Rosarium

Ситуация, в которой они оказались, вышла действительно неловкой. Казалось, что даже воздух стал плотнее. — Музей закрыт для посещения. Вывеска висит снаружи, если вы не заметили. — Довольно быстро отойдя от легкого шока, Романо хмуро посмотрел на вторженца. Первая догадка о его появлении здесь была на удивление простой. — Или причина ночного визита — простое воровство? — Нет-нет! — Спохватившись, Фернандес примирительно поднял руки вверх. Антонио не знал, говорит ли семинарист на испанском, поэтому попытался говорить на ломаном немецком. Получалось не очень хорошо, но вполне понятно. — Я журналист, святой отец, хотел попробовать написать статью про этот музей. У вас тут совсем грутсно, если честно с идеями.— Его взгляд бегло осмотрел выбеленные, словно только что после ремонта, стены. А ведь на днях у них был сильный ливень… Тут ведь недавно потоп был. — Я не святой и пока что не отец. Приехали по обмену? — Его рука невольно сжала обмотанный вокруг руки крест. Подобное следовало бы носить на шее — но тогда Ловино чувствовал дискомфорт. Словно на него нацепили ошейник. Взгляд Антонио зацепился за розарий. — Да. Меня зовут Антонио. Я приехал из Испании. Нас отправили сюда от университета на практику. Сказали, что надо учиться брать идеи едва ли не из воздуха. Пытаемся найти какие-нибудь интересные зарисовки для статьи… — Антонио все плел и плел свою паутину лжи, выдумывая себе легенду из воздуха. А Варгас тем временем недоверчиво, внимательно его осматривал. Морщины выступали каждый раз, когда он улыбался. Присмотревшись к рукам, он удивился тому, насколько сильно они были измазолены и покрыты мелкими шрамами, следами от ожогов. Староват он был для студента, да и его лицо он еще помнит. Даже не верится, что то были его одногруппники? Романо не идиот, но он и сам ничего о нем не знает. Так что будет придерживаться версии, которую. сейчас озвучил Антонио. — И можно мне посмотреть? — Закончив, он указал на его руку, сжимающую деревянный крест. Ловино нахмурился, но все же размотал розарий, отдавая в руки вторженца. — Спасибо… — Осторожно взяв, он чуть повертел его, внимательно осматривая. Его опыт в антикварных интрижках не подвел — дубовый, даже не заплесневел за пару столетий! Пропитанный ладаном и маслом — запах от них остается на его руках. — Могу я еще немного осмотреться? — Улыбаясь своей самой доброжелательной улыбкой, он протянул крест обратно. — Только недолго… Я скоро ухожу… — Вернув розарий на его место, он отвернулся обратно к стене, продолжая работать уже не мелком, а кистью, нанося первые тени, цветные пятна. — Вы ведете проповеди? — Антонио усмехнулся, лениво рассматривая стены. В целом, он старался делать вид максимальной заинтересованности, даже в телефоне делал какие-то пометки. — Нет, я еще учусь в семинарии. Мы сегодня встречались, ведь так? — Романо тяжело вздохнул, бросая косой взгляд на учебники. Говорил испанец отвратительно. Так что легенда о том, что он приехал из-за границы перешла в раздел правды. — Да… Мы с друзьями решили зайти, передохнуть. Но задержались дольше, чем планировали. — Фернандес тяжело вздохнул, когда Романо поспешил убрать книги обратно в портфель, бросая недоверчивый взгляд в его сторону. — Верите в бога? — Странный вопрос для священника, но не задать его Романо не мог. — А вы? — Отвечать на этот вопрос Антонио не хотел. Он то может и верил в бога, но вера его была довольно шаткой. — Верю… Иначе бы не посвятил ему свою жизнь. — А разве священникам можно носить обычную одежду и расписывать что-то помимо икон под свет лучины? — Антонио, если честно, встречал достаточно представителей духовенства. И каждый из них хотя бы одевался по-деловому. Хотя бы воротничок надевали под пиджак или рубашку. А он тут стоит и вырисовывает репродукции, одетый как обычный парень его возраста. Кстати, а сколько ему лет? — Я не священник… — Ловино тяжело вздохнул, намечая овал лица. — Христианство не порицает искусство, как и не обязывает меня носить строго определенную одежду все время. В последний день творения Бог сказал: «сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему». Бытие 1:26 . Таким образом — искусство свойственно человеку. Вот только все в пределах