HH

            Хэллоуин. «Ночь всех святых». Праздник, восходящий к традициям древних кельтов Ирландии и Шотландии. Погружаться в исторические сводки целиком и сообщать, что празднество для всех народов Британских островов прочно ассоциировалось со смертью и сверхъестественным, не столь важно. Современное общество устроено таким образом, что, даже не вникая в суть происходящего, рано или поздно удастся познать тему полностью. Конечно, маловероятно, что большинству известен такой факт: в обмен на деньги или еду изначально нужно было предлагать разные развлечения. Сейчас разодетые детишки способны выкрикнуть лишь: «Кошелек или жизнь!», получить желанные сладости и скрыться прочь, ничем не отплатив щедрым людям. Но, не стоит печалиться, ведь вы — не Уэнсдей Аддамс.       Мрачная девушка, более известная, как «гот с косичками», искренне негодовала от происходящего в мире. Общество деградирует с неимоверной скоростью, родители, отправляя детей побираться в тридцать первую ночь октября, даже не просвещают их в должной мере, а костюмы с каждым годом становятся все более безвкусными. Одно неизменно, ведь что мертво, умереть не может, — семейка Аддамс предпочитает справлять Хэллоуин, проводя званый ужин. Эта традиция заложена, пожалуй, с тех же времен кельтов Ирландии и Шотландии, когда небогатый род Аддамсов по-особенному справлял «Ночь всех святых». Матушка с неким трепетом рассказывала, как, однажды, празднество закончилось инквизицией: пра-пра-пра…тетя Уэнсдей была казнена, как ведьма .       В детстве все было иначе. Черноволосая героиня зачитывалась книгами о Бермудском треугольнике, так завидуя родителям, которые справляли там медовый месяц. О нем она знала все: точные даты пропажи, подробные данные, изложенные только в разведках, всевозможные теории о мистическом происхождении этого места. Вместе с Пагсли они играли в их любимую игру — «Есть ли Бог на небесах?». Сутью, как можно догадаться, были посиделки на электрическом стуле. И у кого-то глаза на лоб полезли, стоило узнать, какие развлечения придумывали Аддамсы-младшие… Что ж, видимо, вы не по адресу. Карие глаза отчетливо помнят облик ее безголовой куклы! Уэнсдей засыпала с ней и всякий раз, получая поцелуй в лоб от матери или отца, требовала целовать кукле ручонки. Она назвала ее Сьюзан, в честь учительницы начальных классов. Видимо, с ней связаны особые воспоминания.             Столкнувшись с Академией «Невермор», а вместе с ней и с необходимостью социализации, духом конкуренции, с грязными секретами собственной семьи, с первыми друзьями и первыми чувствами, не хотелось верить. Время столь скоротечно, она не успевает вдоволь насладиться всеми муками, что уготовила ей жизнь. Непосильное желание нажать на злополучную паузу росло всякий раз, стоило ей поворошить воспоминания о неоконченном семестре. В последние дни, к сожалению или к счастью, делать это приходилось слишком часто: родители все не унимались с расспросами. Аддамс-младшая делилась лишь самыми ужасающими воспоминаниями, кривясь и сдерживая рвотные позывы, поскольку Мортиша и Гомес не сдерживали себя. Мать, хлопая длинными ресницами, чересчур драматично вздыхала, а отец с особым вожделением зацеловывал ее руки. Бесконечные возгласы: «Ах, «Невермор!» Родная школа!» стали тревожить ее даже во снах.       Несколько раз ее потревожил Пагсли. Младший брат остался учиться в обычной, нормальной школе, — еще бы, ведь не он пускал пираний в бассейн. После отъезда Уэнсдей, жизнь пухлого мальчика заиграла более темными красками, что не могло не радовать. Он рассказывал, как теперь все обходят его стороной, никто даже не рискует покоситься в его сторону. Говорил о том, что местные задиры предложили ему дружбу, но он гордо отказался, — «В гробу я видал ваши развлечения». Иногда мальчонка приходил к ней в комнату по ночам, чтобы, как в детстве, пугать своими завываниями. Жаль только, что он до сих пор не понял: есть вещи пострашнее пародии на призраков.       Тайлер. Тихий парень, работает в кофейне, в трагических обстоятельствах потерял мать, живет с отцом, даже завел собаку. С виду, прямо-таки среднестатистический подросток, обремененный лишь сжирающей изнутри виной. Почему первый поцелуй она подарила ему? Девушка не знает. Знает лишь, что испытывала с ним непонятные чувства. Такие, когда хотелось говорить, не прекращая. И не потому, что они поднимали интересные темы, определенно нет. Галпин был слишком… нормальным. Он старался принимать ее нетипичные заскоки, самому совершенствовать познания в слежках и расследованиях. Спокойно относился к едкому словцу, вылетавшему из девичьих уст. Помнится, даже попытался запрыгнуть в ее быстротечный вагон на Вороньем балу. Возможно, сама мысль, что его главной целью была смерть Уэнсдей, незримо нависала над ними всякую встречу. И может именно это заставило ее сблизиться с ним. Даже на миллисекунду.             Родители ничего не знали. Мортиша наверняка завалила бы дочь кучей нескромных вопросов, ответы на которые дались бы второй с особой тягостью. В конце концов, никто не гарантирует, что из уст не польется желчь, стоит поднять эту тему. Уэнсдей зла. Она любит мрачные замашки, шокирующий поворот сюжета, до боли в ребрах неприятные ощущения, но это слишком. Это слишком даже для нее . Гомес, скорее всего, только бы залился в улыбке, похвалив дочь. Все-таки, не каждый родитель может похвастаться такой диковинкой! Что насчет Пагсли и Вещи — эти двое сделали бы вид, что ничего не слышали. Впрочем, как поступают всегда. А Ларч… Он и говорить-то не умеет, не то, чтоб проявлять эмоции.       Не знала даже Энид. Да, они сдружились, Синклер даже спасла ей жизнь в лесу, когда внезапно обратилась. Удивительно, но факт — Уэнсдей отблагодарила ее за это, хотя могла бы выпалить опечаленную тираду. Казалось, они столько прошли вместе, но, похоже, блондинка узнает об этом когда-нибудь никогда. Знал только Ксавьер.       Она так глупо рассказала ему об этом. Да, по сути, была вынуждена ляпнуть это, отвечая на вопрос. Прекрасно понимая его реакцию, девушка снисходительно относилась к колким фразам: «Ты сломала мне жизнь!», «Уезжай как можно дальше и никогда не возвращайся». Сваливала все на то, что он разнервничался, был возмущен абсурдом сложившихся обстоятельств и ни в какую не желал протянуть ей руку помощи. Но черные кошки скреблись на душе. Торп извинился, тогда, в последний день перед отъездом. Восхитился проявлением некого альтруизма со стороны Аддамс-младшей, подарил ей современную безделушку, которая периодически вибрирует от входящих сообщений. Однако ноющая боль в районе солнечного сплетения не улетучивалась.       Что это? Обида? Но почему, дозвольте спросить, она кинулась спасать его шкуру, закрыла его от стрелы своим плечом? Почему, даже прощаясь с ним, одарила парня незлым взглядом, приняла его подарок? Она. Не. Знала. Современная культура непрошено ворвалась в ее жизнь, перевернула все вверх дном и требовала беспрекословно подчиняться. Стоит ли ей так рисковать, возвращаясь в «Невермор»?

