Немощь

В пустой темноте под веками Эймонда нет ничего бархатного. Она видится ему (ведь это все, что он способен теперь видеть) бесконечной бездной, которой нет ни конца, ни края, ни света. Его изувеченное тело — каземат, из которого не найти выхода. Нет такого ключа, который отпер бы тяжелую дверь, нет и самой двери, которую можно отпереть. Его жизнь теперь — это ощущение ткани под прикосновением, прохлада дождливого ветра на коже, запах и вкус еды, и жар рук Стронга, его дыхание и колотящееся сердце. Время забирает у Эймонда воспоминания о цветах и формах, но он помнит темные волосы и наглые глаза. Люцерис сейчас, должно быть, больше, чем он был когда-то — у него большие сухие ладони и низкий грудной смех, и Эймонда щекочет его борода, если Люцерис прикасается к его коже ртом. — Закат сегодня был такой красивый, — говорит ему Люцерис, а его рука у Эймонда на бедре. Он заботливо рассказывает Эймонду о закатах и рассветах почти каждую ночь. Он вообще чрезмерно заботлив — для человека, который лишил Эймонда обоих глаз и заставил его с этим жить. — Ты поранишься, дядя, — говорит ему Люцерис, отбирая нож, которым Эймонд хотел перерезать свое горло, и с тех пор Эймонд больше никогда не находит ножей под своими пальцами. — Ты упадешь, дядя, — говорит ему Люцерис, оттягивая его от окна, из которого Эймонд хотел выброситься, и с тех пор Эймонд нащупывает металлическую решетку на окнах своей спальни. — Ты заплутаешь, дядя, — говорит ему Люцерис, найдя его в коридоре, и с тех пор Эймонд не может выйти из покоев, потому что они всегда закрыты на ключ, а у дверей всегда стоит стража. Рейнира хотела убить его, и Эймонд бы предпочел смерть той немощи, в которой он живет сейчас, но Стронг вмешался. Эймонд до сих пор не понимал, почему, но, ему казалось (он надеялся), что это от безграничной размазанной по длине и ширине их жизней ненависти. — Убей меня, — каждый раз отвечает Люцерису Эймонд. Всякий раз Люцерис в ответ на это смеется, как над глупой выходкой ребенка. — О нет, дядя, — говорит он, придавливая его к постели и вжимаясь между его бедер, — никто тебя не убьет. Эймонд кусает свое запястье, чтобы не издавать звуков. Когда он остается один, он вгрызается в свое запястье, пытаясь пустить себе кровь. Люцерис находит эти следы на следующий день. Он грубовато дергает руку Эймонда на себя, задирает рукав, обнажая его запястье, и Эймонд чувствует его тяжелый взгляд, а воздух вокруг них густеет и леденеет. — Знаешь, дядя, — говорит Люцерис задумчиво, — а ведь без зубов тоже можно жить.