разумного. Я не нарушаю ничего сейчас. Назовем это посильной помощью миру. — Исчерпывающе. — Телефон в руках завибрировал. Сообщение от Гилберта. Альбинос был недоволен его ночными гулянками — грозился закрыть дверь. — Уже второй час ночи… Заболтались мы тут… — Уже? — Романо вздрогнул. За работой он и не заметил, как летит время. — Думаю, пора уходить. — Хозяин вернется скоро, так что я останусь пока что. — Потянувшись, Ловино размял затекшие плечи и спину. После принялся собирать свои вещи. — Ты же не думаешь, что я позволю тебе ночью разгуливать одному? Подожду неподалеку, провожу. — Я не маленький, чтобы меня провожали. И сам дойду. — Антонио показалось, или он сейчас фыркнул? А ведь в церкви он выглядел добрее, мягче. Романо и сам не хотел грубить, но поведение этого незнакомца его напрягало. От него исходила скрытая опасность. Словно он выжидал момента, когда сможет напасть. Еще и косился в его сторону постоянно, думая, что итальянец ничего не заметит. Признаться, Романо было не так страшно ходить по темным улочкам одному, нежели в его компании. — Но я настаиваю. Буду ждать. — Отступать Антонио не собирался. Поэтому спешно вышел, оглянувшись по сторонам. Затаиться он решил в соседнем дворе, рассевшись на лавочке. — Что-то интересное я сегодня все-таки узнал… — Довольная ухмылка заиграла на его губах. Сомнений нет — кто-то из тех двоих мог оказаться тем самым, кого он так долго искал. А ведь так легко выдали себя. И зачем ему столько учебников по немецкому? Может, прикрывает своего опального земляка? Романо так уверенно говорил на австрийском диалекте, что Антонио бы поверил, что он тут родился и жил. Но Гилберт все же немец. И если он сказал, что у паренька акцент, то он тоже приезжий. Так же он поймал себя на мысли, что тот неплохо взялся за работу. Пока что неизвестно, что выйдет из всего этого, но он обязательно посмотрит на это потом. Через минут десять-пятнадцать в музей вернулся его владелец, отпуская Романо домой. Мальчишка, прежде чем пойти домой, осмотрелся, нет ли поблизости Антонио. Только после этого решительно зашагал обратно до общежития. Вот только в одиночестве ему идти не позволили. — Небезопасно ходить одному. — Не прошел он и пары домой, как его нагнал Фернандес, равняясь с ним. — Я могу постоять за себя. Не стоит так беспокоиться. — Романо, услышав торопливые шаги за собой, резко обернулся, встречаясь взглядами. — Только не говори, что у вас там есть целый тренировочный зал. — Испанец усмехнулся. — Я еще поговорить хотел… Исповедоваться, так сказать. — Неужели? — Легкая тень удивления промелькнула на его лице. Романо тяжело вздохнул, замедляя шаг. — Я слушаю. Антонио было хотел открыть рот, но слова никак не вязались в его голове. В мыслях все было гораздо проще, чем на деле. — Зайду из далека… Было время в моей жизни, когда я остался совершенно один. Вокруг — никого из близких, только друзья моих родителей, вбивающие мне принятые порядки. Едкое чувство разъедает меня до сих пор. И мне вот интересно. Если господь создал нас по образу и подобию своему, то чувствовать ненависть к своим врагам, желать смерти всем близких тех, кто сделал мне больно… Это нормально? — Вы лишились родителей в юном возрасте? — Романо печально посмотрел на него. Он и сам воспитывался без отца и матери. Первые годы жизни и вовсе в приюте. В ответ он получил робкий кивок. Испанец не так сильно хотел поговорить с кем-то об этом. Ему нужна была ответная реакция. Если он что-то и знал о событиях минувших дней, то непременно выдаст себя. Раскусывать истинные лица за масками людей — один из немногих навыков, которые он довел до совершенства. — Да… Они попали в аварию, так что меня воспитывали друзья моей матери и отца. Более близких нет. -В «К фессалоникийцам» говорится, что: » Чтобы вы ни в чём не поступали с братом своим противозаконно и корыстолюбиво: потому что Господь — мститель за всё это, как и прежде мы говорили вам и свидетельствовали.» Воздасться за все грехи каждому. Вершить судьбы людей может только Господь, ибо он — единственный судья этого мира. Вершить судьбы других людей дано лишь только Богу. Не нам решать, как повернется судьба человека. Не суди сам, и не судим будешь. Вот вы бы смогли отправить