Ведь, задумайтесь, ставки слишком высоки — Уэнсдей может потерять себя.

***

            Час книги заметно выпал из расписания. Мрачная кареглазая героиня несколько раз пыталась сесть за продолжение своего романа, но все попытки написать хотя бы один внятный абзац терпели фиаско. Мусорная корзина, расположенная прямо у ее рабочего стола, заставленного различными статуэтками, заполнена листами, измазанными чернилами. Осенняя хандра была самым творческим ее периодом, сколько Уэнсдей себя помнит. Бывало, взглянешь на улицу, внимательно рассмотришь сгущающиеся тучи на небосводе, вдалеке разглядишь угрюмых прохожих, — вот тебе и вдохновение! Но эта осень была по-особенному другой. Более нервной, тревожной, располагающей к бесконечным срывам. Вещь мягко постукивал фалангами по темному дереву, очевидно, пребывая в недоумении от лица хозяйки. Девушка внимательно изучала линию горизонта. И там не было ни единой тучи.       Плотно запертая дверь вновь оказалась тронута. Пагсли, что частенько стучал в ее комнату ногами, не постеснялся сделать это в седьмой раз за ближайшие пять минут. Испытывать терпение старшей сестры — его любимое развлечение, но, порой, затянутое. Все-таки, она до рассвета могла сидеть как вкопанная, даже не моргая. Вторая правая рука девушки невольно вздрагивает, стоит неугомонному Аддамсу-младшему начать колотить в дверь. Бесцеремонно, бестактно, бес-ко-неч-но. Удары пяткой о дерево сопровождались писклявым мальчишеским голосом, но для сестры все складные реплики отдавались белым шумом. Закатывая глаза, черноволосая героиня, все-таки, встала из-за стола.       Размеренным шагом добираясь до входа в комнату, она лениво отпирает все засовы, прежде чем тонкие девичьи пальцы огибают дверную ручку. Наконец, ей удается расслышать визг брата. — Мама немедленно зовет нас спуститься, — Пагсли едва не падает, когда перестает ощущать точку опоры из-за открывшейся двери. Мальчонка нелепо чертыхнулся под нос, уже поправляя края задравшегося полосатого свитера. — С какой целью? — холодно интересуется Уэнсдей, предпочитая предать лицу более мертвый вид. Такой, чтоб не заподозрили. — Обсудить Хэллоуин, конечно же! Или ты со своими фантастическими тварями уже забылась? — отменное зрение братца следовало подкорректировать в детстве. Аддамс-младший некрасиво указывает пальцем в сторону полной мусора корзины, подкалывая сестру. Он практически никогда не держал в руках книгу, что уж говорить о рукописях. — Передай матушке, что я сейчас спущусь, — коротко бросила девушка, оглядывая комнату. Обдумывала, есть ли варианты вылезти в окно и избежать этого плоского разговора. — А сам проваливай, пока живой.       К счастью, ему долго объяснять не надо. Пагсли с задорной припрыжкой отправился к винтовой лестнице, в то время как его сестра вновь закрыла дверь. Устало прислонившись к дереву лопатками, веки опустились, дозволяя ощутить короткое облегчение. Как будто сотни лет на них держался непосильный груз. Вещь, оказавшийся прямо у ее ног, беспорядочно тыкал пальцем в районе ступни, явно требуя объяснений. — Пожалуйста, забвение, протяни свои руки , — молвила Уэнсдей, наклоняясь. Присев на холодный пол, девушка уставилась на верного друга, чьи пальцы пустились в пляс.       Он допрашивал ее о своем самочувствии, о том, какие мысли посещают голову, почему так тяжело дается написание романа. А ей словно нечего ответить, даже выпалить нежеланную колкость не хватает сил. Просто все внезапно стало таким красочным, таким ярким, что вырви глаз. На горизонте, опять же, ни одной грозовой тучки, жизнь во время осенних каникул все больше напоминает существование, а из поджидающих ее опасностей лишь разговор о предстоящем торжестве. И как она докатилась до такого?       