Правда на дне стакана

Беги от греха, как от лица змея; ибо, если подойдешь к нему, он ужалит тебя. Зубы его – зубы львиные, которые умерщвляют души людей.

Сир.21,2–3

— Рикошет! Кличка противно резала слух. Он - Рикошет. Теперь его звали Рикошет, и права на настоящие имя он больше не имел. У него не было права вообще ни на что больше. Он мог только убивать, пить в лесу со своими — друзьями язык не повернется назвать — знакомыми, бояться любого проходящего мента на улице. Он мог только существовать, но не жить. Ему запрещалось почти все: семья, отноше-ния, развлечения — это легко могло раскрыть его лич-ность перед всеми. Да ладно, на всех плевать, и ментам можно денег отсыпать, на все глаза закроют. Это раскроет его личность перед матерью. А перед матерью стыдно. Она всегда говорила, что нужно честно зарабатывать на свой кусок хлеба, а он слушал, обещая, что обязательно будет лучшим в своем деле, будет зарабатывать много-много, и ей больше никогда не нужно будет работать, и теть Наташе тоже. — Иду! Противно от ощущения собственной беспомощно-сти. Да, Рикошет мог убить, закопать, тело спрятать так, что никто не найдет, но не мог отказаться от всего этого, не мог сейчас ударить кулаком по столу, посмотреть холодно, сказать, что больше не хочет иметь ничего общего с ними, что он больше не будет убивать. Потому что такие методы работали с людьми, а тут с ним не люди, а живот-ные какие-то без чести и совести. Только и он уже не человек. Из потока мыслей вывел телефонный звонок. По спине прошел неприятный холод. —Да, мам? — Ей совершенно точно нельзя знать, где он и с кем, у нее и так сердце слабое, а после вечных волнений, ей стало еще хуже. — Я поздно приеду, мам, прости. — «Что-то случилось?» — Нет… нет, все нормально. Просто дела есть, извини... Да, да пока. Он больше не имел права на собственное имя и настоящие эмоции, не имел права на семью и любовь. Поэтому он был здесь, в лесу, пил с какими-то обозревшими людьми, которые больше походили на зверей. Но он тоже ведь не человек. Человек никогда не убьет человека, без должных причин. А деньги считались должной причиной? Деньги это просто бумажки, они не пахнут. Хотя, если бы и пахли, то что бы это был за запах? Запах сырости темных улиц и алкоголя баров, легкий шлейф пороха и гари… или вонь крови и трупов? Хорошо, что все-таки деньги были просто деньгами, на них не было пятен темно-красного цвета, и никто бы никогда не догадался, каким образом человек их заработал. — Рикошет, ты там помер что ли? — Не дождешься, Катала, я вас всех тут переживу! По глазам никак нельзя было понять всех чувств, что копошились в душе, пытаясь отвоевать право на существование у безграничной холодной и надменной веселости. Когда-то в его жизни были и другие эмоции, когда-то в животе летали эти знаменитые бабочки, которые так восхваляли в книгах и песнях. Только потом бабочки передохли, захлебнулись в паленой водке и угорели в дыму дешевых самокруток и сигарет, взятых взаймы у физрука, и их маленькие тушки разложились где-то под печенью. Теперь их место заняли противные белые опарыши, сожравшие оставшиеся от их предшественников крылья. И показывать их хочется в последнюю очередь. Опарыши едят мертвечину, что крайне иронично. Рикошет убивает, чтобы не убили его, а его омерзительные бескрылые компаньоны питаются теми трупами, чтобы не начать грызть замешкавшегося Рикошета, который походил своей безэмоциональностью на живой труп. Для общества он все равно уже мертв. А настоящая смерть только вопрос вре-мени, главное… мать пережить. — Не перестреляли еще друг друга? — Глупая насмешка искривила лицо, перекрывая недавнюю тревогу, — ни на секунду вас не оставить, чеснслово. Че кричали? — Так как-то невежливо без всех начинать, а ты смылся и с концами, — Катала махнул рукой, показывая, что им нужно поговорить наедине, Рикошет удивился, но не показал этого, продолжая улыбаться. Из всех людей в компании он более-менее знал, только Каталу, но все равно