человека в тюрьму на долгий срок, понимая, что там он не сможет понять своей ошибки, принять ее и попытаться исправить себя, дабы не свершать ее вновь. Или усадить на электрический стул, прерывая линию его жизни. Убийство — тяжело деяние. И расплата за него будет соответствующей… — Романо говорил спокойно, размерено. А Антонио слушал, не перебивая. Была разумность в его словах. Все же он — будущий священник. Не убей, не навреди, не обмани, не укради. О, Романо, если бы все было так просто… — Но я не могу оставить это просто так. Взять и простить убийцу своих родителей… — Вспоминать это было тяжело. — Можем присесть? — В глаза бросилась автобусная остановка. На ней они и осели. Антонио уже потом только понял, что Ловино спешил в общежитие. Ожидаемая реакция, что он предложит продолжить идти. Но вопреки. Он молчаливо подошел к нему, садясь рядом. — Господи никогда не ошибается в своих деяниях. Я не вашей семьи, не знаю, как вы жили. Но если произошла столь черная линия в их жизни, то Бог воздал. — Голос его стал совсем тихим, в конце он даже зевнул, потирая переносицу. Испанцу даже стало немного стыдно, что он мучает его, но ему нужна была реакция. Или он в самом деле пришел на проповедь? Ведь и в самом деле. Родители Антонио крутили не самые чистые авантюры, так же убивали и обманывали, оставляли людей без гроша. Божья кара настигла их. Если бы на месте семинариста сейчас сидел кто-то другой, то он бы просто прибил бы наглеца. Получается, его родители получили по заслугам? — Но все же они твои мать и отец, — Ловино продолжал. — Поэтому ты и не можешь принять этого. Вы живой человек, чувствовать ненависть столь же нормально и естественно, как и любовь. Но родителей, как бы мы не хотели — уже никогда не встретим… — Ты тоже рос без родителей? Прости, что перебил… — Появилась ниточка, за которую можно было зацепиться. — У меня была семья. — Романо отмахнулся. — Не губи свою душу ради мести. Оставь тех людей, доберись до Рая, где сможешь вновь встретиться со всеми, кого потерял. И последним скажу, что ни одна мать и ни один отец не хотели бы, чтобы их ребенок провел свою жизнь в утолении жажды отомщения. Живи, учись, радуйся этому миру. Ведь для этого тебе дали жизнь? Не так ли? — Так… — Антонио сглотнул. От его слов становилось легче на душе. Он и сам ловил себя на мысли, что преследовать близких итальянцев — это уже край. Но вновь красная пелена застилала его глаза, когда он находил их очередного друга, любовника, внебрачного ребенка. — Если захотите еще поговорить, то приходите на службу. Отец Томас очень умный человек — расскажет больше меня, даст добрый совет. — Романо, потянувшись, встал. — А теперь я вынужден идти. — Давай на ты, хорошо, я все же не настолько старый? — Антонио усмехнулся, поднимаясь следом. Остаток пути они провели в тишине, мерно шагая по ночным улочкам. Такой маленький, с виду не больше двадцати пяти, а смог поселить в его голове мысль о том, что все происходящее — было правильно. А он, значится, просто заплутавшая в темно лесу овца? Нет, Антонио, прекрати. Ты просто расчувствовался перед начитанным мальчишкой — и только. Он уже встал на этот тернистый путь. И пути обратно для него уже нет. — Сколько ты учился здесь? — Вот уже виднелось общежитие. Близилось время, когда им нужно будет расходиться. — Три года. Меня сразу перевели на второй курс, а после еще год я перепрыгнул. Вот как-то так и получается. — Вспоминая учебные года, пролетевшие столь быстро, на его губах промелькнула легкая улыбка. Это было так давно… — Вау, то есть ты обогнал своих одногруппников. У вас же сложно учиться. Насколько я знаю, греческий и латынь вы изучаете еще с первого курса. Не хочешь ли ты сказать, что знал их и до прихода в семинарию? — Я рос в католической семье, учился при церкви. Так что ничего удивительного в том, что я говорю на греческом и латыни. Главное начать, а дальше становилась легче. — Не думал стать переводчиком? — На это Романо только снисходительно улыбнулся. — Встретимся в церкви, Антонио. На этом их прогулка была окончена. Ловино поспешил домой, а Фернандес только проводил его взглядом, обдумывая услышанное за день. Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам…

(Мф. 7. 7-9)