𝔭𝔲𝔭𝔭𝔢𝔱

Ты долго вел против меня игру. Пришла моя очередь стать кукловодом. А тебе — моей марионеткой. Под ребрами — словно затишье перед бурей, хладное сердце бьется ровно, а лицо толстой пленкой покрывает непроницаемое безразличие. Отточенное годами. — Ты пришла, чтобы сдать меня им? Его щенячий взгляд полыхает животным страхом, и тошнота комком подкатывает к горлу от осознания всей пролитой им лжи. Хочется оставить за дверью наивное притворство, оставшись наедине с монстром, что не покидает собственный разум, словно тот стал его тюрьмой. Сдать им? О нет, милый… — Я пришла, чтобы забрать тебя себе, — трещащий от холода голос отскакивает от голых стен временного убежища хайда, эхом отдаваясь в ушных раковинах. Она не должна была найти его, никто не должен был, но он вновь недооценил Уэнсдей. — Ты не сбежишь, — шептала сквозь сжатые зубы, что подрагивали от непережитой обиды, от той, которую так не хотелось показывать. Она стоит поодаль, лишь едва касаясь лопатками незапертой двери, отрезав единственный путь к отступлению. Вопрос застывает на неподвижных губах, а смесь наигранного страха и непонимания плещется в темнеющих глазах Тайлера вместе с бликами от крошечной настольной лампы. — Что это значит? — голос дрожит синхронно со сжатыми в тонкую полоску губами, — что ты собираешься сделать? Усмешка — ее ответ, злорадство, что темными полосами теней ложится на лицо, подобно выбившейся из косички прядке волос. Молчание снедает тишиной, крадется страхом вверх по спине, перебирая своими крючковидными пальцами каждый позвонок. Хочется вжаться в стену, скрыться от черных глаз Уэнсдей, от одного взгляда на которые можно раствориться, утопая в них, будто в приторном яде. — Я ничего не собираюсь делать, — Аддамс глядит в сторону, буравит дырку в надтреснутом стекле закопченного окна. Слышен лишь тихий шепот отстающих часов на стене, покрытой облезшими обоями… …а затем внезапный крик, что раскалывает глухую тишину на части. Тайлер понимает не сразу — крик принадлежит ему самому. Леденящая боль расползается по шее, что-то горькое впитывается в кровь, отравляя своим влиянием, а в голове словно на миг становится пусто, пока мир вокруг идет незримой рябью. — Поправка, — ее слова ввинчиваются в сознание, пронзая голову нестерпимой болью, — Уже сделала. Будто загробный шепот, этот голос утягивает в неизведанную пучину, и перед глазами паутиной виснет черная пелена — не разобрать видимых очертаний. Кажется, комната покачнулась и накренилась, ложась на бок. Кажется, собственные ноги подвели, и тело бесхозным мешком упало наземь, лишенное чувств. — Что ты… со мной сделала? Хрип рваными ошметками слов выплевывается из пересохшего горла, забирая с собой последние силы. Вопросу вторит тишина, разбавленная тихим постукиванием пальцев по полу. Он мог догадаться раньше — должен был догадаться раньше — Аддамс не явилась бы без любимой зверушки. — Отличная работа, Вещь, — ни капли благодарности в голосе, — теперь свободен. Зажатый в пальцах ожившей руки шприц падает, с металлическим звоном катясь по полу прямо к ногам хозяйки. — Стоит отдать должное Торнхилл, — Уэнсдей задумчиво вертит перед собой пустой медицинский прибор, — она весьма любезно оставила мне записи о том, как приручить такого полезного питомца, как ты. Тонкая струйка алой полосой прорезает щеку, сбегает вниз по носу, окрашивая кожу. Кажется, должно быть больно, но, кажется, Галпин не чувствует, словно боль стала чем-то абстрактным. Сознание горит туманом, а собственная кровь на лице заставляет мышцы наливаться яростью, убеждает, молит, стоя на коленях, выпустить его. — Не можешь? — уголок темно-бордовых губ приподнимается кверху в зверском оскале, приправленном издевательской ухмылкой, — встань. И он повинуется. Собирает в кулак остатки расколотых сил, напрягает не принадлежащие себе мышцы и поднимается, едва ли чувствуя ослабшие ноги. — Ты ведь знаешь, — облизывает искусанные губы, чувствуя металлический