по спине прошел неприятный холодок, вынуждающий насторожиться. — Ну че такое, Рикошет? Куда смылся, что мне людям говорить? Он сразу понял, к чему клонил собеседник, но все равно осталась неопределенность. Катала злился или нет? Шулер ему доверял и поэтому позвал с собой выйти в свет, обманывать такое доверие нельзя. Рикошет уперся плечом в рядом стоящее дерево, грубая кора неприятно вжималась в кожу, и вытащил из кармана упаковку дешевых сигарет, без слов протянул Катале открытую пачку, на что тот кивнул, чиркнув зажигалкой. — А то знаешь, разное уже думают. Мне говорить, что Рикошет слишком гордый для общества жуликов и воров? Что Рикошет – его киллерское величество! – слишком важный для таких отбросов? — Убийца как-то неожиданно почувствовал укол злости, рефлекторно сжав зубами сигарету. На кончике языка ощущалась горечь, а после несерьезное онемение, — или Рикошет просто на очко присел? — Ниче я не присел, кончай пургу гнать! — Непригодная больше сигарета была затушена и отправилась под ноги, — ты поэтому звал или еще чего хотел? — Я не могу вечно тебя выгораживать и за ручку, как мамка, водить, Рик, — Катала поощрительно сжал его плечо и ушел, оставив Рикошета в гордом одиночестве. — Поэтому подумай об этом на досуге, хорошо? Он недолго посмотрел вслед, а потом взял новую сигарету, раскуривая ее на ветру. Наверное, он прав, и ему действительно стоит попробовать самому втянуться в это все. Но Рикошет – теперь он мог называть себя только так – на самом деле не такой, как минимум не всегда был таким, это не его мир, и люди вокруг – не его люди, с ними совсем не по себе, с ними противно и плохо. Только теперь они – единственная компания Рикошета, потому что теперь он – один из них, он тоже сгнивший изнутри отброс. А, если так, то нужно привыкнуть, нужно быть, как они. Рикошет провел ладонью по лицу, отходя от дерева.

***

Говорят, что человек не может выздороветь, не простив себя самого. И, если это правда, то Миша давно и тяжело болен, это уже хроническое. Презирать себя за то, что упал в эту яму, а вылезти уже не пытался? Это стало нормой. Глушить эту неприязнь связями на одну ночь и искать оправдания на дне стакана? Уже рутина. Все дни слишком похожи друг на друга, и ход времени давно перестал значит хоть что-то. Это его жизнь. Теперь он обречен на постоянные «догонялки» с розыском, на «потерю» собственного имени и на прожигание дней впустую. Он давно не Шибанов, и даже не Михаил. Он — Рикошет, и он вершит судьбы людей за деньги. Вернувшись в город спустя почти год отсутствия, что он провел в очередных салках с каким-то Омским ментом, мужчина хотел лишь провести пару недель в покое и отдохнуть. Если, в его ситуации это возможно. Ему нужен хоть какой-то отдых, хотя бы несколько спокойных ночей. Это же не так сложно? Нет, но, разумеется, трудней, чем кажется на первый взгляд. Даже сейчас, когда по тому убийству уже кого-то посадили и, вроде как, уже осудили и скоро будут этапировать, нужно следить за обстановкой. Но еще тяжелей — терпеть собственное осуждение своей же слабости. Он спокойно может убить человека, но не может остановиться. Первое убийство в семнадцать ради денег дало всему отсчет, он просто отравил сердечника. И из благой же цели, матери хотел помочь, а тут и фанеру подогнали. В тот момент он добровольно шагнул в пропасть. Первая отсидка была в двадцать один, на пять загремел, и все. Он уже не смог вылезти, он прописался в этом мире. Это одному не сделать. А кто ему поможет? Верно — никто. В здравом уме ни один человек не станет спасать такого, как Рикошет. Да он бы и сам на такой риск не пошел, будь он на месте этого спасателя, а не себя самого. Все просто идет по кругу. Только этот круг неумолимо сужался, что сулило неизбежную встречу с правдой. А с правдой встретиться страшно, потому что она непозволительно близка к нему. Особенно ночью, когда самые тревожные воспоминания вырывались из подсознания полупьяными кошмарами, до боли похожими на жизнь.