Вяло перебирая ступени под ногами, ей казалось увлекательным вести счет. Третья ступень — и вот она уже чувствует, как спина неприятно выгибается, а лицо становится схоже с камнем. Шестая — хочется взвыть, подобно Энид по ночам, от нежелания участвовать в организации «Ночи всех святых». Девятая — Вещь, наконец, догоняет ее, шумно стуча пальцами. Тринадцатая — перед глазами предстает гостиная. Просторная комната, наполненная светом лишь благодаря окнам во всю стену. Вычищенные витражи в этом доме всегда значили лишь две вещи: готовится праздник или кто-то умер. Третьего не дано.             Мортиша восседала в резном темном кресле, без особого интереса рассматривала свой маникюр. Неизменно острые красные ноготки становились своеобразным аксессуаром, из тех, что подойдут на каждый день. Неподалеку расположился братец, то и дело тряся пухлыми ножками из стороны в сторону. Усидчивость никогда не была его фишкой. Гомес, раскуривая кубинскую сигару, подаренную дядей Фестером, лишь жестом подозвал дочь присесть для предстоящего разговора. И, Владычица, чувство тошноты пришло вместе с ней. Мать долго предавалась речам о том, насколько важен этот праздник для их семьи — тоже, своего рода, традиция. Едва ли не с материнским молоком детишкам давно привили знания о ценностях семейки Аддамс. Затем, что непривычно, отец тоже произнес речь. Плел нечто абсурдное, как показалось дочери, о том, как важно иметь знакомства с влиятельными людьми. Последний раз такие речи звучали перед попыткой ограбления…       Как бы то ни было, черноволосая девушка выслушивала каждую реплику. Многозначительно молчала, изредка кивала, скорее, для вида. В то время, как родители выдавали распоряжения служанкам, делились пожеланиями блюд за званым ужином, Уэнсдей зацепила зоркими глазками список. Написанный от руки, с четкой нумерацией, листок бумаги смиренно покоился на коленях Мортиши. Где-то в правом верхнем углу виднелось предложение: «Список гостей». С каких пор появилась необходимость составлять списки? Разве их разум столь затуманился за время ее отсутствия, что позабылись имена постоянных гостей? — Матушка, — чрезмерно импульсивно вырвалось из девичьих уст. Служанки, что под запись составляли банкетное меню, испуганно оглянулись. Сама же женщина смиренно улыбнулась, вопросительно рассматривая лицо дочери. — Дозволь узнать, с каких пор составляется список гостей на этот праздник? — С тех самых, моя грозовая тучка, — внезапно включился Гомес. — Как семейный бизнес потерпел крах . И, если бы ты проявила каплю внимательности, то услышала бы мои речи. — Я слышала, — девушка гордо подняла подбородок. Как правило, она поступает так в том случае, если говорит чистую правду. Очевидно, отец хотел добавить пару комментариев на этот счет, но мама предпочла взять все в свои руки. — Любовь моя, перестань. Наша дочь обзавелась друзьями в «Неверморе», у нее возрастает потребность в общении со сверстниками. Наверняка Уэнсдей интересуется лишь потому, что хочет мрачно провести время в компании, — оспаривать заявление матери не было интереса. Как минимум, она бы осталась при своем мнении, как максимум — настроение сегодня иное.       Иногда такая загадочная улыбка матери, с которой та передавала исписанный листок, заставляла кровь стынуть в жилах. Технически, «готу с косичками» никогда не доводилось испытывать страх пред своими родителями. Даже когда те показывали фотографии их бурной молодости, а те, поверьте, далеко не радужные. Но в такие моменты хотелось спрятаться, хотелось сбежать как можно дальше, ведь все может обернуться против нее.

«…Селлер, Бальтазар 34. Торп, Винсент 35. Торп, Ксавьер …»