Ноль Овна: Дела семейные

      Люди в комнате были плоскими и полупрозрачными, как тени на стене. Шойфет почти отпочковался от реальности, и из своего далёка будто бы смотрел немое кино с невнятным сюжетом, да и то не очень внимательно. Зато он физически ощущал свою величину и массу, свою неповоротливость, плотность чешуи, тяжесть хвоста и кожистость крыльев. Он был драконом. Ему хотелось взлететь, но он понимал, что всё здесь сметёт и опрокинет, если пошевелится. В его превращении в дракона был какой-то иной смысл. Он был в неподвижности, в этой вот тяжести, заземлённости, внушительной телесности. В твёрдости когтей, которые царапали паркет, в том пламени, которое рвалось наружу вместе с дыханием. Пыхнуть огнём тоже очень хотелось, почти так же, как и взлететь, но Шойфет понимал, что не для этого он обратился сейчас в дракона.       Тень, особо настойчиво мелькавшая перед глазами, вдруг уплотнилась и обрела лицо. В тот же миг пузырь, в котором скрывался дракон, лопнул и Шойфет на секунду ослеп и оглох от яркости и звуков, и только потом увидел Рашидова, который протягивал ему толстостенный стакан чего-то дорогого и крепкого.       — Ну, подумаешь! — смеялся Рашидов, − Ну, запретили пентаграммы! Так мы новое что-нибудь придумаем. Зачем нам эта попса? Старое-то, поди, всем, у кого есть вкус, давно надоело, потому что вышло в тираж. Только идиоты воображают, что сами по себе пентаграммы что-нибудь значат. А Рома вот понимает, что главное − воля, которая любой символ наполняет, и знание, которое в него вложено. Важно не что, а кто. Вон Рома член с волосатыми яйцами на заборе нарисует и это будет посильнее египетских заклятий. Потому что Рома у нас маг и силу он черпает прямо из источника. Правильно я говорю, Рома?       Шойфет обозначил губами улыбку и взял стакан. Глотнул, согрелся изнутри, окончательно утратил ощущение внутренней рептилии. Только глаза как будто бы остались змеиными, с вертикальными зрачками. От этого всё виделось странно, как через тепловизор, и замечалось любое шевеленье.       − Получается, мы должны им ещё и спасибо сказать? — возмутился румяный от выпитого Розен, с богемной распущенностью усевшийся на край рашидовского письменного стола.       − Да, Герман, да! — пылко заверил его Рашидов, вдохновенно круживший по своему кабинету с бокалом в руке. — Но скорее они нам. Облечённые властью люди вечно воображают, будто что-то решают. А они просто инструмент в руках ассенизатора. Ну, или хирурга, который гангренозную конечность ампутирует, если тебе так больше нравится. — Он остановился напротив Розена и дзынькнул о край его бокала своим.       Они оба выпили, как будто всё сказанное было тостом, и хмельно сверкающий глазами Рашидов продолжил своё круженье и пылкую речь.       − Но самое смешное, когда эти слуги народа уверены, что они что-то ампутируют, а на самом деле их просто пригласили полюбоваться закатом. «Мы победили солнце!», − вопят эти дикари. Что может быть нелепей?       − Это вы сейчас о чём? — насторожился пьяненький, а потому теряющий нить рассуждения Розен. — О пентаграммах?       Рашидов умильно вздохнул, улыбаясь Розену. И казалось, что от наполнявшей его радости он сейчас взлетит как надутый гелием шарик.       − Западная цивилизация, − подсказал он. − Она вовсе не гибнет. Она просто достигла вершины, потому что прожила и разоблачила гностический христианский миф. Поэтому она уходит и забирает с собой свои символы, тексты и ритуалы. Пентаграммы. — Рашидов насмешливо фыркнул. — А мы ещё долго будем топтаться на своём поле, пытаясь превратить дилемму, которая переходит из гороскопа в гороскоп нашего государства, в устойчивую триаду. Артюх, плесни мне ещё. — Он подошёл к сыну, требовательно протягивая свой бокал.       