***

Утро началось не с завтрака, а с закуски и новостного эфира. Ничего, кроме этого, он не смотрел по определению уже много лет – когда в каждую секунду по любому из заказов могут заново рыть становится не до развлечений. Тем более всяко лучше забить голову действительно важной информацией, а не киснуть под какую-то мелодраму или – не дай Бог – боевик, снятый совсем не разбирающимся дилетантом, который и стрелять-то не умел совершенно точно. Удивительно, как люди стремятся показать то, в чем вовсе и не разбираются, и доверчивая публика спокойно ест это все, потому что ее познания были ничуть не больше. Но это, наверное, и хорошо, что многие не знают всей правды о темных подворотнях и ночных перестрелках, и знали только то, что знать дозволено, им этого хватало с головой. Хотя жизнь киллера уже так облизана в книгах и на экранах, что Рикошет устал мысленно спорить с писателями и сценаристами, прощая им все ошибки и неточности за счет красивой картинки (хоть она и не имела ничего общего с реальностью, в ко-торой не было ни красивых девочек, ни дорогих тачек, ни кучи развлечений). Включив телевизор, он кинул пульт обратно на диван и открыл холодильник в поисках чего-то, кроме осточертелого лимона под водку. Но в холодильнике снова сначала повесилась мышь, а потом ее сожрали тараканы, сбежавшие после в более сытное место. Вот она – настоящая жизнь киллера, а не эти стереотипные раки-лобстеры и дорогой коньяк. Но это его жизнь, и в ней все так, как всегда было, он знал каждую мелочь в своей жизни, которая давно помещалась в дорожную сумку. На фоне бурчал монотонный женский голос, напоминая о том, что на самом деле все не так красочно, как в кино и на страницах романов. «Сегодня под стражу передан Фомичев Всеволод Богданович — криминальный авторитет по кличке Фома, осужденный за мошенничество и организацию финансовых пирамид на десять лет, в скором времени будет этапирован. Фома прославился в…» — И тебя тоже, — Рикошет поднял уголок губ, присев бедром на столешницу и отпивая спиртное, даже не удосужившись налить в стакан — Н-да, Сева, — Фомичеву никогда не нравилось это обращение, но мужчине было все равно, Фома лишь один из его клиентов, — и тебя загребли. А, помниться, ты хорошенько мне тогда отстегнул. Вот как бывает… Фома тогда только поднимался, хотел авторитет свой доказать, со многими дружбу завел – с Рикошетом в том числе. Когда все пошло в гору, у него, как это обычно бывает, появился конкурент, конечно, Фомичев уже был успешней, но ему захотелось перестраховаться. А Шибанову, хотя, тогда он уже был с другими документами, но суть от этого не меняется, нужны были деньги. Он ему заплатил, чтоб Рикошет устранил конкурента и его друга, бывшего его партнером, действовать нужно было быстро, Фомичев настаивал на незамедлительном исполнении, накинул вдвое больше за срочность. И Миша тогда выполнил задачу, но наследил по невнимательности, за это и был первый срок. Когда на него вышли, Рикошет презирал себя за прокол и гнал на Фому за срочность. Когда его передали под суд, Шибанов злился на адвоката, он ведь ему столько бабла втюхал, а от него толку, как от чеки без гранаты. Когда он вышел и узнал, что мать умерла, Миша ненавидел себя за это. Ненавидел и винил только себя… К женскому, уже привычному, добавился мужской голос, вынуждая вернуться в реальный мир из раздумий и воспоминаний. «На след Фомичева удалось выйти совсем недавно, это сделал полковник СК Алексей Гоцман. Вот, что сам Алексей говорит на эт…» Конец фразы проглотил телефонный звонок. Кравцов напрягся — это «рабочий» номер, симка без регистрации, с нее он не звонил никогда, звонили только ему. Сразу стало ясно зачем, на языке осела горечь. Этот телефон сложно раздобыть с нуля. Он, подобно рецепту на морфий в свое