чаем. — Больше ты его не увидишь, тебе не придётся… — Мы всё знаем. Мы на твоей стороне. Автоматически киваешь. Удивительно, но сердце ёкает на этих словах. Им не все равно. — Я не хотел. Не хотел, — голос сиплый, словно тебя выебала в горло рота солдат. — Мы знаем, слышали весь ваш последний разговор. — Это Кима идея, он установил прослушку. — Теперь все знают, — обнимаешь себя за плечи. Слёз нет, только отчаянная тупая боль в груди и висках. — Никто, кроме нас и Бердяевой. Она — никому. Его на пенсию отправят, какое там Министерство… Сил даже выдохнуть нет, снова киваешь и смотришь в пол. Дожидаешься, пока они уснут, и прокрадываешься на кухню. Выбираешь нож и долго смотришь на лезвие, не чувствуя холода голыми ступнями. Так стыдно. Хочешь воткнуть себе его в живот и прокрутить. Две пары рук обхватывают тебя сзади. Нежно, бережно, но в то же время уверенно. Как будто ты ценен. Как будто ты важен. Как будто ты что-то значишь. Отбирают нож, гладят по плечам. Ведут в спальню, захватив подушку с дивана, на котором ты делал вид, что спишь. Укладывают посередине. Обнимают с обеих сторон. Тёплое дыхание в макушку и ключицу успокаивает, убаюкивает. На границе со сном чувствуешь два ласковых, нежных взгляда.