привкус на языке, — я могу делать что-то и помимо твоих приказов. Приближается, на один шаг сокращая гнетущее расстояние, которое хочется преодолеть по неозвученной, почти постыдной причине, но Уэнсдей остается прикованной к месту. — Я всегда смогу остановить тебя, — старается не замечать тот сделанный в ее сторону шаг, — если захочу. Кончики пальцев покалывает от предвкушения, от одолевшего чувства своего долгожданного превосходства. Отыграться, заставить страдать, чтобы слезы Тайлера смыли ее собственные, непролитые. Складной нож неподъемным грузом оттягивает карман темной толстовки, что скрывает под своим капюшоном знакомые косички. Часы на стене все так же ровно — вперед-назад по кругу с тихим шелестом скачет стрелка, словно приближает судную минуту. В мыслях чертов калейдоскоп, только яркие камушки выцвели, оставив лишь два противоположных оттенка. И кажется, все так просто, всего три слова стоят поперек горла, мешая достичь желанного отмщения. Только три. Перережь себе глотку. В глазах Тайлера смирение, руки повисли вдоль туловища, а взгляд упирается в новую хозяйку, словно знает, что последует вскоре. Галпин знает, что заслужил. — Возьми это, — протягивает парню нож, с неудовольствием замечая, как явно подрагивает рука. Тайлер подходит ближе, и слова сильнее цепляются за стенки горла, хватаются крепче, чтобы ненароком не вылететь наружу. Злость обидной горечью жжет внутренности, а глаза неумолимо щипет от тяжкого выбора. Слабоватый запах заполняет собой легкие ароматом остывшего кофе, чистого хлопка и мятного оттенка знакомого шампуня. Холодные пальцы случайно задевают руку, когда хайд слушается приказа, забирая нож, и Уэнсдей вздрагивает. Чаша весов наконец перешивает, Аддамс молчит — он выиграл. Стоит так близко, что стоит сделать лишь один шаг и выпад, метясь прямо в горло, и она не успеет, не сможет остановить. …а станет ли? Достойный конец — умереть от руки того, кого не можешь убить, ведь скрытые эмоции сжимаются обручем вокруг шеи. — Что ты хочешь? Убить тебя. Чтобы алые капли отрезвили, а запах крови заполнил легкие, вытесняя оттуда твой. Потому что, даже зная твою истинную сущность, я все еще… — Убей меня, — слетает шепот с темно-бордовых губ, пропитанных кислым привкусом неспелой вишни. Убей меня, чтобы я перестала это чувствовать. Она видит, как дрожат его пальцы, как сжимаются вокруг все еще сложенного вдвое острия, но так и остаются без движения. Легкая дрожь рябью идет по лицу, которое кажется ей на пару оттенков бледнее привычного, загорелого цвета. — Уэнсдей… что ты творишь…? — испуг смешивается с вязким отчаянием, заслоняя туманной пеленой взор, — не проси меня об этом, не приказывай. Руки не слушаются его, а по лбу сбегает соленая капля, огибая вздувшуюся вену. Он сопротивляется, сдерживает монстра, что хочет освободиться, и та неуверенность, что стоит в черных глазах Уэнсдей, словно уздечка, которая останавливает рвущуюся наружу сущность. — Ты хочешь не этого, — нож выпадает из ладони, эхом лязгая по кафелю, — если бы хотела, я бы не смог противостоять. Твоя взяла, Тайлер. Ты снова обыграл. Всухую, не оставив мне ни малейшего шанса. — Привязав меня к себе ты допустила одну оплошность, — ботинки шаркают по полу, пока сердце предательски выдает, отчетливо пытаясь разбить в щепки грудную клетку, — теперь я могу улавливать твои намерения. Капелька густой крови медленно сползает по лицу, задерживаясь на треснутой губе хайда, и Уэнсдей едва дышит, не в силах отвести взгляд от этого вида. Он монстр. Монстр, принадлежащий только ей. Монстр, чьи губы она все еще ощущает на своих. Иногда Аддамс вспоминает ароматный привкус холодного кофе и горького шоколада, затерявшийся среди закоулков израненного сознания. Хайд все видит: словно бумажные папки, перебирает ее мысли, считывая каждую эмоцию хозяйки. — Знаешь, — довольная ухмылка растягивает его губы, превращая в плотоядный оскал, — сейчас в твоих намерениях вовсе нет того