время, передавался только из рук в руки, причем в самых узких кругах, элите. — Слушаю, — предвидя новое дело, он достал из ящика бумагу и карандаш, — Кто говорит? …м-хм… От-куда номер? — Это обычная проверка «на вшивость», простая формальность, но соблюсти ее стоило. — Че надо? Голос в трубке спросил: «Фамилия Гоцман тебе о чем-то говорит?» — Ну говорит, чай не из леса выбрался. Нда-а, этого фраера еще неделю точно по ящику крутить будут «Твоя задача этого фраера устранить» — Сейчас? Не, сейчас никак. Его замочить дважды пытались, тут месяца три точно нужно переждать, без вариантов. Застрелить не удастся «Нужно сейчас. Не знаю, в доверие войди. Что хо-чешь делай, но сделай. Времени чуть меньше месяца» — А по лавэшке что? За алтушку не работаю. «Зелеными не обижу, не кипишуй. Начни дело, там все будет.» — Предоплата. «Условия не менял? Тогда треть сейчас, и две трети после дела» — Двести. Двести сейчас, и полляма потом. Кинь в ящик. Адрес узнаешь. И он завершил вызов, взяв из того же ящика какую-то записную книжку. Для пущей надежности, он хранил все номера, которые хоть как-то использовались при заказах. В этом потрепанном годами блокноте покоился и номер Фомичева, но, скорее всего, он уже не актуален. Открыв заложенную страницу, Рикошет нашел номер, рядом с которым написано «чб». Если нужно втереться в доверие, без липы никак, благо, у него был знакомый умелец, кото-рый и специализировался на этом. Они познакомились, когда Владу только перевалило за восемнадцать, к нему все чаще обращались за помощью, сначала ровесники, желавшие устранить соперников в амурных делах, затем и люди посолидней, нуждающиеся в запугивании конкурен-тов и собственных дерзких подчиненных. В общем, без поддельных документов не обошелся бы. Рикошет набрал номер, закинув все обратно в ящик. — Катала? Богомолов Матвей — «профессиональный» фармазон и последний шулер. Этот малявщик — единственный более-менее постоянный человек в жизни Кравцова. — Хату менял? …Ага… Жди тогда. Черканув на салфетке адрес, Рикошет отпил прям из горла, закусывая какой-то дешевой шоколадкой, найден-ной в шкафу над раковиной. Горечь алкоголя хоть как-то могла перебить горечь собственных мыслей, которые по-сле каждого заказа прожигали где-то за ребрами. Наверно, где-то в душе, если, после всего, что он делал, у него есть душа. Шумно вдохнув, Кравцов провел ладонью по лицу, словно, снимая маску Рикошета, давая редкую волю своим настоящим эмоциям, реальному себе, придушенному и спрятанному тогда, в семнадцать. Он смотрел на свое же отражение с издевательской ненавистью. Никто не может морально уничтожить человека лучше, чем он сам. — Ну что Влад? — верхняя губа дрогнула, обнажая ряд зубов, кулаки непроизвольно сжались, — Или Ваня? Или Игорь? Или как там тебя теперь зовут?! — Рикошет ударил стену на уровне лица, опустив взгляд в пол, — Ты же обещал, что завяжешь… Что выкарабкаешься.! — гор-танный рык сменился на крик, он поднял глаза на зеркало, смотря в самую глубину, — Ты ей обещал, сука! А что в итоге блять?! А нихуя! Ты так же сидишь в этом дерьме, — уделяя особенное внимание согласным, киллер вгляды-вался в потемневшую синеву радужки, кажется, в самую душу, — Ни хрена ты не изменился, такой же трус! Тогда убил из страха… Свои засмеют… зассал… И так безот-цовщина, а еще и скес ! И сейчас убиваешь из страха… Боишься, что прирежут, если соскочишь! Ничтожество… Такие срывы редки, но необходимы. Лучше проявить слабость в одиночестве, чем в присутствии посторонних или, не ровен час, на «работе». Собравшись в кучу, он вышел из квартиры, мысленно прикидывая маршрут, идти минут десять от силы, что он на метро поедет на сосед-нюю станцию, что пешком, может даже быстрее. Кравцов прошел дворами, не желая светить рожей лишний раз со стороны