Розен подлетел тоже и тоже за добавкой. Жадно припал к бокалу. Облизнулся, источая подогретый алкоголем эротизм. Но Шойфет наблюдал не за ним, а за Тёмой, поражаясь, как тот, оказывается, похож на отца: такой же компактный, такой же в тугую пружину внутри скрученный, только сдержанный и пыльным чехлом прикрытый. Очень, очень редко Тёма позволял себе фамильным пафосом и харизмой выстрелить. А может, это и не от него зависело. Может, он пребывал в энергосберегающем режиме постоянно, пока его не требовал вдруг «к священной жертве Аполлон».       А вот Рашидов, пока Шойфет рассматривал Тёму, охотно в этот момент с Розеном флиртовал: под ручку взял и ворковал что-то нежно на ушко. Ну, любил патрон длинноногих голубоглазых блондинов! И что поделать, если все Розены как раз таковы.       — Ну, конечно же, можно что-то сказать по одной карте, — снисходительно соглашался с запальчивыми неразборчивыми репликами Розена Рашидов. — Как вот человеку делают анализ карты его текущей жизни, не учитывая предыдущие. Но ведь причины-то всех проблем и истоки всех талантов в тех, в старых, в прожитых. Государство так же перевоплощается со всей своей кармой, как и человек. И тащит за собой все свои старые сценарии, от которых не смогло избавиться. Сам посмотри: прошло сто лет, а мы опять там же. Опять власть добренького опекуна и великого учителя из себя разыгрывает. А мы, как Золушка, фасоль-то переберём, но на бал пойдём всё равно. И пока злая мачеха где-то там распинается о нашей неблагодарности, мы от феи сообщения стираем, потому как — зачем нарываться? Короче, народ наш работал со своей кармой активней, чем власть, и здорово прокачался за это время. Вроде всё то же самое, но уранисты изобрели интернет. Чувствуешь, как сильно это меняет ситуацию?       Розен уже готов был ответить со всем пылом увлекающейся дискуссией натуры, но тут в их разговор встрял Руднев, который хотел поскорее решить вопрос, ради которого собрались, чтобы не опоздать на деловую встречу.       — Господа, я хотел бы понять, что мы всё-таки сделаем с масонским архивом. Иллюминаты требуют за свои услуги и консультации полностью его вернуть, хотя с юридической точки зрения правда на моей стороне.       Рашидов повернулся к господину адвокату со слегка угасшей улыбкой и устало ответил:       — Ну, конечно же, мы полностью его оцифруем, а после передадим братьям нашим иллюминатам. При этом о копиях им знать совсем необязательно.       — У нас процедура оцифровки давно налажена, поэтому мы всё сделаем быстро и ни одного клочка мизрахинских бумаг не упустим. Наши друзья и не догадаются ни о чём, — сдержанно доложил Тёма.       — Ну, положим, любой бы заподозрил что-то такое, — ревниво возразил Розен. — Но одно дело подозрения, и совсем другое — доказательства, которых у них нет и не будет.       — Аминь, — подытожил дискуссию Руднев. — Значит, я могу идти?       — Конечно, Андрей Константинович. До встречи. — Рашидов ласково ему улыбнулся и протянул руку для прощального пожатия. — Электронная версия архива будет в полном твоём распоряжении всегда.       Руднев с достоинством со всеми раскланялся и вышел.       — Я думал, он щас её поцелует, — хмыкнул Шойфет, прикладываясь к своему стакану, когда дверь за Рудневым затворилась.       — Кого? — непонимающе нахмурился Рашидов.       — Вашу руку.       Тёма молча прыснул от смеха в бокал и принялся спешно промакивать орошённый коньяком пиджак салфеткой. Рашидов глянул на него с укором и неодобрительно покачал головой. Но никто ему всерьёз не поверил.       — Итак, крипта́. — Розен постучал по бокалу карандашом, привлекая к себе внимание. — Нам нужна надёжная схема и надёжные партнёры…       И тут Шойфет понял, что это Розен и нашаманил, выманил на белый свет его драконовскую суть. Потому что дракон охраняет сокровища, казну. И Розен считает, что пришла Вию пора свивать кольцами хвост вокруг золотых слитков.       