едва острого ножичка, что ты принесла с собой. — Проверь, — вскидывает подбородок Аддамс, пока контроль над ситуацией утекает, словно песок сквозь пальцы, — он достаточно острый, чтобы вспороть тебе шею. Тихий смех вырывается наружу, неприятным признаком поражения бьет по перепонкам. — Я вижу тебя, Уэнсдей, — Тайлер издевательски наклоняет голову, беспрестанно глядя в смольные радужки, — знаю, чего ты хочешь, и спойлер… это явно не мой хладный труп. Обнаженная правда бьет румянцем по бледным щекам. Сейчас в голове только эти губы, что по какой-то причине оказались так близко, что дыхание Тайлера щекочет кожу на лице. И не ясно, чего хочется больше. …оттолкнуть или податься вперед, еще ближе, еще опаснее. — Сделай это, — на выдохе шепчет Уэнсдей, не особо уверенная в том, что это был приказ, а не жалкая мольба, — сделай то, что видишь в моих мыслях. Кажется, стрелка часов замирает на пожелтевшем циферблате. Кажется, что кругом беззвучная тишь, неподъемным пластом повисшая поперек погруженной во мрак комнаты. И лишь огонь в потемневших глазах, быстрый рывок вперед, к ней, к ее приоткрытым губам вкуса кислой вишни и вина, срывающий подавленный стон. Словно ураган эмоций, срывающий маски безразличия одну за другой, Тайлер обрушивается на нее неистовыми поцелуями, жадными и ненасытными, оставляя на языке металлический привкус соленой крови. Ладони скользят по плечам обжигающими касаниями, от которых не спасает плотная ткань, опускаются ниже, сжимая в тисках тонкую талию. Жарко, глубоко, совсем не так, как впервые. Поцелуй отличается от того, что видением раскрыл ей истинную личность Тайлера, этот же — крышесносный, долгожданный, будто отчаянье, припудренное болью. Пространство вокруг — размытое пятно из смеси серых цветов, пока перед глазами чистое пламя в темных радужках, что накаляет внутренности до невыносимых температур. Стук сердца перемешивается с шумным дыханием, и Уэнсдей чувствует, что падает, летит вниз, роняя выключенную лампу со столика возле кровати. Что-то разбивается… или это привычная непроницаемая маска, что спадает с лица осколками безразличия? Тайлер не спешит, неторопливо просовывает ладони под черную толстовку, и Аддамс готова молиться несуществующему богу, чтобы Галпин не заметил ее легкую дрожь от прикосновений. Но молитвы остаются неуслышанными. Самодовольная улыбка тому свидетельство, а следом за ней очередной затягивающий в омут требовательный поцелуй. — Кажется, я верно истолковал твои желания, — шепчет прямо в покусанные губы. — Ладони холодные, — жалкая ложь не убеждает, — ничего более. — Не сомневаюсь, — его руки ласкают низ живота, подцепляют плотную ткань и тянут вверх. Кажется, убийство хайда пошло слегка не по плану. И вряд ли у Уэнсдей есть запасной, но… может, у Тайлера найдется? Следующими были ее любимые брюки, что кучей ткани расположились на полу вместе с толстовкой и прочим, пока Аддамс не осталась в одном лишь нижнем перед укрощенным монстром. Но если так… тогда почему беззащитной чувствовала себя именно она? — Что прикажешь, хозяйка? — он опирается ладонями на кровать по обе стороны от головы Уэнсдей, и ее взгляд упрямо возвращается к напряженным мышцам рук, что видны из-под коротких рукавов футболки. Но этого мало — ничтожно мало — для нее, и хочется больше. Больше Тайлера, больше обнаженной кожи, и намного меньше его мешающей одежды. — Снимай, — одного слова достаточно, чтобы серая ткань оказалась сброшена на пол. — Если все твои приказы будут такими, — Галпин нагло перехватывает очередной откровенный взгляд, устремленный на его тело, — то я вовсе не против указаний. На задворках сознания мелькает нечто отвлекающее, напоминает о первоначальных намерениях, но Уэнсдей уже не слушает. Бесконечные размышление замирают на миг, пока губы сминаются под напором его поцелуев, а запах заполняет легкие, проникает глубоко под кожу, словно наркотик. И ей снова хочется еще… Слова излишни — Галпин не спрашивает, словно