фасадов, да, его здесь никто не ищет, но, с его-то профессией, лучше лишний раз не маячить. Сколько бы лет не прошло, он никогда не забудет этих закоулков, такое не забывается, это уже на подкорке, непоправимое изме-нение мышления на фоне работы. Подойдя к нужной двери, он машинально дернул руч-ку, на что она, на удивление, поддалась, позволяя ему увидеть полумрак коридора и заметить, что на вешалке у входа была только одна темно-желтая ветровка. — Вечер в хату, — он почти сразу встретил хозяина квартиры, заметно напряженного из-за резкого вторжения в личное пространство, что вызвало у Рикошета разве что короткую ехидную усмешку. — Че нараспашку все? Мужчина не сразу вернулся в свое обычное спокой-ствие, из-за чего секунды три стояла тишина, нарушаемая только сдерживаемым смехом Кравцова, который уже через мгновение подхватил Катала, щелкнув выключате-лем на стене. Теперь ему удалось изучить Рикошета взгля-дом, замечая, насколько сильно он изменился за год, что они не виделись вживую. Раньше они могли позволить себе встречаться чаще, но последние пару лет были слиш-ком тяжелыми для Влада, и в городе он был всего раза три от силы. Но вспоминать это Матвею не хотелось совсем, потому что о его волнениях другу знать не стоило. — Часик в радость, — Матвей обнял киллера, похло-пывая по спине в привычном жесте — Так тебя ждал, проходи. Сыграем? — Я с тобой зарекся играть уже лет десять назад. Ер-ша гонишь поэтому… Рикошет открыто рассмеялся, обнажая бледные дес-ны. Богомолов подхватил эту веселость, радуясь чувству долгожданной встречи. — Ладно, давай на желание. Катала тем не менее старался держать максимально серьезное лицо, видя, как эмоции на лице собеседника быстро смешались, он вроде и смеялся, но вроде и злился. — Слыш, ты, — он хотел было его ударить, но распо-знал шутку в этом предложении, — С тобой я в такие игры играть не буду. Если только с лохом каким-то, а то знаю я тебя – сейчас загадаешь хрень какую-то, от которой я еще неделю отходить буду. Нет уж, спасибо, увольте. Шулер сдался, указывая на стол, и достал карты. На вопросительный взгляд, Богомолов коротко ответил — без кляуз . Поэтому почему и нет? Рикошет согласился, ре-шать дела за тосами ему привычней, что-то руками дела-ешь, а мысли о другом. Матвей раздал. — Так по делу зашел? Семерка покрылась вольтом, а обоих захлестнул азарт, позволяющих чувствовать себя спокойней и легче. — Да. Нужны черно-белые и ксива. Кравцов подкинул еще две карты, на что Катала по-крыл козырями. Бито. — Во что ты влез, Рикошет? — девятка, — какая кси-ва хоть? Влад кинул десять. На новую десятку он выдал даму. Катала всегда был таким… дотошным. Даже смешно, как минимум Рикошет рассмеялся, вспоминая, как Матвей еще в начале их общения взял на себя роль «старшего брата», проводя Влада на разного рода встречи, знакомил с важ-ными людьми, многие из которых в будущем стали его заказчиками. Матвей вообще с первого дня относился к нему очень покровительственно, хотя больше походил на мамашку, которая за шкирку от розетки оттаскивала, чем на наставника. Богомолов всегда шутил об этом, словно Рикошет ему третьим ребенком стал. Хотя, тогда уж пер-вым, потому что Кравцова он встретил раньше, чем Наденьку, так ее всегда звал Катала, что стала его люби-мой супругой и родила ему двоих не менее любимых де-тей – Даню и Лизоньку. Стоит отметить, что сын был назван в честь Рикошета, точнее первых документов, кото-рые ему сделал Матвей — Мусорская. Из оперов. Только, чтоб сами менты не докопались. Киллер кинул короля. Оппонент взял. Докинул еще одного, вышел с шестеркой. В честной игре его редко сдавало в стирку , вот и Богомолов не смог. — Будет через пару часов. Двести пятьдесят. Кравцов достал из внутреннего кармана пакет с день-гами. Отсчет пошел.