Шойфет опрокинул в рот остатки алкоголя, заправляя внутреннего дракона горючей смесью. Но вовсе не для охранной миссии. Сегодня он готов был напиться сам, чтобы напоить по возможности заодно и Тёму. А потом зажать его где-нибудь в тёмном уголке архивохранилища.       За долгие годы их параллельного, фатально непересекающегося существования Шойфет много раз фантазировал, что и как он бы сделал с вреднющим рашидовским сынком то в одном укромном закоулке архива, то в другом. В этих горячих фантазиях он использовал стремянки, столы, стеллажи, подоконники. Папки падали с полок, Тёма — со стремянки. Документы выскальзывали из рук, Тёма наклонялся за ними… В общем, всё это требовало воплощения и сатисфакции. Но Тёма, как назло, как только сошёлся с Шойфетом, перестал появляться в конторе и в архив принципиально больше не ходил. Фантазии оставались нереализованными и терзали Шойфета, но сегодня часть из них должна перейти в разряд свершившихся.       Шойфет вальяжно поднялся, подошёл к столу, где стоял графин с коньяком, булькнул себе в стакан на один глоток, покатал во рту жгучую, маслянистую жидкость, поманил к себе Тёму.       — Ностальгия не мучает? — Он пристально глянул Тёме в глаза, когда тот подошёл, стараясь при этом выглядеть пьянее и безобиднее, чем на самом деле.       — Нет, не мучает, — дерзко и весело ответил Тёма.       — А меня терзает. Пойдём, навестим твою берлогу. Или норку?       Он не стал слушать возражений, взял Тёму за руку и потянул за собой. Тот ещё оглядывался, порывался что-то сказать отцу, но не преуспел и был утащен как крыловский ягнёнок в тёмный лес.       Путь к бывшей Тёминой каморке, где он почти безвылазно провёл пару десятков лет своей жизни, лежал через хранилище. Но знакомый запах бумажной пыли, полумрак, теснота не подействовали на Тёму. Тот шагал легко, беззаботно и в ностальгический вайб не попадал. Шойфета это не устраивало. Он дёрнул Тёму за руку в тёмный тупичок между стеллажами, ощетинившимися пластиковыми и картонными указателями. И совершенно не к месту вдруг снова ощутил себя огромным, тяжёлым и огнедышащим. Запертым в этом нелепом закутке, как в хлипкой картонной коробке.       — Ого, — сказал Тёма, упираясь спиной в крашеную стену и не сводя с Шойфета глаз. — Я щас умру от переизбытка чувств. Такое впечатление, что ты меня сейчас расплавишь.       Шойфет, у которого было точно такое же чувство, осторожно, чтобы не задеть тонкую по сравнению с его чешуйчатой бронёй кожу когтем, провёл пальцем по Тёминой щеке.       — А знаешь, — сказал он вдруг совсем не то, что хотел, — хотя ты на меня и фыркал раньше, я всегда чувствовал, как твоё тело реагирует на меня. И слышал, как ты потом себя за это стыдил. Было обидно, но в то же время и лестно.       — Я помню, — деревянным от волнения голосом ответил Тёма. — Жаль, что нельзя ничего вернуть.       — Мы оба знаем, что возвращать нечего. Без этих лет, потраченных на новую настройку, мы бы не смогли стать парой. Ты никого вокруг не замечал, потому что свет тебе застил папа, а я всё никак не мог развязаться с Розеном. Так что никто не виноват. А так-то жалко, конечно, что ты не попал мне в лапы двадцать лет назад. Ты был такой нежный мышонок, такой юный, розовый, робкий, такой соблазнительно доверчивый…       Шойфет поймал привычную волну тёмного искусительного желания, и сразу зазмеился — даже не заметил, как раздраконился.       Тёма, конечно же, поплыл, но из чистого упрямства продолжал трепыхаться. Ткнулся лбом в шойфетово плечо и пропыхтел с угрозой:       — Вот чтобы в следующей нашей жизни никаких двадцатилетних ожиданий! Я, знаешь ли, тоже маг. Притяну тебя хоть откуда. А с Розеном, пожалуйста, сам разберись. Заранее. Потому что я сделаю с ним что-нибудь очень нехорошее, если он снова между нами станет.       — Ух, какой боевой мыш! — искренне восхитился Шойфет. И с удовлетворением почувствовал: сделает, сможет.