угадывая неозвученные желания, касается оставшихся элементов ткани, стягивая по бедрам. — Все еще хочешь убить меня? — ухмыляется, когда бордовые губы девушки открываются в беззвучном стоне. — Посмотрим… вдруг окажешься полезным, — вновь язвит, но покрасневшие щеки говорят куда откровеннее лживых фраз. Аддамс выгибается в пояснице, чувствуя, как поскрипывает кровать под весом двух разгоряченных тел. Пальцы Тайлера будто знают наизусть, движутся осторожно и неторопливо, заставляя балансировать на грани без возможности наконец упасть. Хочется вскрикнуть, когда он задевает самую чувствительную точку, что специально обходил стороной ранее, но Уэнсдей лишь закусывает губу, подавляя тихий стон. Ты никогда сегодня этого не услышишь. Удивительно, как неудавшееся убийство превратилось в… такое. Вот только Аддамс думает вовсе не об этом, она в принципе не думает, ведь нерушимая плотина наконец дала трещину, выпуская все сокрытые эмоции крышесносным потоком чувств и желаний. Тело не слушается, само подается вперед, навстречу движениям руки Тайлера, игнорируя призывающий остановиться разум. Ладони неосознанно цепляются за спину Галпина и замирают, оставляя наливающиеся алым полукруги от ногтей на его коже, когда мир вокруг перестает существовать на кажущиеся бесконечными мгновения. Остаются лишь горячие пальцы внутри, влажные покусанные губы, припадающие поцелуем к открытой шее, и Уэнсдей чувствует, как удовольствие растекается по каждой клеточке тела, пока она неосознанно сжимает бедрами руку Тайлера. Возможно, собственный хайд — и правда неплохое вложение. — Лучше, чем мое убийство? — будто вновь проникает в не защищенное стенами сознание Тайлер. Широко раскрытыми глазами Уэнсдей глядит вокруг, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что эмоции рядом с ним в очередной раз взяли верх. Она тянется за одеждой, но Галпин опережает, перехватывает тонкие запястья, перекладывая маленькие ладошки себе на обнаженную грудь, и заключает в объятья, полностью шокируя девушку. — Ты что делаешь? — Уэнсдей недовольно шипит, пытаясь вырваться, но… Надо признать, по неизвестной причине, ей это нравится. — Так мне отпустить? — выгибает бровь Тайлер, чувствуя кожей быстрое биение ее неприступного сердца, а Уэнсдей молчит, ведь лгать бесполезно. Лишь немного отстраняется, желая заглянуть в глаза хайда, и находит в них нечто невероятное, что никак не ожидала. С такой теплотой и нежностью смотрели на нее радужки монстра, что Аддамс хотелось стереть из воспоминаний эту картину, что напоминала о том безобидном пареньке из кофейни. Она давно знает, что он вовсе не тот, кем казался, но сейчас… — Уэнсдей, скажи мне… — мягкий голос вырывает из ненужных и чересчур эмоциональных мыслей, — это значило хоть что-нибудь для тебя? Нежность сменяется обеспокоенностью, напрочь стирая образ безжалостного монстра с лица Галпина. — Кажется, ты запутался, кто из нас ведет, — отвечает сбитая с толку Аддамс, забывая, что все еще находится в крепкой хватке его рук, — это я могу задавать вопросы, на которые ты обязан отвечать. Хочется спрятаться за привычной безэмоциональностью, но что-то внутри не поддается, отчаянно желая хоть раз сделать иначе. Открыться на малую часть, позволить себе эту секундную слабость, пока воздух смешан с запахом его тела, а на губах все еще легкий привкус долгих поцелуев. Ароматный кофе и кислая вишня. Абсолютное несочетание, что невозможно по отдельности. — У меня была возможность убить тебя, — шепнула прямо в губы, борясь с желанием сократить это расстояние, — но я не убила. Искушение было слишком велико, но Галпин сделал все за нее, быстро подался вперед, сразу захватывая приоткрытые для него губы со стертой бордовой помадой. На этот раз нежно и чувственно, словно обещание, которое Уэнсдей боялась истолковать неверно. — Знаешь, — выдохнул, на миг отстраняясь с легкой улыбкой, — это самое странное признание в любви, но я и не ожидал от тебя другого.